Глава первая. Дом на Солянке

ВНИМАНИЕ: сцены курения и употребления спиртных напитков являются необходимой частью художественного замысла.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Глава первая. Дом на Солянке


Солянка в шесть вечера — это еще не ночь, но уже и не день. Свет какой-то обманчивый, он вымывает цвета, делает лица прохожих плоскими, будто их наспех нарисовали на картонках и пустили по тротуару. Машины у светофора стоят плотно, как стадо, дышат выхлопом, и в этом воздухе, прокуренном и солоноватом, уже проступает тоскливое, холодное. Осень...

Дом, который был нужен Ярославу, стоял над легендарными подземельями, такой же серый, как и все вокруг, но с какой-то особенной, неприятной основательностью. Еще дореволюционный, перестроенный, надстроенный, с аляповатой лепниной на третьем этаже, которая теперь напоминала не украшение, а шрам. Дом, который помнил Хитровку — не ту, про которую пишут в глянцевых статьях о «колорите», а настоящую: с ночлежками, с «Каторгой» в Подкопае, с тем, от чего у нормального человека кровь стынет в жилах. Ярослав чувствовал это нутром, хотя был человеком сугубо прагматичным, из тех, кто не верит ни в гороскопы, ни в домовых. Просто здесь воняло иначе, чем в соседних дворах. Здесь воняло сырой штукатуркой, мочой из подворотни и еще чем-то кислым, тленным — запахом старой, прогнившей древесины, которая когда-то была дубовой.

Квартиру ему нашла Нюрка, знакомая риелтор, шепотом, с оглядкой: «Хороший вариант, Славик, без альтернативы, за наличку. Хозяева в Израиль уехали, только документы оформить боятся — наследство, говорят, тяжелое. А ты мужик здоровый, тебе не страшно».

Страшно не было. Но было тоскливо. Тоскливо от того, что тридцать семь лет, что развод уже как два года, а привыкнуть к пустоте в однокомнатной на Юго-Западе так и не получилось. Тоскливо от того, что работа в охранном предприятии «Стрелец» — сиди в будке у торгового центра, смотри на усталые лица. Ему казалось, что переезд сюда, в самое сердце старой Москвы, в двух шагах от Яузских ворот, встряхнет его. Разомнет кости.

Ключ подходил к замку с трудом, будто нехотя. Дверь была старая, филенчатая, крашеная масляной краской, пупырчатой, как кожа мертвеца. В прихожей пахло запустением, махоркой и еще чем-то кислым — точно таким же, как во дворе. Ярослав включил свет. Лампочка под потолком моргнула раз, другой и загорелась ровным, тусклым светом, высветив длинный коридор. Стены были оклеены газетами — старыми, «Правдой» еще семидесятых годов. Лица космонавтов, съезды партии, статьи о надоях — все это пожелтело, кое-где отстало, открывая глубокие трещины в штукатурке.

Квартира была большая. Метров семьдесят, не меньше. Три комнаты анфиладой, как в барском особняке, только печи заложены, потолки низкие (наверное, потом опустили), а полы в коридоре были метлахской плиткой — мелкой, с узором, который давно стерся в бессмысленные пятна. В дальней комнате, той, что окнами во двор, он остановился.

Здесь было пусто. На подоконнике пузырилась старая рассохшаяся краска. Ржавая батарея отопления — «гармошка», намертво прикручена к стояку. Ярослав подошел к окну. Двор внизу казался дном стакана. Напротив, в окнах соседнего крыла, горел желтый свет, кто-то двигался, жил своей нормальной жизнью, ставил чайник, включал телевизор. Здесь же тишина стояла такая плотная, что закладывало уши.

Он уже хотел выйти из комнаты, когда услышал звук. Сначала подумал, что это трубы гудят — старый дом, своя система. Но звук был другой. Не металлический. Тяжелый, влажный. Будто кто-то, находясь прямо под полом, глубоко и надрывно вздохнул. Не то стон, не то сдерживаемый кашель человека, у которого сил нет даже на то, чтобы кашлять.

— Есть кто? — спросил Ярослав в пустоту. Голос прозвучал глупо и звонко.

Вздох повторился. Теперь яснее. Он шел не из-под пола, не из-за стены. Казалось, звук исходит из угла комнаты, где пол чуть просел, образуя неглубокую вмятину. На пожелтевших газетах, которыми были оклеены стены, в этом углу не было ни статей, ни портретов генсеков. Там был темный, маслянистый квадрат — место, где когда-то висела икона или фотография. Бумага вокруг него обгорела, но не от огня, а так, будто время горело здесь особенно медленно и мучительно.

Он подошел ближе, присел на корточки. Пахнуло вдруг не махоркой и тленом, а чем-то резким, живым — потом, немытым телом, дешевым самогоном и страхом. Этот запах ударил в ноздри такой физической силой, что у него заслезились глаза, и в уголке рта собралась горькая слюна. Он отшатнулся, уперся спиной в холодную батарею.

— Ну уж нет, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я сюда жить приехал... Не бояться.

Он выпрямился, достал сигарету, но прикурить не успел. В коридоре, там, где висел старый электрический счетчик, что-то щелкнуло. Потом еще раз. И свет начал медленно гаснуть. Не отключился рывком, а угасал, как в диммере, сужая круг. В полной темноте (последняя лампочка погасла в прихожей) Ярослав услышал, как открылась и тихо, еле слышно скрипнула входная дверь. Посыпалась штукатурка. Хотя он точно помнил, что запирал дверь на оба замка и накинул цепочку.

Сквозняк потянул из прихожей по коридору, шевеля газеты на стенах. Они шелестели, как сухая кожа, и сквозь этот шелест пробивался шепот. Нечеловеческий, хриплый, но разборчивый. Шепот, казалось, шел изо всех щелей сразу — из-под плинтусов, из трещин в потолке, из ржавых труб.

— Сла-а-абак... — выдохнул голос. — Таких Хитровка... жрала... за милую душу.

Ярослав сидел на корточках в углу комнаты, чувствуя, как ледяной паркет вытягивает тепло из ног. Сигарета выпала из пальцев. Рациональный, спокойный мужчина, которого даже на Кавказе не пробило, вдруг ощутил себя мальчишкой, запертым в склепе.

— Кто здесь? — спросил он, и голос его сел до шепота.

Вместо ответа из прихожей донесся тяжелый, шаркающий шаг. Кто-то волочил ноги по метлахской плитке, приближаясь к анфиладе. И вместе с шагами нарастал тот самый запах — беспросветной, многолетней, въевшейся в поры нищеты.

Ярослав судорожно нащупал в кармане зажигалку, чиркнул. Огонек выхватил из темноты дверной проем. В проеме никого не было. Но прямо перед ним, на уровне лица, в воздухе висела старая, истлевшая фуфайка. Она была пустой, болталась на невидимых плечах, и из ее рукавов свисали грязные, скрюченные тени вместо рук. Фуфайка шевельнулась, приблизилась, и он увидел лицо — не лицо даже, а провал, черную дыру, в которой угадывался рот.

— Будешь приносить мне выпить, — прохрипело из дыры. — Тогда пущу... А то быстро тут кончишься. Навсегда.

Пламя зажигалки лизнуло пальцы, он вздрогнул, выронил ее, и темнота сомкнулась, став вязкой, плотной, как смола. Он больше не чувствовал стен, не чувствовал пола. Только этот запах и этот голос, который теперь шептал прямо в ухо, путая слова матерщины с молитвой, торга с проклятиями. Так пахло дно. Дно города, которое столетие назад сместилось сюда, в эти стены, и не собиралось уходить ни в какую другую реальность, потому что эта, нынешняя, казалась ему самым лакомым куском. Здесь было что отнять. Здесь было что поделить.

Где-то за стенкой, в соседней квартире, зазвонил телефон. Сначала по-старинному, механическим звонком, а потом перешел в обычную трель мобильного. Кто-то проснулся, зашаркал тапками, взял трубку. Мир живых существовал где-то рядом, в шаге отсюда, но Ярослав вдруг понял, что этот шаг ему теперь не сделать. Потому что Хитровка, старая, проклятая, бездонная, пришла за ним не как за свидетелем, а как за жильцом.

В темноте зашуршали газеты. Кто-то, невидимый, начал медленно ползти по стене, царапая штукатурку, и в этом звуке было что-то древнее, звериное, не знающее ни пощады, ни срока давности.

— Не бойся, мил-человек, — послышался вдруг тихий женский голос. — Он не такой грозный, как хочет показаться. Табачком угости... А то замерзать тут с тобой будем.