6 начал 7 пустот. Глава 3 ч1

Шесть начал семи пустот. Глава 3. Предательство времени песков. Часть 1

Сын повторял путь отца, который тот совершил в поисках забвения. Вот только этот мальчик искал иного, он искал нового смысла, ведь племя его было попрано, семья погибла и даже одежда стала бременем и была сброшена в толщи океана.

Новый край, до сих ему не ведомый, открывал свои песчаные просторы. Следуя пути под небесами юноша искал прибежища.

Когда же это произошло? Где это случилось? Кто же это был?

Группа охотников дрожа и что-то хлопоча сопротивлялась давлению зверя, который должен был стать их добычей. Ни копья, ни камни хищнику были не страшны. Казалось, тщетное сопротивление только забавляло людоеда. И вот он делает шаг и люди отступают. И вот он заносит лапу и деревянные копья испускают жалобный треск.

Оазис, что давал приют и насыщение норовил изъять плату за спасённые жизни в прошлом.

Шорох донёсшийся с кустов прервал атаку зверя, обрушив настроение, он явно не желал делить добычу ни с собратом, ни с чужаком.

Шорох, как спасительное увещевание, бросал кость надежды людям, которые сейчас находились в пропасти отчаяния. Самый старый из охотников заголосил:

— Будь то подкрепление, свежо и готово к бою поможем собратья кем бы ни были они! Будь же зверь щиты поставим тот час же на изготовку и уползаем подобно черепахе. А нежели дитя неразумное или плутовка несмышлёная — ступаем в спину и во чтобы то не стало пори зверя мечом, коли копьём, грызи зубами, но не отпускай — его лапы опаснее хвоста.

Но то что появилось удивило люд. Не зверь то был и не дитя, а парень ногой в чём только мать его в мир этот привела. Пока солдаты приходили в чувство, сверкнув жадно зелёными глазами полосатое чудовище прыгнуло на путника со всей яростью и злобой признавая в нём врага.

Безмолвно, без упрёка, злости, страха или сожаления взор свой парень перевёл на животину, зверь пал. Пытаясь разодрать себе морду хищник пытался сделать вдох, но всё напрасно.

«Это твоя природа. Я не сержусь. Ты прав во всём, к чему лежало твоё сердце. Судить тебя я не могу. Прости за это и усни.»

Получив соблаговоление лёгкие зверя заполнил такой желанный вдох. Воздух был столь чистым. Лёгким дурманом второй жадный вдох заслал взор. Сделав третье дыхательное движение, в темноте и радости хищный кот уснул, вот только больше не урча.

— Друг, мы благодарны за спасение! Назови себя. Будь гостем. Ты жизнь спас не абы кому, я тот чью мудрость возвышают. И коль согласен, будь мне братом, раздели второе моё рожденье.

Мужчина протянул путнику руку в знак согласия и примирения.

«Твой язык мне чужд, ясность в нём лишь для тебя. Но раз в руке твоей нет оружия, приму её как приглашение.»

Чужак прибыл в селение людей, которое отныне станет его домом. Человек спасённый как мог озаботился едой, питьём, убранством. К вечерним празднествам спаситель выглядел ничем не хуже местных господ.

— Отец! Вы переходите границы. Почём мы знаем что человек этот не злодей? А вдруг проклятие на неё или чума?!

— Мой сын... Ты болен? Пьян? К чему твои увещевания? Ты видел сам, он спаситель твоего отца. Прибегнув к глупостям и наказанию мы лишь разозлим святые небеса. Войдя в наш дом, несчастий не случилось. И впредь уйми свою гордыню и язык, ведь не того страшишься о ком ты говоришь.

Отправив сына за вином отец лишь горько вздыхал себя коря ведь воспитание наследника было зазря. Яд змеи и глупость овцы в словах юнца лишь усугублялись, а мудрости корень требовал воды познания.

«Болван. Оболтус. Ну как же так? И сколько мне отмеряно не будет впрок, чтобы сына поставить вперёд себя и людям дать правителя взамен.»

Ук блуждал в просторнейших пенатах пытаясь осознать смысл огромных скал, служивших сводами строения.

— Спаситель! Ты как здесь оказался? Прислуга вовсе распустилась? И подле никого? Прости, меня, и раз уж так повернули небеса, удели старику время коль не жаль, присядь.

Сев за стол лицом к лицу. Два разных поколения. Одно, язык другого не поймёт. Старик же молвит к Уку как к истцу. Без раскаяния, только полон сожалений.

«Старик, как глубоки твои морщины. Поди отец таком же мог бы стать. Как жаль что твои увещевания не смогут до меня достать.»

Размахивая руками, порой смеясь. И хмурясь становясь старее. В беседе со стеной-спасителем, старик праздновал второе день рождения.

Не надо людям понимания, жалости или ответов на вопросы. Поговорить, раскаяться, почувствовать что они вовсе не отбросы. Есть те кому они важны и приятные в общении. Ведь седина их волос не ведает в сожалений. А жизнь прошла, и борозды на лице расскажут как грешна душа.

После бесед, с новым другом до самого утра, к нему старик приставил сперва врача, затем свиту из учёных. Ведь не может быть нем названый брат и лучший друг царя.

***

Новый царь, сменил царя через года.

Оболтус, сел на трон вместо мудреца. Вторя велению отошедшего отца весь двор принял его брата, чужака, как регента переросшего дитя.

Но прошли сытые лета и молодой правитель воссел на троне своего отца: обида за заботу, зависть к доброте, неспособность мириться с жизнью человека — всё что таилось когда-то в темноте стало предметом общественного достояния. Инициатива порицалась, ведь она не от правителя снизошла. А необходимость вставала предметом спора. Разгул неповиновения встречали копья и кнуты.

— Правитель, ваша воля. Коли будет соблаговоление из казны выдать вознаграждение, слугам за очистку оросительных канав.

— Очистку того, что чистить я не дозволял? Платить за чужие распоряжения? Покинь меня и не приходи, до получения разрешения.

— Но с песками придёт и их собрат...

— Правителю не гоже учиться в черни уходи, пока твой путь не свернул на острые штыки.

— Ваша милость! Уж позвольте, дядя вас не...

— Уймись! Что вы всё скулите? То что мой отец пригрел шакала вам покоя не даёт? Правитель я. Я — солнце ваше! Я — спаситель! Убирайся прочь, пока ваша свора не лишилась своих голов.

— Правитель, голод у порога! Покройте вы мелочные расходы, на работы. Царь сохрани поля!

— Мелочи оставлю вам, как прокажённые орёте. Хотя знаешь... Будет всем наукой... Мятежника схватите. В петлю его. К воротам привяжите. Пусть видят все как оно бывает и что стаёт с теми кто царю мелочами досаждает.

Тот, кто хранил народ от голода и смуты был вывешен всем на показ. Министр полей-хлевов закончил путь свой не лучше уличных псов.

***

Пересохшие каналы, увядшие поля. Но пустота городам не страшна! Под давлением песка и жара солнца обильно родились там мёртвые тела.

«Провал! Ну что за наказание? И как же так? Мне благоволят ведь сами небеса!»

В пустом, тёмном, зловещем доме бродил правитель в поисках слуги. В городе, где жатвой стали люди, сыскать крохи пропитания, ставало задачей выживания. Сухой ветер разносил песок по дому принося смятение. Казалось души из полей пришли спросить за отобранные жизни виновника торжества безвременных прощаний.

«Проклятие? Вот оно! Но кто посмел? Годами этот город служил опорой защищал от бед. Его строил с песка и камня в старину ещё мой дед. И чтобы всех... вот так да разом... Где же притаилась та зараза? Проклясть мог нас лишь один, не-вер-ный! Отец привёл несчастье в дом! Седой дурак! Услышав зов небес я точно знаю, вот наш враг!»

Собрав народ, царь провозглашал как заклинание. Поставив всё на свои места, он дал народу увещевание: «Наш народ страдает от проклятия! И в этом всём его вина!»

Не вкушая пищи несколько недель, нося одежду скромного покроя явился тот, кто чужаком остался в умах простого люда, теперь владел он словом, обычаи принял, кому мог, тому по силам помогал. Но неведомо толпе прощение, горячие сердца требовали закончить все ниспосланные мучения. И раз омыв кровью чужака, поля тот час дадут еды... 

До времени того Ука почитали, поклон чеканили ему и люд и знать. За просьбой, предвещанием или увещевая все полагались на мудрость брата усопшего царя.

Но вот небольшое отклонение, спустя десятилетия, прожив полвека в этом поселении — ни лысины или седого власа, морщины или хромоты. Пережив чуть ли не целое поколение, чужак был ближе к юнцам по силе и уму. Порождая видом своим слухи, зависть и негодование бессмертный становился мишенью для толпы.

Миг, и вот Ук на коленях. К смерти приготовлен тот, кто был спасителем, опорой и вдохновением. Но где все те что были благодарны? Кого земля, кого дурман, забрал их умы, слово и их покров, что мог бы дать защиту и спасенье.

Голодные голоса становились громче.
Палаш был занесён.
Царёк смеялся найдя спасение, отпущение своих собственных грехов.
 
— Колдун! Последние слова?

— Я помню увещевание старика...

— Отец был глуп, его извещение слушает земля! Тебе пора к нему, наговоритесь вдоволь!

«Крови колдуна!» — До чего же громко скандирует измождённая толпа.

Преклонившись пред судьбой Ук ждал исполнения приговора, обронив слезу за каждого достойного мужа, коих он знал не много, но даже так, был рад воспоминаниям.

Палаш, подгоняемый толпой, опускался к шее жертвы. Какая же та цена, которую город готов был заплатить за снятие наваждения? Как легко прощаться с чужой жизнью, не имея связей с ней и отношения.

Это было предательство. Старых устоев, законов, совести.

Чем ближе орудие преступления становилось к жертве, тем больше оно ржавело. Через секунду палаш превратился в пыль... затем палач... царь... ликующие люди... Успели ли они осознать всю ту неизбежность погибели? Конечно же нет, ведь это была милосердная смерть. Из всего люда будто моментально исчезла жизнь. Их тела высохли и развеялись по ветру.

Они стали едины со своими мёртвыми родными.

Солнце нечаянно зажгло деревянный эшафот. Огонь начал распространяться по домам, но никому уже не было до этого никакого дела. Имущество хозяев последовало за ними превращаясь в прах.

Спустя какое-то время Ук открыл глаза. Вокруг него был только песок и одинокие каменные стены.

— Какой чудесный сон.

Мужчина поднялся с колен. Привал был окончен.

— Пора продолжить своё странствие. Спасибо, за гостеприимство.

Мужчина поклонился с благодарностью оглядываясь на некогда знакомые пейзажи. Теперь Ук обладал несметными богатствами: вспоминания, знания, опыт, у него было много друзей и приятная одежда простого кроя — всё это он заберёт с собой.

Выходя за ворота города мужчина уже придавался радости споров со своим старым другом, который когда-то давно дал ему кров.