Рассказ

Иван Петрович Полосухин сидел на веранде и с необычайным усердием рассматривал обыкновенный стакан с чаем. Чай был густой, цвета конской гривы, и в нем плавал лимонный ломтик, похожий на маленькое заходящее солнце.
— А ведь я, Николай Степаныч, по-настоящему жить хочу! — вдруг звонко, по-мальчишески воскликнул он.
Доктор, дремавший в качалке с раскрытым томом медицинского вестника на коленях, вздрогнул и поправил пенсне.
— Опять вы за свое, голубчик? Что же вам мешает? Воздух чистый, караси в пруду клюют, супруга ваша, Наталья де Вальдемаровна, третьего дня варенье из крыжовника сварила… Прозрачное, как янтарь!
— Варенье — это консервы, доктор! — Полосухин вскочил и заходил по скрипучим доскам. — И караси — это тоже своего рода чиновники, у них всё по распорядку: червяк, крючок, сковородка. А я хочу… я хочу конем по полю! Чтобы ветер свистел в ушах, чтобы ни одной мысли о завтрашнем рапорте! Вы понимаете? Ощутить себя не винтиком в канцелярии, а частью этой огромной, нелепой, пахнущей сеном и грозой вселенной!
Он остановился у перил и жадно вдохнул запах мокрой сирени.
— Вот смотрю я на ласточек, — продолжал он тише, — они ведь не думают о выслуге лет. Летают себе, кричат… А мы? Мы обложились салфеточками, вышитыми крестиком, и боимся лишний раз громко засмеяться, чтобы соседи не подумали чего.
Доктор вздохнул, снял пенсне и принялся протирать его полой халата.
— Оно конечно, ласточкой быть приятно, — рассудительно заметил он. — Но у ласточки, батенька, нет ревматизма и необходимости платить по счетам в бакалейную лавку. Жизнь в чистом виде, без салфеточек — штука острая, как бритва. Вы вот попробуйте босиком по росе пройтись — красиво в стихах, а на деле — насморк и ломота в костях.
Полосухин не слушал. Он смотрел, как за садом, над синим лесом, медленно поднимается огромная, тяжелая туча. В ней ворчало, копилось электричество.
— А я пройдусь! — упрямо сказал Иван Петрович. — Вот прямо сейчас сниму штиблеты и пойду. Пусть насморк, пусть ломота! Зато я буду знать, что я — это я, а не приложение к письменному столу.
В этот момент из дома донесся мерный, сухой стук ножа о доску: Наталья де Вальдемаровна крошила лук для вечерней окрошки. Этот звук был таким домашним, таким неоспоримым и вечным, что Иван Петрович невольно посмотрел на свои шнурки. Они были завязаны туго, аккуратным двойным бантом.
Он постоял минуту, слушая, как гром подбирается ближе, и тихо сел обратно к столу.
— Чай-то остыл, — пробормотал он, осторожно пододвигая к себе блюдце с вареньем. — Совсем холодный.
— Ничего, — отозвался доктор, снова закрывая глаза. — Зато полезно для нервов. В нашем климате, Иван Петрович, только холодный чай и спасает от лишних порывов.
На террасу упала первая тяжелая капля дождя, звонко щелкнув по пустому стакану.