Соль земли

 «ВЫ — СОЛЬ ЗЕМЛИ, — СЛОВА ИИСУСА УЧЕНИКАМ, — ИМЕЙТЕ В СЕБЕ СОЛЬ, И МИР ИМЕЙТЕ МЕЖДУ СОБОЮ».

Соль земли — значит самая суть, душа народа, это лучшие люди, добрые, надежные, это те, кто трудится в поте лица, не жалея сил ради процветания человечества, те, кто придает жизни смысл и стремится к миру.
Таким человеком был мой папа, и я расскажу вам о нём.

ПОЧТИ РОВЕСНИК 20-ГО ВЕКА

Мой папа, Иван Андреевич Прохоров, родился при царе Николае II, пережил революцию, НЭП (новая экономическая политика), гражданскую войну, сталинские репрессии. Учился только на отлично: и в церковно-приходской школе, и в гимназии, и в Московском институте инженеров транспорта (МИИТ). И работал он тоже только отлично, о чем свидетельствуют многочисленные награды. Он жил только по совести, помогая всем, кому нужна была его помощь, не жалея себя для семьи, друзей и страны. Он умел радоваться жизни, как никто другой, и при этом радовал других, заражая их своим оптимизмом. Его жизнь — это эхо целой эпохи со всеми ее парадоксами.
Итак, 1902 год. Ещё только начало нового двадцатого века. Что происходит в мире? Чем замечателен этот далекий от нас год?
Англичане «открыли» гормоны, достигли южного магнитного полюса на краю Антарктиды, «отец» ядерной физики Резерфорд сформулировал закон радиоактивных превращений, Лондон отмечает сорокалетие своего метро. В США в 1902 году нейрохирург Кушинг начинает исследования гипофиза, в Чикаго образована Американская автомобильная ассоциация, в Детройте выпущен первый автомобиль марки «Кадиллак». Во Франции в 1902 году супруги Кюри получили первый радий, Шарль Пате открыл в Париже киноиндустрию. В Дании  Паульсен изобрел дуговой генератор для беспроволочного телеграфа. В Египте состоялось открытие Асуанской плотины.
Зато в России в 1902 году была отменена смертная казнь! Ура! И в этом самом гуманном году Российской истории в селе Большое Лаврово Тамбовской губернии в дружной крестьянской семье Прохоровых у Пелагеи Харитоновны и Андрея Агафоновича 12 сентября (25 сентября по новому стилю) родился седьмой сын. Назвали Иваном. Это мой добрый папа. Может быть, мой папа и вырос таким дружелюбным и добродетельным, потому что родился в добрый год!?
Андрей Прохоров (мой дедушка) — гончар, знатный мастер своего дела, из глины умел делать всё, что только возможно сделать из глины, даже тонкие-тонкие длинные-длинные трубы. Про его изделия говорили «ювелирная работа», а про него — «золотые руки». Конкурентов не было. На ярмарках весь товар уходил нарасхват. Было много выгодных заказов. К дедушке покупатели приезжали даже издалека. Семья была работящей, жизнь — счастливой, сытой и стабильной. Да еще и земли было, хоть отбавляй. Ведь до революции по закону на каждого новорожденного мальчика выделялся участок земли, причем, если младенец не выживал, землю назад не забирали. А в этой семье — мальчик за мальчиком: семь мальчишек! Земля для крестьянина — хлеб, а много земли — хлеб с маслом.
Казалось, что безмятежной жизни в труде и согласии не будет конца. Ни что не предвещало трагедии. Но холера тут как тут. Вот она, уже свирепствует в селе, беспощадно косит и больших и маленьких. Вот она уже и в доме Прохоровых. Умирает глава семьи, кормилец, заботливый и надежный. Как пережить такое?! Но мать не имеет права падать духом, она обязана думать о детях. И Пелагея, как хороший мужик, впрягается в крестьянскую лямку и тянет ее за двоих. Дети, конечно, помогают изо всех сил. Жизнь постепенно налаживается.
Это теперь мужики говорят: «Избы-то горят, да что-то бабы запаздывают»… А тогда и «горящие избы», и «скачущие кони» — удел многих женщин из русских селений. Но это минутные подвиги. А вот одной вырастить, выучить и «вывести в люди» стольких детей — это пожизненный подвиг моей незабвенной бабушки Пелагеи.
Светлая ей память.

УЧЕНЬЕ - СВЕТ

Учился Иван Прохоров, как и все дети в семье, в Лавровской церковно-приходской школе. Он проявлял недюжинные способности, очень быстро освоил всю школьную программу, прочитал все книги из школьной библиотеки, выучил все молитвы. Вот только с церковным пением не все удавалось: медведь на ухо наступил.
Учительница, молодая интеллигентная женщина, умная и добрая, по итогам первого же года обучения перевела Ваню в выпускной четвертый класс, в котором уже учился его старший брат Харитон. Но священник, преподававший в школе Закон Божий, посчитал унизительным для старшего брата учиться вместе с младшим. Он перевел Ванечку к детям третьего года обучения.
Сердобольная учительница заботилась о Ване, своём лучшем ученике, и, когда он получил документ об окончании школы, повезла его в город Козлов в гимназию. Там учительница, на всякий случай, подала документы во все учебные заведения, куда брали детей после четырехлетнего обучения, в том числе и в государственную гимназию, и в частную. Ванечка сдал везде все экзамены на отлично. Учительница выбрала государственную гимназию. Ежегодно туда принимали одного ученика «из народа». Ваня оказался этим счастливчиком. Ему купили красивую гимназическую форму и фуражку, но отличника не пропустили в храм наук, так как на нём не было галош. Откуда же в деревне знать про галоши? Это была привилегия обеспеченных городских. Оплошность была срочно исправлена учительницей, и новоиспеченный гимназист Иван Прохоров, сдав свои новенькие галоши в гардероб, с замиранием сердца вошёл в класс. Мечты сбываются!
Папа рассказывал, что он чувствовал себя абсолютно счастливым человеком все годы обучения в гимназии. Никаких комплексов не было у деревенского паренька среди детей из дворянских, буржуазных и прочих богатых семей. Он чувствовал себя в классе, как рыба в воде, потому что всегда первым решал задачи, лучше всех писал сочинения, быстрее всех осваивал иностранные языки (немецкий, французский, греческий, латынь).
Одноклассники никогда не издевались над его деревенским происхождением, над его бедностью. Они по-своему любили скромного простодушного Ваню, который всем давал списывать домашние задания, решал за полкласса контрольные работы, подсказывал на уроках и экзаменах, в общем, многим облегчал «нелегкую» гимназическую жизнь.
В 1917 году пятнадцатилетний Иван Прохоров на отлично окончил гимназию и поступил в Воронежский медицинский институт.
Все шло хорошо, пока была теория, а когда студентов привели в морг и показали трупы, Иван — в глубоком обмороке. И не он один. Преподаватели утешали: поначалу так бывает, привыкните. Во второй раз в морге история повторилась, с той только разницей, что в обморок упал один Иван. Его опять утешали: привыкнешь, все привыкают. Но он не привык ни на третий, ни на четвертый, ни на пятый раз. Пришлось покинуть это учебное заведение. Вот так бесславно закончились мечты о бескорыстном служении человечеству на поприще медицины, о спасении людей и продлении жизни на земле.
У папы был бесценный дар: он умел быть счастливым, несмотря ни на какие превратности судьбы. Он считал себя везучим человеком, и говорил, что удача всегда сопутствует ему. Я очень любила слушать его рассказы об этом.

Я - СЧАСТЛИВЧИК

Яблочный спас

Кто бы что ни говорил про суровую долю, которая выпала моему поколению (революция, гражданская война, голод, раскулачивание, отечественная война, восстановление разрушенного хозяйства) я все равно всегда заявляю, что я — счастливчик.
Еще бы! Судьба бережет меня, как зеницу ока. Мое везение началось с детства. Я, деревенский мальчишка, сирота, задолго до революции поступил в городскую гимназию и закончил ее с отличием. «Счастливчик», — говорили про меня. Но сам я до поры до времени этого не осознавал. После окончания гимназии мальчишки из класса уговорили меня поехать с ними в Ростов-на-Дону поступать в институт. Я-то, конечно, поступил, а они — нет. Не хотелось одному оставаться в чужом городе, решил вместе с ними вернуться домой. Неожиданно поезд резко сбавил скорость и пополз как черепаха.
Увидев яблочные плантации, мы спрыгнули на землю, чтобы сорвать по паре тройке яблок и заглушить голод, но увлеклись. Сначала набили полные карманы, потом стали запихивать яблоки за пазуху. Мы не сомневались, что легко догоним наш поезд, потому что мы бегаем очень быстро, а он движется очень медленно.
Вдруг уши заложило от безумного грохота и крика. Это землетрясение? Но почему-то оно только на рельсах. Там, где минуту назад стоял наш поезд, теперь два поезда, и оба всмятку. Кто-то вовремя не перевел железнодорожные стрелки, и по тем же рельсам навстречу нашему поезду на огромной скорости мчался товарный. Картина страшная. Погибли все, кроме нас троих. Жара, а у меня мороз по коже и только одна мысль: «Я — счастливчик!»
Вечером, когда добравшись, наконец-то, до дома, я выкладывал из всех карманов спасительные яблоки, мама сказала: «Яблоки очень кстати. Сегодня же православный праздник Преображение Спасителя нашего Иисуса Христа, яблочный спас по-народному».

Между двух огней

Сумасшедшие революционные годы. У каждого своя правда, за которую одни готовы умереть, а другие — убивать. Белые, красные, зеленые (это те, кто против всех) — мясорубка не на живот, а на смерть. И я, восемнадцатилетний мальчишка, не ведая что творю, попал в самое пекло, мало понимая, что происходит.
Вы, конечно, знаете, что наши корни в Тамбовской губернии. А вот знаете ли вы, что она была одной из самых богатых в России? И не мудрено, ведь наш чернозем до сих пор считается лучшим в мире. И сейчас, как и раньше, говорят: «Воткни палку в тамбовскую землю, на палке розы расцветут». Урожаи огромные. Торговали и в России, и за рубежом. Крестьяне привыкли к сытой жизни. Бедняками были только махровые лодыри и пьяницы.
После революции продавать урожай запретили. В стране объявили продразверстку (продовольственную разверстку). Огромную часть урожая государство конфисковывало. Крестьяне подтягивали пояса все туже и туже, а конфисковывали все больше и больше. Недовольство росло. Мужики бунтовали, объединились в Союз трудового крестьянства, который возглавил начальник милиции Антонов (в прошлом эсер). Сначала крестьяне выступали только против продразверстки, но когда бунтовщиков стали беспощадно расстреливать, крестьянский союз выдвинул еще два лозунга: «Долой диктатуру пролетариата» и «Власть учредительному собранию». Это уже не просто бунт, это переворот. Ленин направил на Тамбовщину вместе с армией своего лучшего кадра: Железного Феликса. Борьба была не на живот, а на смерть. А тут еще и засуха. Неурожай. Повсеместный голод.
Продовольственные бригады ходят по избам и забирают почти целиком скудные урожаи. Люди просят оставить хотя бы столько, сколько нужно для семенного фонда и чтобы самим прокормиться до нового урожая. Но у продовольственных бригад план. Не выполнят — им не сдобровать. Ситуация накаляется с каждым днем. Мужики бегут к Антонову, чтобы уничтожать большевиков. В Союзе Крестьян уже больше 40 тысяч: там и крестьяне, и эсеры, и все недовольные властью.
На борьбу с «антоновщиной» был направлен военный гений Тухачевский с указанием за месяц подавить Тамбовский бунт. И он подавил. Только не за месяц, а за 2 года.
В каждой деревне брали в заложники самых крепких мужиков, беременных женщин, многодетных матерей и детей. Если через два часа с помощью оставшихся крестьян склады оружия и антоновцы не были обнаружены, то заложников расстреливали и брали новых еще на два часа. И так до тех пор, пока кто-нибудь не выдерживал инквизиции и выдавал партизан-антоновцев, рискуя быть убитым ими. Чтобы прекратили брать крестьян в заложники, антоновцы стали брать в заложники и расстреливать продотрядовцев. И всё это происходило на фоне гражданской войны: с юга шел Мамонтов, с запада — Деникин.
Я варился в этом котле, мало чего понимая, до тех пор, пока меня самого не отправили в деревню в составе продотряда на продразверстку.
По избам изымать урожай ходили втроём. Посылали тех, кто к крестьянству не имел отношения. Это чтобы жалости к крестьянам не было, чтобы относились к ним, как к врагам, обрекающим пролетариат на голодную смерть. Двое ребят со мной были из рабочих. Я недавно окончил железнодорожный техникум и пришел работать на сортировочную станцию. Про меня знали, что я был гимназистом, а глубже не капнули. И так ясно. Разве крестьянский сын мог учиться в гимназии? Мужики смотрели на нас волками. Бабы плакали. Мы, свято веря, что крестьяне выкарабкаются как-нибудь, а городские погибнут, забирали почти весь урожай. Но когда мы пришли в избу, где нищета зашкаливала, детей не сосчитать, беременная хозяйка похожа на печеное серое яблоко, а на изможденном лице хозяина такое вселенское отчаяние, что мороз по коже, я не выдержал и решил, что мы не вправе лишать этих несчастных людей их скудного урожая. Я, крестьянский сын, прекрасно понимал, что им едва-едва хватит пшеницы, чтобы не умереть с голоду до нового урожая и провести весной посевную.
Я поклялся своим товарищам, что конфискация урожая здесь равносильна расстрелу этой многодетной семьи, что до весны они точно не доживут, умрут с голоду, и их смерть будет целиком на нашей совести. Как ни странно, парни согласились со мной, и мы уже собирались уходить с пустыми руками, но тут прибежал хозяйский пацан и сообщил, что в деревню вернулись антоновцы и ищут продотряды.
Хозяин, видно, помнил, что долг платежом красен, и хотел нас всех троих спрятать. Но рабочие парни испугались, что станут живой мишенью в четырех стенах, когда сюда придут бунтовщики, решили бежать из деревни, лесом пробираться к городу, отстреливаясь в крайнем случае. У них было оружие, а у меня нет. Я остался. Хозяин спрятал меня на чердаке.
Антоновцы, зайдя в избу и увидев нетронутый урожай, сделали вывод, что продотряд сюда не успел добраться. Кто же подумает, что продотрядовцы способны на жалость? Кто поверит, что рабочие могут позаботиться о крестьянах?
На следующий день — опять мне не судьба покинуть этот дом. Хозяин рассказал, что в деревню вошли красноармейцы, будут мстить за погибший продотряд и разворованную с подводы «продразверстку». Оказалось, что солдаты уже ходят по домам, берут заложников, которых будут потом расстреливать, если крестьяне не выдадут места, где прячутся антоновцы и где находится оружие.
Я понял, что мне не отмыться. В любом случае меня поставят к стенке. А если найдут меня на чердаке, то и хозяина расстреляют. Это было началом конца. Но хозяин кинул мне какие-то лохмотья, велел быстро переодеться и лезть на печку, где уже копошились разновозрастные дети. Только он успел мне сказать: «Ты мой старшенький сынок Ванятка, тебе 15 лет, ты дурачок», красноармейцы уже тут как тут. Дети плачут, кричат (видно, уже обучены, знают, что надо делать), и я им подвываю. Долго, значит тщательно, обследовали чердак, и подвал. Ничего не нашли. А главное, что в заложники никого из нас не взяли. Оказалось, что как раз накануне сверху спустили приказ, по которому нельзя больше брать в заложники детей, беременных и многодетных матерей, а потом их расстреливать. Сутки я провел на печке. Хозяин кормил меня вместе со всей семьей. Он рассказал мне, что обоих парней, которые были со мной, нашли убитыми на опушке леса.
На следующий день, переодевшись в свою одежду, я отправился в город, удивляясь, что, оказавшись между молотом и наковальней, я почему-то остался жив. И вдруг меня осенило: «По-другому и быть не могло, ведь я же — счастливчик!».

Сладкая жизнь

Когда я проходил практику на сортировочной станции в Козлове, меня вместе в машинистом Матвеем направили в окрестные деревни читать лекции. Мы добросовестно поделили темы: моя — о марксизме, его — о международном положении (он был большой любитель читать газеты). Утром я проснулся с больным горлом и температурой, но отказаться от поручения и подвести товарища я не мог. За нами прислали машину и отвезли, бог знает куда.
Мы боялись, что вообще никто не придет нас слушать. У всех свои дела, людям не до нас. Но мы ошиблись. Народу пришло так много, что в клубе все желающие не уместились. Организаторы решили вынести все лавки, скамейки, стулья, табуретки на улицу. Народ всё шел и шел. Наверное, из всех соседних деревень подтягивались.
Первым свою лекцию начал я. Подробно пересказал работу Ленина «Три источника, три основные части марксизма». Сидели и стояли тихо, муха пролетит — слышно. Я в душе ликовал. Это была моя первая лекция. Ура! Получилось. И я, не ведая, что творю, перешел к вопросам. Вот тут-то и началось!
— Вы сказали, что лозунг коммунизма «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Мне это нравится. Я согласен в коммунизм итить. У меня большая способность есть. По женской части. А потребность моя — Васькина баба. Значит, если он мне за это в морду даст, то он против коммунизма, и мы его с собой туда не возьмем, раз он главный коммунистический лозунг не одобряет! Правильно я понимаю?
— Сейчас, как мы знаем, в стране политика «военного коммунизма». Понятно, что когда Гражданская Война закончится, слово «военный» придется убрать. Останется слово «коммунизм». А кругом разруха, голод, нищета. Маркс же не о таком коммунизме мечтал. Поэтому предлагаю изменить формулировку с привязкой к нашей действительности: «Коммунизм для нищих»! Как вы думаете, Маркс бы одобрил мое предложение?
— Если коммунизм можно построить в одной отдельно взятой стране, значит, его можно построить и в отдельно взятой деревне. Мы согласны. Отделите нас, не присылайте к нам продотряды с пулеметами. И тогда мы вам такой коммунизм сбацаем, что все акулы капитализма сдохнут от зависти. Как вам наш план?
— А я с Марксом согласен. Читал я его три части. Объясняю.
Первая часть о материи и сознании. Вот раньше наше сознание считало, что мы так себе поживаем. Не понимали мы своего счастья. А теперь, когда у нас всё материальное отобрали, наше сознание резко поменялось: мы стали считать, что раньше жили очень хорошо, просто прекрасно. Отсюда сразу два вывода. Один вывод: всё течёт, всё изменяется. А другой вывод: материя —  первична, а сознание — вторично.
Вторая часть марксизма — «О прибавочной стоимости». Маркс учит, что при капитализме образуется прибавочная стоимость. А мы же знаем, что коммунизм —  противоположность капитализму, значит, при коммунизме образуется убавочная стоимость. Так и есть. За пуд пшеницы мы стали получать гораздо меньше, да и то фантиками, на которые ничего не купишь. Маркс опять прав.
Третья часть о пролетариате. Маркс сказал, что пролетариат — могильщик капиталистов. У нас в деревне капиталистов нет. Значит, нам остается от учения Маркса только «Пролетариат — могильщик».
Товарищи лекторы, я правильно учение Маркса народу поясняю?
— А сладкая жисть когда придет? Когда коммунизм начнется или когда он закончится? Что про это Карл Маркс гутарит?
— А Карл Маркс знает, что общего между коммунизмом и холерой? И вы не знаете? Оба стирают различия между городом и деревней.
Мы поняли, что эта инквизиция над нами никогда не кончится. Я еще как-то пытался отвечать на издевательские вопросы, делал хорошую мину при плохой игре, худо-бедно рассуждал о крестьянских проблемах (я же сам крестьянский сын), а у Матвея нервы сдали. Он раздал привезенные газеты и объявил крестьянам, что нам пора ехать, а о международном положении они узнают из его газет. Мы на той же машине поехали домой. Матвей еще долго не мог успокоиться.
— Если эти сволочи в самого Карла Маркса с его коммунизмом вцепились, как клещи, то от международной обстановки они и мокрого места не оставили бы. Я думал, что крестьяне лаптем щи хлебают, а они тебе так голову зловредными вопросами заморочили, что на тебя до сих пор жалко смотреть. Вволю над тобой поиздевались, потешились. Подумать только, сами из навоза, от сохи, а туда же, с городским образованным парнем тягаться умом вздумали. Мне каждому шибко любознательному гаду так и хотелось морду разукрасить, ну, просто кулаки чесались, но я терпел. Понимал, что нельзя, нас же только двое, а их целая орда. Я-то отбился бы, у меня наган. А с тобой разделались бы, как повар с картошкой. До сих пор меня трясет. Сами в навозе по уши, а сладкой жизнью интересуются. Как ты этих крестьян столько времени вытерпел?
— Да я сам из крестьян. Из навоза, как ты говоришь. Просто я гимназию окончил, а потом в техникум поступил. Люблю учиться. Шевелить мозгами — мое любимое занятие.
— Ты — исключение. Я тебя в обиду никому не дам, любого распатроню. Держись за меня.
День был явно не наш. Машина по дороге сломалась. Шофер показал нам направление к ближайшей железнодорожной станции, объяснив, что до  нее всего-то километров десять. Мы долго шли в нужном направлении. Так нам казалось. На пути встречались повороты и налево, и направо. Видимо, мы не туда сворачивали. В общем, заблудились. И вдруг — хутор с пасекой. Просим хозяина показать дорогу на станцию.
— Это далеко. Вам самим не дойти. На телеге отвезу. Но сначала мне надо дело доделать. Поможете — дело быстрее закончу. А я самоварчик поставлю, медком вас угощу.
Товарищ мой — под два метра ростом, косая сажень в плечах, говорит: «Готовь, дед, меда побольше. Я страсть, как мед люблю, но ни разу в жизни им не наедался досыта. Хочу, чтобы моя горькая жизнь, хоть ненадолго мне сладкой показалась. И работу давай всю, что в доме есть, я с любой справлюсь».
Дело сделали. Пасечник вынес нам целый бидон меда, кружки, ложки, хотел самовар ставить, но мы отказались: времени нет ждать. Я из бидона себе в кружку мёда налил, пытался есть, не получилось, глотать больно, горло болит. А товарищ мой кружку за кружкой опустошает, уже сам весь в меду, а всё ест, не останавливается. Я ему говорю, что нам давно пора, хозяин уже лошадь запряг, зовёт нас, надо спешить. Он ложку отбросил и стал пить мед прямо из кружки, а сам смеётся: «Вот она, моя сладкая жизнь!»
Но скоро стало не до смеха. Пить хотелось очень. Даже меня мучила жажда. Представляю, каково ему было. Колодец рядом. Он вытащил ведро воды и протянул мне. Я сделал глоток, зубы заныли от ледяной воды, больное горло обожгло холодом. Вспомнив про утреннюю температуру, я вернул ему ведро. Матвей долго жадно пил, не отрываясь от ведра, и вдруг упал. Я испугался. Стал кричать. Прибежавший пасечник сказал, что Матвей мертв. Я ушам своим не верил. Умер? Ни с того, ни с сего? Ужас! Так не бывает! Я мечтал спасти всё человечество, а не смог уберечь даже своего друга.
Теперь-то я знаю, что нельзя есть сразу так много мёда, да еще запивать его ледяной водой.
Меня спасло моё больное горло. Но оно же не просто так заболело очень вовремя, а потому что я — счастливчик!
В дальнейшем горький опыт этой лекции в деревне сослужил мне хорошую службу: теперь я держу внимание любой аудитории и спокойно отвечаю на самые каверзные вопросы. А вот мёд я не только в рот не беру, но даже смотреть на него не могу: сразу вспоминаю товарища, и плакать хочется, хоть я и счастливчик.

Кадры решают все

Совсем еще мальчишкой я стал помощником машиниста на паровозе, а потом и машинистом. Работа адская, но я ее любил, потому что тут я был на переднем крае, понимал, что мой труд нужен стране и старался изо всех сил. Так бы и работал всю жизнь машинистом, но меня направили учиться в МИИТ (Московский институт инженеров транспорта) в соответствии с лозунгом КПСС «Кадры решают всё!». Стране срочно нужны инженеры. Отказы не принимались.
Досрочно окончив институт с отличием (за четыре года вместо пяти), я получил распределение за Урал. Считая целью своей жизни победу коммунизма на планете, я активно включился в строительство коммунизма на местной железной дороге. Работая не покладая рук, без выходных и без отпуска («Отдыхать будем, когда коммунизм построим!»), обладая при этом хорошими знаниями и недюжинными организаторскими способностями, я быстро завоевал репутацию грамотного надежного руководителя. Мне оказали большое доверие, предоставив огромный фронт работ и отдельную двухкомнатную квартиру. Доверие я добросовестно оправдывал, а вот занимать одному двухкомнатную квартиру считал непозволительной роскошью. Увидев, как два моих студента-практиканта ютятся в холодном бараке, я выделил им комнату в своей квартире. Это и спасло мне жизнь.
Однажды рано утром из своего окна, которое выходило в сторону подъезда, ребята увидели, как во двор въезжает черный воронок. Они испугались, заподозрив, что это за их наставником. Но я, уверенный в своей непогрешимости, полностью исключал это. Однако воронок остановился именно у нашего подъезда. Ребята разволновались еще больше, а я и бровью не повел, я же знал, что чист перед законом и людьми. Когда шаги остановились перед нашей дверью, и раздался звонок, практиканты буквально держали меня за руки, не давая открыть дверь. Им удалось уговорить меня позвонить начальнику. И не зря. Тот категорически запретил открывать дверь и выходить из дома. Начальник связался с тем, кто имел возможность влиять на арест, и убедил его, что на инженере Прохорове замкнуто много важных проблем, без него возможны серьезные осложнения в работе железной дороги, и даже могут быть сорваны поставки грузов федерального значения, что приведет к большим неприятностям всей вертикали областной власти.
Попытка ареста больше не повторилась. Но сердобольный начальник, выждав определенную паузу, сумел организовать «по производственной необходимости» мой перевод в Хабаровск. И со словами «Береженого Бог бережет» отправил меня от греха подальше. А я в очередной раз убедился, что я действительно счастливчик.

ВРЕМЕНА НЕ ВЫБИРАЮТ

В Хабаровске я познакомился с начальником штаба РККА (рабоче-крестьянская красная армия) Михаилом Николаевичем Тухачевским, которым я всегда восхищался. К сожалению, наше общение длилось недолго.
А вот с Василием Константиновичем Блюхером в Хабаровске мы встречались много раз. С 1921 года Блюхер был главнокомандующим Народно-революционной армии Дальневосточной республики, с 1929 года — командующим Особой Дальневосточной армией. Позже, в 1935 году Блюхеру было присвоено звание маршала Советского Союза, а в 1937 году он был избран в члены ЦК ВКП (б). Но всё это потом.
В Хабаровске Блюхер пытался опекать меня, увидел во мне родственную душу. Он же был, как и я, из крестьян. Как и я, окончил деревенскую Церковно-приходскую школу. Но, правда, больше нигде никогда ничему не учился. В том числе и военному делу. Он задался целью научить меня водку пить (я до этого в рот не брал) и «победить» самолет, которого я боялся, как огня. Но только Василию не удалось ни то, ни другое. Самолетом я не только боялся управлять, но даже ни за что не соглашался быть пассажиром. После первой же рюмки я становился никакой, а после второй — отключался. Сам-то он был «выпить не дурак». Я не мог составить ему хорошую компанию в его пристрастиях, и Василий, за безнадежностью, махнул на меня рукой.
К тому же, я нередко работал сутками. Не до развлечений было. И даже не до себя. Питался скудно. Ни свежих фруктов, ни свежих овощей не было. Курил очень много, ел очень мало. В результате, нехватка витамина «С». Аскорбиновая кислота была искусственно синтезирована учеными только в 1933 году. Мы о ней тогда, естественно, не слышали даже. Опомнился я, когда уж и лысина на полголовы, и десны кровоточат, и зубы шатаются. Цинга.
Слава Богу, что в это время меня, как перспективного инженера и хорошего организатора, отозвали в Москву. Вылечили. Дали большую комнату в коммунальной квартире и серьезную работу, чтобы было, где гореть дальше! И я горел. В кабинете у меня были подушка и одеяло, на случай, если удастся вздремнуть хотя бы часок.
Но и это тяжелое время я вспоминаю с удовольствием: мы решали сложные проблемы, выигрывали соревнования, регулярно завоёвывали знамя победителей социалистического труда, наше депо «Москва — Сортировочная» получало высшие награды.
В 1937 году страну потрясла ужасная новость: Маршал Советского Союза Тухачевский расстрелян как враг народа, по «делу антисоветской троцкистской военной организации». Причем в комиссию по установлению факта обвинения входил В. К.  Блюхер.
Я очень расстроился. Если даже такой умный, образованный человек, лучший из лучших специалистов в своем деле, вдруг предал все свои идеалы и переметнулся в стан врага, то чего же ожидать от других? Конечно, разоблачить Тухачевского было непросто, ведь он гораздо умнее Блюхера. Но Василий смог.
А через два года страну ошеломило сообщение, что Маршал Советского Союза Василий Константинович Блюхер объявлен врагом народа.
Я долго переживал: «Василий сволочью оказался. Предал нас. А я, непьющий, чтобы поддержать компанию даже пил с ним. Думал, что человек хороший. У Тухачевского хотя бы отец — дворянин, а Васька-то из народа, наш. Он сам мне рассказывал, что его фамилия образовалась от прозвища крепостного прапрадеда, который вернулся с войны 1812 года весь в орденах. Вот барин и прозвал его «Фельдмаршал Блюхер», в честь фон Блюхера, фельдмаршала Прусской армии, считавшегося образцом храброго солдата. Эх, Васька-Васька, дурной пример Тухачевского оказался заразителен. Испереживавшись окончательно, я попробовал напиться с горя. Получилось. Уроки Блюхера не пропали даром.
1941 год. Гром среди ясного неба: война. Если война, значит нужно в первых рядах с оружием в руках защищать Родину. С первого дня войны и почти до ее конца я добровольцем пытался попасть на фронт. Но мне отказывали: «Нужен здесь!» Всю войну я формировал и отправлял на фронт поезда с солдатами, орудиями, танками. Жил на работе. Спать приходилось очень мало, постепенно привык. 24 часа в сутки должен быть на связи. У меня в кабинете была прямая линия с Кремлем. Но и это тяжелейшее время я вспоминаю со светлыми чувствами: мы боролись за победу днем и ночью, не жалея ни сил, ни жизни. И мы победили! Иначе и быть не могло.
Потом вся страна узнала горькую правду о Сталине.  Срочно расстреляли Берию. В 1957 году объявили о реабилитации Тухачевского и Блюхера. Я очень обрадовался: Очень не хотелось верить, что они предатели. Почему же я верил? Надо было верить: строитель коммунизма обязан был верить своей партии и не имел права сомневаться в ее делах, даже если совершенно очевидно другое. Это и есть парадокс моего времени, эхо моей эпохи.
Государственных наград у меня немало, есть и орден Трудового Красного Знамени. Но главная моя награда — долгая жизнь на острие событий моей страны, моего
народа. Я счастливый человек, потому что люблю свою жизнь такой, какая она есть. А жизнь любит меня, ведь я никогда не забываю наказ Фонвизина:"Имей сердце, имей душу и будешь человеком во всякое время". Возможно, именно поэтому я и живу уже девяносто третий год.
Я — счастливчик!