В сумраке мглистом. 12. Рыдалов

Вдруг открылась дверь из кабинета рядом с Башкиным, и оттуда вышел Рыдалов - мужчина тридцати трех лет, высокий, крепкий, одетый в светлый костюм, в белой рубашке под пиджаком, с галстуком, в движениях и в положении высоко поднятой головы, во взгляде чувствовалась сила и уверенность; убирая с открытого выдающегося  вперед  лба прядь спадающих волос, по привычке, он в знак несогласия указательным пальцем быстро-быстро зачеркал по воздуху; в выражении мужественного лица, до этой минуты беспристрастного, появилась фанатическая одухотворенность, преобразившая его: расширенные, больше обычного, зрачки, поднятые к верху черные широкие брови, упрямый круглой формы с ямкой посередине подбородок, крупный нос, придававшие неброской красоте особое значение, делали его похожим на героев революции.

Он был директором школы.

Рыдалов в моменты сильного душевного волнения, когда он был готов обнять весь мир, как член коммунистической партии, отождествлял  себя с готовой идеей, а именно – идеей сострадания к человечеству, но и грозящего пальчиком, как будто в поучение, дескать, так делать нельзя, а делать надо так. Нечто подобное произошло и сейчас, то есть, если не обнять мир, то какое-то подобие порыва, стремления и еще чего-то, что не передать словами, было. Остальное, связанное с пальчиком, тоже было.
 
В свое время он отдался ей со всем безумием верующего, весь, без остатка. Но однажды понял, что совершает ошибку. (Хотел хорошо жить!) И душа уже не трепетала и не рвалась, пока он исполнял партийный долг. Он был честен, поэтому воспринял это как перерождение, как предательство. Теперь "радость побед", если она была, омрачалась приступами временами охватывающего страха,  который проявлялся в излишней нервозности, появившейся у него с недавних пор. Для себя он объяснял перемену в настроении, произошедшую в нем, ожиданием неотвратимой расплаты, подобно домоклову мечу, нависшей над ним, с того момента, как он был облечен высоким доверием партии (и не оправдал его).

Закономерным результатом такого состояния могло быть только чувство вины, поэтому и фальшивил.

«Ничего, скоро будешь рыдать», - зло думал о нем Башкин и шел в своих рассуждениях еще дальше, считая, что тот будет уничтожен «своим коммунизмом».
 
Из-за спины Рыдалова выглядывала Наталья Андреевна, надув бордовые губки и нетерпеливо подергивая плечиками.
 
-Зинаида Павловна, опять вы со своими теориями. Я вас уже, кажется, предупреждал, - сказал он.

-Предупреждали. Больше не буду, Петр Иванович, - извиняясь, не преминула подтвердить его слова Зинаида Павловна, и в этом чувствовалась скорей издевка, чем искреннее раскаяние, на которое, конечно же, рассчитывал Рыдалов, так как хотел казаться строгим, ну, и, конечно же, справедливым.

-Ну, что вы. Как ребенок! – прощая ее за некоторую фамильярность, именно так он объяснял ее вызывающее поведение, с досадой произнес директор.

Зинаида Павловна, видимо, согласившись с тем, что она, как ребенок, опустила голову. Она не впервые высказывала вредные мысли, которые втягивали в дискуссию весь педагогический коллектив, и, по мнению Рыдалова, отвлекали учителей от решения насущных проблем школы, а Рыдалов не раз делал ей замечания, поэтому реакция на его замечания была одной и той же: она опускала голову. У кого она переняла это? Так опустить голову! Чтоб смотреть в пол и, в то же время, исподтишка бросать взгляды направо и налево! Засунь она палец в рот – получился бы законченный портрет ученицы, которой все сходит с рук: и опоздание на урок, и невинные беседы с соседкой по парте, в то время как учитель, все больше и больше распаляясь, иногда срываясь на крик, нередко взахлеб объясняет новый материал. Скорее всего, это ее опыт, еще той юной девушки.

После минутной паузы, когда женщины, которые минуту назад радовались случаю, который им предоставила Зинаида Павловна, чтобы высказаться, не обязательно на тему, заданную их коллегою, а для того, чтобы просто поупражняться в артикуляции, а теперь смотрели на нее с осуждением, Рыдалов сообщил:
-Товарищи, умер Матяш. Сегодня похороны.

Его слова были восприняты, как гром среди ясного дня.

-Как!? – одновременно воскликнули учительницы, застыв с открытыми ртами и поднятыми бровями, у кого их не было, или они выгорели, те навели их косметическим карандашом.

Известие о смерти Матяша стало для всех полной неожиданностью. «Я его недавно видел», - мелькнуло у Башкина в голове.

-Сергей Юрьевич, - позвал его Рыдалов.

-Я его недавно видел, - сказал Башкин.

-Сергей Юрьевич! Вы меня слышите? – повторил Рыдалов с некоторым раздражением.

-Слышу, - сказал тот и повернул голову в его сторону.

-После уроков с Виктором Василевичем будете дежурить у гроба. Знаете, где старый клуб? Виктор Васильевич знает. Так вот, приходите туда на двенадцать.

-От чего он? – спросил директора Башкин, как будто имеет значение, от чего умирают.

Рыдалов не стал отвечать ему, повернулся к нему спиной и вышел из учительской.

В спину его спросили:
-Его уже привезли?

-Еще нет, - сказал тот уже из коридора.

-Второй, - прошептала Зинаида Павловна.

-Зинаида Павловна, сколько можно? – возмутилась Лариса Ивановна, заподозрив, что та, возможно, этой смерти хочет дать свое объяснение, в свете своей глупой теории, которую только что изложила перед учителями.

«Почему второй? - подумал Башкин. – Если Матяш второй, то кто первый. Что? Еще кто-то умер?»

Слабое дребезжание школьного звонка, призывающего к служению благородному делу воспитания подрастающего поколения, заставило Башкина с неохотой покинуть учительскую. Он тяжело вздохнул и пошел на урок.