Прыщик и Лев Толстой

Есть полузабытое слово «отрочество». Это – переход от детства к юности. От этого слова веет Львом Толстым, книжной пылью и восковыми свечами, сиренью и чем-то еще... Учительницей: она поправляет «о'трочество». Я ей не верю. Мне больше нравится «отро'чество». Рок. От рока. Отрекаться. Отрo'чь монастырь.

В том далёком отрочестве, лет в одиннадцать-двенадцать, у меня на носу вскочил прыщик. Сначала он был маленький и безобидный. Я взяла у мамы пудру и заштукатурила нос как следует. Но он оказался какой-то мертвый и другого цвета. Пришлось смыть.

Через неделю прыщик оформился, округлился. Сам по себе он был вполне даже привлекательный, но почему-то очень меня злил. Самое плохое было в местоположении этого прыщика – ровно посредине лица, как раз по центру моего не слишком правильного и чуть скошенного на сторону носа. Так что я объявила ему войну.

Но характер у прыща был героический. Он рос и не сдавался ни на иглоукалывания, ни на прижигания лосьонами и спиртом. Зато нос начал уступать и изменил конфигурацию. Раньше он был чуть курносым, а теперь появилась легкая горбинка, но не благородная, как у красавиц-горянок, а какая-то уродская, словно я боксом занималась.

Мне захотелось заболеть и  не ходить в школу. Чтобы никто не видел моего позора и преступного малодушия в проигранной войне против наглого прыща. И я заболела. Несильно так, а как раз, чтобы остаться дома из-за температуры.

Тут-то и пришел на помощь Лев Толстой. Вот кто умел так умел себя не любить! Я вчитывалась в страдания Николеньки и узнавала себя – мечтательницу и фантазерку, потихоньку тщеславную,  застенчивую до тупости, иногда добрую, иногда жестокую, и всегда одинокую. Вглядываясь в зеркало-предателя, я старалась увидеть в  себе хоть что-нибудь достойное восхищения. И не находила. Тогда, подражая Толстому, я решила разобраться детально.

Я взяла белый лист и карандаш и стала срисовывать с зеркала то, что я в нем видела. Сначала я думала, что это просто: овал, горизонталь глаз посередине. Вертикаль носа оказалась размытой: тени выдавали его неправильность.  Губы тоже ускользали: чуть нажмешь на карандаш, и вот уже строгость линии, которой у меня и в помине нет. По-настоящему радовали глаза: сколько там всего интересного... рисунок радужки, блики, тени белка. И глаза зажили своей отдельной жизнью на лице. Прямо по Гоголю!

Волосы схематично повисли над бровями. Они скучные. К тому же пачкаются от жира. Вряд ли княжна Марья  подвивала челку и подкрашивала ресницы. Вот я на кого похожа! Красивые серые задумчивые глаза. И математику не понимаю тоже. Были ли у нее прыщики? Конечно, были.

Мама говорит, что они у всех в моем возрасте. Ей легко говорить из своей взрослой, гордой красоты. Но я-то в ужасной подростковой бесформенности и невнятности. Как назло, температура упала, значит, завтра придется идти в школу. С этой ужасной блямбой.

И тогда я сделала то, что мне было категорически запрещено мамой. Я  выдавила этот злосчастный прыщик прямо на предательское зеркало. Всё! И пусть будет то, что будет. Хоть общее заражение крови, только бы не видеть больше это безобразие!

А назавтра… Я поняла, что победила.  Отвратительная нашлепка все еще торчала посреди носа, но побурела, съежилась и как-то сникла. Конечно, вид еще тот. Я бы с удовольствием посидела еще недельку дома вместе с закомплексованной княжной Марьей и неуклюжим Пьером, и неоконченным, затертым резинкой до дыр автопортретом. Но все хорошее кончается.

И даже рубец от прыщика в конце концов  стерся. Правда, детская курносость не вернулась. Тогда я еще не знала, что злосчастный прыщик был моим пропуском в «туманную» и грустную юность.