Земля по имени Поценье

Камни и волки

В том краю, где река Цна медленно поворачивает на север, а леса стоят стеной, есть место, которое не сразу и найдёшь. Говорят, что туда ведут не тропы, а сама тишина. Здесь жил старец Симеон. Никто уже не упомнит, откуда он пришёл — из беглых ли, из монастырских ли послушников, но только облюбовал он глухую чащобу близ села Троицкая Вихляйка. И были у него два камня. Один — большой, плоский, на котором он становился на молитву, когда заря ещё только брезжила над оврагами, а туман лежал по низинам, как молоко. Другой — поменьше, с округлым боком, и служил он старцу изголовьем. Ложился Симеон на голую землю, клал голову на камень и спал чутким звериным сном, ибо не искал покоя, а искал истины.
Воду брал из родника, что бил из-под корней старого дуба. И была вода та холодна до ломоты в зубах, но чиста — ни одна соринка не держалась в ней, словно сам Господь процедил её сквозь свои ладони. Люди стороной обходили его келью. Не потому, что боялись — нет, в те годы лес был ещё полон зверья, и всякого можно было встретить. Но чувствовали: есть в том старце что-то не от мира сего. Глаза его — светлые, немигающие — смотрели сквозь тебя, будто видели за спиной невидимое. А если он говорил, слова падали тяжело, как камни, и каждый потом носил их в себе, не мог забыть.
Но самое дивное — и самое страшное — было не в том. Грибники, ходившие в лес за опёнками и груздями, рассказывали, что видели старца Симеона окружённым волками. Серые звери сидели вокруг него полукругом, положив морды на лапы, и смотрели на него жёлтыми глазами. А он сидел на своём камне, и рука его — иссохшая, с длинными пальцами — лежала на голове ближнего волка. И не было в том звере ни злобы, ни страха. Было послушание.
— Что же он, святой? — спрашивали люди.
— Святой, — отвечали другие и крестились.
А старец не считал себя святым. Он говорил, что звери — твари Божьи и понимают то, что человек разучил: язык без слов, веру без догмата. Волки, мол, знают, что смерть — это не конец, а переход, и потому не боятся. И сам он смотрел на смерть спокойно, как на соседку, которая зайдёт, когда придёт срок.
И пришёл срок. В один из дней — было ли то лето или уже осень, никто не запомнил, — старец не вышел на молитву. Лес молчал. А к вечеру по округе пошёл слух: в лесу стоит вой. Не один волк выл, не стая — выла вся земля. Вой поднимался от земли к небу, и небо отвечало ему низким гулом. Бабы плакали, мужики крестились и запирали ставни. Так продолжалось три ночи.
На четвёртый день смельчаки пошли в чащобу. Нашли келью пустой. Старца не было, только камни его остались. А волки сидели вокруг — серые, молчаливые. И когда люди приблизились, звери расступились, пропуская их к камням, но не уходили. Смотрели. И долго ещё потом, говорят, можно было встретить в тех местах одинокого волка, который шёл по тропе, не спеша, и не боялся человека.
Теперь на том месте — купальня. Священники освятили источники, и люди приходят за водой. Но старики шепчут: если подойти к камню в сумерки и приложить ухо к холодному боку, можно услышать глухой, далёкий стук. Будто кто-то внутри земли молится. Или бьётся сердце. А волки ушли. Но, говорят, иногда зимней ночью, когда месяц висит низко и чернит тени, в лесу раздаётся вой — долгий, печальный, словно звери всё ещё ждут своего старца.

Провалившийся храм

Село Перкино стоит на берегу озера, которое зовут Святым. Вода в нём тёмная, глубокая, и дна не достать. Даже в засуху не мелеет, даже в лютый мороз не замерзает до конца — посередине остаётся чёрная полынья, пар идёт, как из печной трубы. И есть поверье: под той водой лежит церковь.
Давно это было. Ещё при первых поселенцах поставили храм на самом берегу, на высоком мысу. Красивый был храм, с голубыми куполами и звонницей, и звон его далеко разносился над лугами. Служили в нём батюшки строгие, молебны служили, крестили, отпевали. И всё было ладно, да только заметили люди: каждый год после весеннего половодья церковь словно бы оседает. Стены дают трещины, двери перекашивает, и пол под ногами начинает дышать.
— Не на том месте ставили, — шептали старики. — Здесь земля не держит.
А кто-то говорил иное: будто бы один из строителей, когда закладывали фундамент, нашёл в земле старый языческий камень, с выбитыми на нём знаками. Камень тот велел утопить в озере, но нечистая сила, мол, не приняла дара и стала мстить. Как бы то ни было, однажды ночью — а была та ночь глухая, безлунная — над озером поднялся гул. Земля вздрогнула, загудела, и там, где стояла церковь, разверзлась чёрная пасть. Храм ушёл вниз целиком, со всеми иконами, колоколами и утварью. Говорят, даже свечи не погасли в тот миг — так и опустились в глубину горящими.
Наутро на месте церкви лежала воронка, наполненная мутной водой. А через день воронка стала ровным озером, и берега его оплыли, и трава поднялась зелёная, и никто бы и не подумал, что здесь что-то было, если бы не звон. Потому что иногда — особенно перед большими праздниками или перед бедой — из-под воды раздаётся колокольный звон. Глухой, протяжный, словно вода натянута, как кожа на бубне, и кто-то бьёт в неё изнутри. Одни говорят: это батюшка отпевает утопленников. Другие: это ангелы стерегут святыню, чтобы не досталась она лихому человеку. А третьи — самые старые, самые молчаливые — знают: храм не провалился, а ушёл. Сам ушёл. Потому что земля тамбовская, чернозёмная, не держит того, что построено без веры. Или с верой, но не той.
В Перкино теперь церковь новая, светлая. Но каждый год на Крещение приходят люди на озеро, смотрят в чёрную воду и слушают тишину. И если прильнуть ухом к самому льду, то в тишине той можно различить медленный, тяжёлый вздох. Будто там, в глубине, открываются царские врата.

Мамонтова пустынь

Есть в Сосновских лесах место, которое даже вековые сосны обходят стороной. Не то чтобы обходят — растут, да не так буйно, а поляна там ровная, светлая, и трава на ней мягкая, как шёлк. И если долго стоять на той поляне, начинаешь слышать собственное сердце. Это Мамонтова пустынь.
В далёком семнадцатом веке, когда ещё и села-то на Цне были редки, пришёл сюда соловецкий инок Мамонт. Говорят, был он из опальных, шёл пешком с самого Белого моря, нёс в котомке образ и медный крест. Место здесь увидел, пал на колени и сказал: «Здесь Господь». Поставил келью, выкопал колодец. И потянулись к нему люди — за словом, за молитвой, за простым человеческим участием. А он был молчалив. Вставал затемно, молился до первых лучей, потом брал топор и рубил часовню. Часовню срубил — маленькую, крепкую, с одним окошком на восток. В ней и служил. И так тихо служил, что слышно было только, как свечи потрескивают.
А потом пришла беда. Набег ли, пожар ли — неведомо. Говорят, Мамонта убили, а обитель сожгли. Но память о нём осталась. И место это стало почитаться. Монахи снова приходили, ставили кельи, возвели потом и каменную церковь. Пустынь росла, богатела, принимала богомольцев со всей губернии. Но вот что странно: сколько ни строили, сколько ни обновляли, а та самая первая, срубленная Мамонтом часовня, не горела. Несколько раз вокруг всё выгорало дотла, а часовня стояла — чёрная от копоти, но целая. И колодец его не иссякал. Даже в самые засушливые годы, когда Цна мелела так, что рыба гибла, в Мамонтовом колодце вода стояла по самый край, холодная, с привкусом железа и какой-то нездешней свежести.
После революции пустынь закрыли. Монахов разогнали, церковь взорвали, колокола сбросили. Говорят, последнего игумена расстреляли прямо у колодца, и долго потом вода была красной. Но даже тогда, в безбожные годы, люди тайком ходили на поляну. Молились на старый пень, где, по преданию, стоял Мамонт. И знали: место держит.
Сейчас от пустыни остались руины. Кирпич порос мхом, фундаменты затянуло чертополохом. Но поляна всё так же светла, и если прийти на заре, когда солнце только начинает золотить верхушки сосен, можно почувствовать незримое присутствие. Будто кто-то стоит рядом, дышит в затылок, но не пугает, а охраняет. Мамонтова пустынь жива. Не камнями — памятью. И той тишиной, которую человек, однажды здесь побывав, уносит в себе на всю жизнь, как тайну.

Корни

Посёлок Сосновка стоит на речке, которую назвали Сосновочкой. Вода в ней неторопливая, тёмная от сосновой хвои, и пахнет смолой даже в половодье. Имя своё речка и село получили от лесов, что стеной стояли по берегам. Сосны были такие высокие, что, говорят, в ясный зимний день крестьяне из дальних деревень видели их верхушки и шли на них, как на маяк. Но самое главное предание — не о лесе, а о людях, что пришли сюда первыми.
Было это, сказывают, в те годы, когда на Рязанщине запахло бедой: то ли барская воля стала вовсе невмоготу, то ли земля выродилась, то ли просто душа просила простора. Собрались несколько семей, ночью, тайно, перешли Оку, двинулись на юго-восток, в дикое поле. Шли долго, не оглядываясь. Иные падали от усталости, иные хотели повернуть назад, но старшие говорили: «Там, где сосны достают до неба, там и наша земля».
И дошли. Увидели речку, берега, поросшие вековым лесом, и сказали: «Здесь станем». Первыми были, по преданию, рязанские крестьяне — беглые, вольные, с твёрдым нравом. Поставили избы, расчистили пашню, и пошла жизнь. А назвали поселение по речке — Сосновка.
Но есть в том предании и тёмная нота. Говорят, что когда первые поселенцы рубили лес под пашню, наткнулись они на старый дуб, на котором висели языческие ленты и лоскуты. И под дубом тем лежал камень, а на камне — выдолбленная чаша, полная проросшего зерна. Значит, были здесь люди до них. Кто — неизвестно. Может, мордва, может, какая иная древняя кровь. Но ушли те люди или слились с пришлыми — история умалчивает. Только с той поры, говорят, водится в Сосновке странная особенность: люди здесь коренные — упрямые, не склонные к покорности, но и не жестокие. И в каждом доме, будь то крестьянская изба или купеческий особняк, непременно найдётся старый, тёмный от времени образ, перед которым теплится лампада. И если спросить, откуда образ, ответят: «От дедов. А деды — от тех, кто с Рязани пришёл». А камень тот с чашей, говорят, зарыли под порогом первой церкви. Чтобы не было раздора между старой землёй и новой. Чтобы корни переплелись.

Блаженный Федор Дереха

В послевоенные годы, когда жизнь входила в колею, а раны ещё кровоточили, по деревням Сосновского района ходил человек. Звали его Фёдор Титовский, а прозвали — Дереха. Был он босой и в лохмотьях даже в зимнюю стужу. Лицом худ, бородат, глаза светлые, быстрые, и всегда, даже в самый ясный день, глядел он так, будто видел за солнцем что-то ещё. Юродивым его считали. Или блаженным — как кто понимал.
Он не просил милостыни настойчиво, как другие. Подойдёт к калитке, постоит, посмотрит в глаза, скажет одно слово — и уйдёт. А слово то иногда оказывалось пророческим. Кому скажет: «Готовь гроб» — через неделю тот умирал. Кому: «Не ходи сегодня в лес» — сходил, да назад не вернулся. Но чаще говорил Фёдор доброе, негромкое: «Живите, люди, живите» — и от его слов на душе становилось легче, как будто кто-то снял с плеч тяжёлый мешок. Бабы его подкармливали, мужики иногда ругали, но никто не гнал. Потому что чувствовали: не простой это человек, отмеченный. А иные и вовсе верили, что он — воплощение того самого старца Симеона, вернувшегося в мир по какой-то неведомой нужде.
Жил Фёдор где придётся. Мог в овине заночевать, мог под открытым небом. Зимой, рассказывали, ляжет на снег, а утром встанет, и снег под ним не растает, и сам он розовый, тёплый. Не брал он ни денег, ни одежды новой. Один раз надели на него валенки, так он через реку перешёл, валенки снял, поставил на берегу и пошёл дальше босиком. Валенки потом три дня лежали — никто не брал, боялись.
Умер Фёдор Дереха в начале шестидесятых. Говорят, ушёл в лес и не вернулся. Искали его, но нашли только через месяц — сидящим под сосной, прислонившись спиной к стволу, и лицо его было спокойно, и руки сложены на груди, и вокруг — ни снега, ни наста, будто земля под ним оттаяла. Похоронили его на деревенском погосте. Но могилу эту до сих пор знают. И если кто заболеет неведомой хворью или тоска заест, идут к Фёдору, просят. И помогает. Или кажется, что помогает — но ведь кажется тоже от сердца. А в народе до сих пор ходит поверье: пока жива память о блаженном, до тех пор и земля наша держится. Потому что юродивый — это как свеча перед иконой: не сам светит, но указывает на Свет.

Стенка на стенку

Село Атманов Угол стоит на высоком берегу Цны. Место открытое, ветреное, и люди здесь живут под стать ветру — широкие, громкие, с крепкой костью и крепкой душой. И есть у них обычай, который помнят с самого основания села — с тысяча шестьсот сорок восьмого года, как гласит молва.
Каждый год, в престольный праздник Успения Пресвятой Богородицы, сходились мужики двух концов села на льду реки или на выгоне, становились друг против друга, и начиналось то, что одни называли потехой, другие — молодечеством, третьи — судом божьим. Правила были строгие, как закон. Лежачего не бить. Сзади не ударить. Подножку не ставить. В рукавицу — камешек не прятать. И биться только грудь в грудь, стенка на стенку, пока одна из сторон не побежит.
Кровь лилась, зубы летели, рёбра трещали. Но злобы не было. Потому что бились не из ненависти, а из удали. Из того древнего, языческого ещё чувства, когда человеку нужно измерить свою силу не с врагом, а с самим собой, с землёй, с родом. Старики говорили: «Бой — это молитва. Только не словами, а телом». И был в этом обычае особый ритуал. Перед боем шли в церковь, ставили свечи, просили благословения. Потом выходили на поле, строились, и самый старый, самый уважаемый мужик выходил вперёд и кричал:
— Готовы?
— Готовы! — ревела стена.
— С Богом!
И стены сшибались. После боя, когда исход уже был ясен, победители помогали побеждённым подняться, обтирали снегом разбитые лица, вели в кабак или к общему столу. И было это «замирение» — самое главное. Потому что, помирившись, люди становились сильнее. И вражда, которая могла бы разделить село надвое, уходила в землю, как талая вода.

Теперь этот обычай возродили. Приезжают на Атманов Угол со всей России, смотрят, дивятся. Но настоящие старики качают головами: не то, говорят, не тот дух. Раньше-то бились не для камер, не для гостей — для себя. И чувствовали в том бою не просто силу, а судьбу.
И есть поверье: пока в Атмановом Углу сходятся стенка на стенку, пока мужики меряются силой и потом вместе пьют чай из одного чайника, — до тех пор не угаснет в Сосновской земле главное: память о том, что человек должен быть цельным. И что в кулачном бою, как ни странно, учишься не бить, а мириться.

Лесные кольца

В Галдымском лесничестве есть место, которого даже старые охотники побаиваются. Идут там овраги — широкие, пологие, но не просто овраги, а кольцевые. Словно кто-то гигантским циркулем провёл по земле несколько концентрических дуг, и лес растёт по этим дугам, и тропы, если идти по ним, сворачивают не туда, куда надо, а всё по кругу. Говорят, что это место нечистое. Или, напротив, — святое, но такое, куда простому человеку соваться не следует.

В народе их называют «ведьмиными кольцами». И ходит о них несколько поверий.
Одни говорят: в давние времена здесь собирались колдуны, чертили круг, вызывали силу. И земля запомнила тот круг, и теперь всякий, кто в него войдёт, теряет счёт времени. Зайдёшь на час — выйдешь через сутки. Или вообще не выйдешь, если душа нечиста. Другие утверждают иное: это древние могильники, курганы, которые со временем осели и превратились в ровные валы. И души тех, кто там лежит, не хотят покоя, бродят по кругу, и живым с ними не по пути. А третьи — самые мудрые — говорят: нет там ни колдунов, ни курганов. Просто земля дышит. И в тех местах, где дыхание её выходит наружу, образуются такие кольцевые складки, и лес растёт не вверх, а вширь, и птицы там не поют, и зверь обходит стороной. Потому что место это — граница. Между миром видимым и невидимым.
Есть одна история про лесника, который забрёл в эти кольца в сумерках. И вышел только через три дня, а когда его нашли, он сидел на пеньке и улыбался, а в глазах у него было что-то такое, отчего баба его потом крестилась и плакала. На вопросы он не отвечал. А через год умер. И перед смертью сказал только одно: «Там тихо. Там совсем тихо». С тех пор в Галдымский лес без нужды не ходят. А если и ходят — кланяются на четыре стороны, просят прощения у земли и уходят до темноты. Потому что не всякую тайну человеку знать положено. Иная тайна должна оставаться в лесу, среди сосен и оврагов, где её хранят старые корни и палая листва.

Эпилог

Земля Сосновского района — это не просто поля, реки и сёла на карте. Это место, где легенды не умирают, а продолжают жить в родниках, в камнях, в обычаях и в памяти людей. И если слушать внимательно, можно услышать, как под суетой дня струится тихий, глубокий голос этой земли. Голос старца Симеона, который до сих пор молится на своём камне. Голос колоколов, ушедших на дно Святого озера. Голос блаженного Фёдора, который бродит по деревням и шепчет: «Живите, люди, живите». Голос кулачного боя, в котором учишься не столько силе, сколько примирению. И голос лесных колец, напоминающих, что мир не исчерпывается тем, что мы видим. И пока есть кому эти голоса слушать и передавать дальше — жива и сама земля. Чёрная, тяжёлая, полная корней и тайн. Тамбовская. Сосновская. Поценье.