1982 Звезды

                Доброй памяти моей сестры Эл.

Благодаря всплеску рождаемости в начале двадцатого века к концу столетия наша семья значительно разрослась. Праздники всегда служили прекрасным поводом собраться всем вместе за длинным столом, составленным из двух частей: раскладного стола-книжки и приставленного к нему кухонного стола. Одним боком он упирался в балконную дверь, а другим — в большую тройную дверь из зала.

На Новый год стол накрывали особой праздничной клеёнкой с новогодней тематикой: изумительно красивыми ёлочными шарами, мишурой и бантами. Эти изображения производили на меня неизгладимое впечатление, придавая празднику ещё больше радости, таинственности и предвкушения чуда.

К 8 Марта стелили белую льняную скатерть с вышитыми кружевными цветами или белоснежную скатерть с оранжево-зелёной вышивкой работы моей бабушки. В отличие от типичных розовых розочек, вышитых гладью, это был изысканный геометрический узор по краям. Теперь я понимаю, что такие вышивки были предметом гордости хозяйки и одним из элементов интерьера, которым удивляли гостей.

Однажды, когда мне было четыре года, я забежала в гостиную и увидела на столе букет, принесённый кем-то из гостей. Меня поразила его цветовая гамма. На улице было серо и промозгло, хотя уже началась весна, а у нас дома расцвела жёлто-красно-сине-голубая радуга с медово-лимонным ароматом, наполнившим всю комнату. Это были чудесные гиацинты в расписной фарфоровой вазочке, которая стояла между плотно уставленных тарелок с различными блюдами.

В советское время на праздники традиционно подавали суп, картофельное пюре, селёдку под шубой, заливное, котлеты, домашние соленья и даже консервы из праздничных сухпайков. Иногда дед сам готовил гуся с яблоками. Однажды я наблюдала за процессом приготовления: подставив табурет к кухонной двери с окошком наверху, я видела, как дед огромной десятисантиметровой иглой штопал гуся, предварительно начинив его кислыми яблоками. Вообще, дед любил всё штопать — для этого у него был специальный пластиковый гриб. Он подставлял его шляпку под дыру, и начиналась «латка» — переплетение горизонтальных и вертикальных стежков.

Гостиная была проходной, и пока гости наслаждались угощениями, мы с сестрой в дальней комнате готовили очередной номер концерта. Точнее, это она меня готовила. Уже тогда у неё проявлялись режиссёрские способности, которые она смогла реализовать только спустя тридцать лет. Будучи десятилетней девочкой, она строгим голосом командовала четырёхлетней мной:

— Маша, падай на колени и возноси руки наверх. Иначе тебя съест бабай!

— Не надо бабая… — умоляюще произнесла я.

— Понимаешь, есть такая страна — Африка, там несчастные дети, им нечего есть. Ну, с Африкой я уже была знакома благодаря Чуковскому. Но она что-то говорила про политику и злой капитализм.

— Короче, думай, входи в образ, а я на сцену!

— Уважааемая публика! Перед вами сейчас выступит чемпион мира по пению — Алла Пугачёва! — Она преображалась и начинала: «Жил-был художник один…» Лена, завёрнутая в простынь а-ля балахон Примадонны, в какой-то шляпе, стоя на табуретке, показывала пародию на певицу.

Следующий номер был с моим выходом. В чём заключался смысл, я уже не помню, но точно знаю, что я должна была изобразить голодного, страдающего африканского ребёнка.

Также для взрослых мы устраивали кукольный театр. Лена придумывала поучительные сценки.

Ещё одна наша праздничная традиция заключалась в срезании сюрпризов.

Последнее воспоминание, связанное с дедом и праздником, — как он, уже еле передвигаясь, с завязанными глазами подошёл к палке с привязанными призами. На палку привязывались разные вещички и сладости: например, зефир, завёрнутый в бумагу, носовой платочек — всё, что можно было подарить. Киндеров тогда в России ещё не было. А сюрпризы я любила.