Филия

«О, не знай сих страшных снов, ты, моя Светлана!»

Холокост, бухло, разврат,
В вашем доме паника?
Значит, скоро к вам приедет
Лера Гай Германика.
Русская народная частушка.

Бросай курить (с) безвестный прохожий.

Как тут бросишь нахрен. Да вы вспомните девяностые. Или семидесятые. Или восьмидесятые. Вспомните эти зимы с адским холодом, лето с адской жарой, кофе – всегда слишком горячий или слишком холодный.Вспомните тех уродов, которые вы любили, тех дур, которые любили вас. Вспомните украденные кошельки и телефонный развод. Вспомните все. Как жить-то после этого?
Вспомните 2011.

Как жить после целой череды неудач и разочарований? Все эти шутки. Бесконечная дорога цинизма, встав на которую, никто еще не сходил. Прямо как с твиттером – сначала ты просто шутишь, а потом незаметно для себя из человека превращаешься в кусок дерьма.
Маша была полна мыслишками о сути бытия по самое свое (бутылочное) горлышко, она как раз собиралась заговорить со Светланой о том, что Миша никогда ее не любил и никогда не полюбит, как вдруг с неба упал голубь. Голубь как голубь. Только мертвый.
(Twitter: бро, ты скучный, как мертвый голубь.)
Маша и Света были подругами еще со школы, у них все было хорошо, они никогда не уводили друг  у друга парней, не участвовали вместе в пьяных или трезвых оргиях, они могли поговорить о шмотках или фильмах. Они могли ныть друг другу на жизнь и стоять в парке возле дряхлого жестяного ларца, когда-то бывшего сверкающим окошком тира – с призами, с принцами, выигрывающими плюшевых медведей для своих принцесс, - стоять и пить пиво. Нет-нет, не плюйте через губу и не делайте такое лицо – ни один из стереотипов, выплывших из сточной канавы ваших голов, не будет соответствовать действительности. Они всего лишь пиво пьют –а потом допьют каждая свою банку, Маша вернется к своему матану, а Света взгромоздится на каблук и закуется в свою прокурорскую форму.
Голубь упал прямо к Машиным ногам, и ничто не указывало на причину его смерти. Все тот же янтарный глазок, острый клюв городского борца за существование, лапки так же отчаянно вцепились в воздух и сизые крылья отливают все тем же зеленоватым перламутром. Но он был мертв, и они знали это.
Света поперхнулась:
- Что за фигня?
Случайно она пролила пиво на свою куртку, – как она, должно быть, расстроилась, - несколько капель пенно сверкали на теле мертвого голубя.
- Птицы валятся с небес. Слушай, может пойдем отсюда?
Глаз голубя стал затягиваться белесой пленочкой. Невыносимо мертв. Даже мертвее всех этих ваших духовных мертвецов, ежедневно умирающих без перерыва на обед. Машу затошнило.
Светлана поставила свою недопитую банку пива на асфальт у бордюра – аккуратность всегда и во всем. Маша допила с трудом, и пинала эту банку всю дорогу до самого дома – все равно там была только кошка, ведь Вадик уже убрался оттуда, превратившись в безнадежно бывшего.
Долгие стояния у метро. Света не была пьяна, но поговорить ее тянуло сильней, чем всегда:
- Слушай, такую историю расскажу. Иду я как-то по улице. Купила сигарет, закурила, праздник. И тут какой-то мужик, просто идущий сзади меня, проходя мимо говорит так невзначай: «Бросай курить». Вот дал? Он мимо меня проплыл, как лебедь, почти не оборачиваясь. Ха-ха. И я правда выронила сигарету.
- Да. Какая забота. – Нежные сестринские улыбки.
Тема заботы – тема ежедневного внутреннего сочинения «как я провел этот день», исповеди, произносимой воображаемому падре. Как Маша могла позаботиться о Свете, а Света о Маше? На новый год они не сговариваясь подарили друг другу почти одинаковые ароматические свечки. Вот телепатия, скажи? Антистресс, магия востока; но только купленная светой свеча уже стояла в доме у кого-то из родственников машиного отца. Или не родственников.
Слабые улыбки на прощание; чужие длинные волосы, прилипающие к твоим губам. Если есть этот жест – рука плюс лицо, то должен быть и губы плюс волосы. Пока, Светка.

Света была совсем не пьяная. Просто она пришла домой с мороза, мама и сестра еще не приехали  с новогодних каникул, муж не вернулся с работы – и можно было расползаться перед телевизором, есть мороженое, пока никто не видит, драть ноги на стол. Из-за выпитого ее мучила еще и отрыжка – совсем никуда не годится, скорее бы прошло, пока... Света обложилась свечами, что-то внутри нее жаждало наполнить этот вечер романтикой или развратом на худой конец. Хотя вроде она не пьяная. Вроде. Как сладко пахнет.
Стукнула дверь. Светка тут же подобралась, привела себя в порядок, а своих киногероев оставила без присмотра:
- Привет, милый. Ты сегодня поздно...
Костя не поздоровался, не поцеловал жену хотя бы в щеку. Он на нее даже не посмотрел, и отвел глаза, а она неожиданно залюбовалась его мужицкой шеей и ей стало как-то уж совсем хорошо.
Света всегда в это время кормила мужа ужином; зимой под вечер всякий русский втайне мечтает о борще и только о нем, а Костя был русским, причем без особой утонченности. Он  и от квашеной капусты на ночь не отказывался, но... Существовала одна проблема.
И была она в том, что он уже успел поесть в другом месте, побыть с другой женщиной – не похожей на Свету ни в одном из пунктов, по которому можно сравнивать женщин, ее он целовал при встрече и прощании, с ней шутил и рассказывал о своей душе, ей позволял себя кормить. Только этот раздражающий запах зажженных свечей – и здесь тоже, черт бы его побрал, везде одно и то же, все они одинаковые...
- Борщ будешь?
- Я не голоден.
- Ну, как же так, обязательно надо поесть... Я такое мясо в него положила, никогда еще его не покупала, дорогое, хорошее, наверно... Мы сегодня не?.. Эй, Костик. Ты не?.. Ну, чего ты мне не отвечаешь?
Костя медленно разматывал шарф, слепо глядя на себя в зеркало. Света не могла понять, в чем соль, откуда вдруг взялась эта неловкость, она думала об этом, и тут ее вновь разобрала отрыжка...  Пиво чертово, и зачем мы его пили?..
- Ты что, пиво опять пила?
- Ну, Кость, я сегодня с Машей встретилась, ну...
- Да какого черта!?
Костя повернулся к Свете, несколько секунд она не узнавала его взгляд – а больше времени у нее не было, так как тяжелый кулак бывшего боксера резко обрушился ей на лицо. Что-то хрустнуло, но Света не упала, она только развернулась, как мельница, на сторону, такая расслабленная, любящая жена, податливая, как пластилин.
- Ко...
С чмокающим сладострастным треском кулак ушел в ломающуюся челюсть. Света привалилась к стене, и даже сквозь боль она услышала, как что-то забулькало у нее в груди, когда Костя ударил ее снова, еще раз, еще раз. Во время боли человек лишается возможности считать. Может, он ударил ее три раза, а может, тридцать три. Чисел нет. Стена казалась лучшим убежищем, самым удобным и приятным; боль горела, но это был пока что внешний огонь, Светлана не могла бы говорить или ходить, но если бы прямо сейчас все заокничлось, она была бы счастлива и спокойна, не бей меня больше, не бей, костик, я только поесть тебе предложила, ко...
Никуда не смотреть. Света закрыла глаза. Она могла бы сейчас целовать его так сильно, как только могла, но она лежала и знала, что из нее течет кровь. Течет. Ее кровь. Ее жизнь.
Никаких мыслей, только страх. Она боялась открыть глаза, она с трудом пыталась свернуться калачиком и защитить нетронутые островки своего тела от ''Кости – нет, не Кости, а...'', но не могла, а у нее в мозгу горел факел боли.
Рука–лицо. Она совсем упала, и теперь его ноги могли забивать в нее рок-ритм всей этой гребаной ярости от того, что девушки рыгают, толстеют, жгут свои свечи и даже ног не бреют. Рок ис хард. Они не сопротивляются, когда их колотят. И. Еще кое-что. Костя замер. Мысль вторгась в его голову, как асфальтоукладчик. На секунду: «Черт побери, почему она лежит на полу, что я...» «Да это же тюрьма. Да она же... Света, Света, Света, Света, скажи, что с тобой все нормально, а, Света? Скажи, что все хорошо, что я не виноват, ну, Света?»
А потом: «Да ладно. Все. Начинаем.»
На его ногах все еще были тяжелые зимние ботинки, и они теперь вламывались в мягкий слой (спасательный круг на животе, у-ха-ха) тела женщины, какого-то сверхъестественно мягкого. Ноги спасают живот; руки дробятся о лицевые кости. Небольшая дрожь – вроде той, с которой люди переживают зябкий холод неотапливаемой квартиры; или, допустим, начало своей смерти.
На подзеркальнике еще со дня их свадьбы стоял массивный медный подсвечник; Косте он никогда не нравился, а теперь он еще и был уставлен горящими свечами – слишком толстыми, слишком красными, слишком фаллическими даже для этой здоровой штуковины. Адская вонь. Она раздражала больше, чем снег, заметающий машину, или терки с отцом, или нехватка денег, или претензии любовницы на ценные подарки от него... Света плакала, лежа на полу, она была жива и почти цела, она не дергалась, чтобы не  раздувать болевого огня, но плакала – как щенок или котенок, выпуская плач тонкой струйкой из разбитых губ.
Он целую вечность бил ее, но не чувствовал усталости; он бил ее, а она не пыталась бороться или бежать, застряв в этом гипсокартонном квартирном углу, она не пряталась и не умирала. Как она могла быть такой живучей? Он уже устал – а она все еще произносит его имя, хоть он и не слышит этого.
Костины руки отражались во всех зеркалах их квартиры сразу: вот он сжимает и разжимает кулак, на котором чужая кровь, вот он берет тяжелую витую ножку подсвечника, так нежно и острожно...
Света видела немного одним глазом, и думала: «Нет, Костя, не бей меня, не надо...» Она не могла понять, что для ударов ему не требовалось какое-либо оружие...
...Он держит факел, свое бесценное дрожащее знамя; воняющее, как задница всех шлюх мира, с которыми ему не посчастливится переспать, как все их дешевые духи, которые они сначала пьют, а потом льют на свои продажные тела. Картинка – он гасит все три свечи о голую ногу своей жены. Бинго. Финал. Нежный запах горящей кожи - только он и притуплял эту розовую вонь.
Она кричала так громко, как могла, и, наконец, она поняла, что... Она кричала, надеясь, что соседи услышат хоть что-то, что они не настолько тупы, чтобы не понять...
- А-а... По-могите!.. По...
Костя ударил ее ногой, будто ее голова была мячом, который следовало вогнать в ворота-стену – и теперь прямо по зубам. Искры посыпались из глаз, она ударилась головой. Темнота.
Они отражаются во всех зеркалах сразу; только одно Костя не выдержал и разбил, навсегда запечатлев себя в этом сверкающем водопаде осколков.
 
Маша сидела дома; кот – вот вам воплощенный голод, и он смотрел даже на хозяев как на гипотетический обед.
- Пошел вон, пушистый подонок, - сказала Маша и двинулась к телевизору.
Музыка – туц-туц-туц. На сегодня – никакой работы. Полчаса Маша полуголой прыгала перед зеркалом, и сама себе казалась красивой; пиво начинало действовать вкупе с пустой пока что квартирой - папа мог придти со своей женой, а мог и не придти, ла-ла-ла.
Это был подходящий вечер для того, чтобы вылететь в маленькое круглое окошко Дворца Рациональности прямиком в космический хаос, смешной до колик. Маша нашла за холодильником бутылку водки, которую папа держал для экстренных случаев. Магия жжения, язык высказывает свой решительный протест – а нагулянные в холоде кишки ловят каждую каплю бесценного тепла, ни одна из которой не пропадает даром. Ты кажешься себе хорошей певицей и роковой красоткой, в котрую влюблены все мужики, которую ненавидят все женщины; но только вдруг ты слышишь, как что-то ударяется о стену, смежную с соседской квартирой.
Секунду Маша пробовала думать об этом, а потом перестала. Вечер был так хорош. И это были предпоследние его хорошие минуты. А после всегда наступало время тотального разброда; и ты вспоминаешь, что ты совсем одна.
Папа не пришел – и пусть бы уж они не приходили сегодня со своей чудовищной накрашенной мымрой. Было время позвонить кому-нибудь; ни один из чертовых мертвых абонентов не взял трубку.
Ночь надвигалась на этот зимний город, ночь пришла и положила ноги на чужой стол, и теперь по льду кому-то приходилось идти медленно и осторожно.
Так что даже если ты слышал, что кто-то, идущий сзади, охотится за твоей головой, ты до последнего оттягивал момент, когда необходимо бежать. Хотя бы до дорожки, посыпанной солью.

Нездоровый сон выходных. Будильник не звенит, кот лезет в лицо когтями, потому что проголодался за ночь. Папы или кого бы то ни было в квартире не было.
По телевизору показывали суд над педофилом. Маша посмотрела пять минут и выключила – плохое зрелище для завтрака. Пора было на прогулку, даже несмотря на мороз. «Позвонить папе? Пропал куда-то... Но, раз он сам не звонит, то...»
Маша достала телефон, с удивлением увидела значок динамика перечеркнутым – она на сутки отключила звук у телефона. Сорок восемь пропущенных звонков – и все от папы. И это было совсем не смешно.
Мертвый абонент не отвечает. И папа тоже не брал трубку. Чья-то прохладная ручонка схватила Машу за спину, за ребра, так что она сжалась в один момент, и всякие мысли с рвением нищих эмигрантов вломились в голову; он звонил ей сорок восемь раз подряд, это все не просто так, ему нужно было что-то ей сказать, что-то важное... Он перестал звонить в 3.08 – как раз тогда ей во сне виделся Вадик, как будто они только недавно стали встречаться, первый раз танцуют и не знают еще о такой фиговой вещи, как развод.  Папа больше не звонил, не писал смс, их телефоны были вылючены – таким образом, папа и его Маргарита исчезли прошлым вечером, не вернулись домой и нарушили свой график сна часа на четыре. Папа всегда был за здоровый образ жизни и ложился рано. 3.08. Вдохнуть, выдохнуть. Все будет хорошо. Нужно убедить себя, что все будет хорошо.
Машин пуховик захрустел на морозе; откуда он только взялся вдруг, этот несчастный мороз. Непонятно было, сколько теперь времени, и почему улицы выглядят такими  изнуренно пустыми.
Продавщица в этом нищем олдскульном магазине, где не было даже камер наблюдения и приличных холодильников, смотрела недобро из-за своего кассового аппарат-динозавра, а Маша слишком долго смотрела на витрину и выбирала себе йогурт и выпивку, и тут:
- Вам чего тут надо?
- Что? Это вы мне?
Существо в синем халате работника торговли глядело на Машу, ее тонкие губы с трудом прикрывали редковатые желтые зубы.
- Вам! Какого черта вы тут ходите? Иди отсюда, ***  ***!..
Маша чувствала, как ее лицо заливает малиновым вареньем ненависти, недоумения, утренней табуретки, выбитой из-под ног у висельника.
- Сама ты знаешь, куда иди! – Ну, а что еще она могла сказать. Продавщица смотрела на нее исподлобья, у нее сверкали влажко посмурневшие глаза. Маша передернула плечами.
Вылетела в улицу; еще один звонок папе ни к чему не привел.
Деревья клонились под тяжестью сережек, навешенных ледяным дождем; несколько машин придавило к земле упавшими деревьями, и теперь отчаявшиеся хозяева скакали на морозе, вызванивая дорожных «ангелов». Шестнадцати этажный дом уходил в снегирево-розовое небо блестящим браслетом непогашенных ламп. Это был тот дом, в котором жил один папин друг, может, он...
Грохочущий лифт переваривает тебя в своих стальных кишках, а потом выталкивает на темный этаж. Лампа перегорела, но никто не торопился ее заменить. Маша звонила в дверь, и когда ей открыл дверь мужчина с руками по локоть в крови, она только помедлила полминуты прежде чем спросить:
- Простите, Михал Борисыч дома?
- Вы к нему? А. Ну, заходите?..
Руки по локоть в крови. Кровь блестит, переливается, густеет, собирается в дорожки у кистей.  И майка-алкоголичка, и подбородок – тоже красные. Маша смотрела  на этого парня, который был выше нее на голову, и мерзла в своем пуховике и шапке.
- Нет, мне ненадолго, мне только спросить...
- Ну, как хочешь, подруга.
Света не отвечала на звонки – а она одна разбиралась в таких вещах, бесценное юридическое образование. Маша вдруг оказалась в полной изоляции, так иногда случалось в выходные, но... Она увидела человека в крови, а хозяина квартиры – нет. «В милицию  что ли позвонить?..» Но опять тот парень улыбнулся ей, а кровь с его рук – она была уже на ее руках, он крепко сжимал ее за руки, а парень ничего, симпатичный, только зря он в крови вымазался... Маша не стала никуда звонить. Она шла по улице, а с ней была только ее тень, сгорбленная и уродливая.
- Вадик? Ты не занят?
- Что?
- Мне нужно у тебя спросить... папа не звонил тебе вчера?
- Нет. Зачем бы ему вдруг понадобилось мне звонить?
- Он пропал куда-то.  Его нет уже сутки, и Марагариты тоже, и я подумала, что...
-  Нет, Маша. И... Ты зря так... Не надо тебе мне звонить.
- Что? Что, блин?!
- ...все уже в прошлом, ничего уже не вернешь, и не надо... у меня своя жизнь...
- Что?! Ты, *** идиот, ты думаешь, что я так жажду тебя вернуть? У меня пропал отец, ты думешь, я воспользовалась этим, чтобы... Какой же ты урод, Вадим, как я жила только с тобой, я не понимаю... Пока, мудак!
Телефон вскрикнул голосом одной крутой девчонки из рок-группы, и на экран выпорхнуло уведомление о том, что на счету больше не осталось денег.
Маша шла по красной дороге; глаза слезились, да и вообще в последнее время она стала хуже видеть. Она не заметила, когда эту дорожку успели заложить красной плиткой, хотя, от этих ловких тощих узбеков всего можно ожидать... Она прищурилась, посмотрела под ноги. Ноги свело. Дорога была красной, но никакой плитки не было. Это лед впитал кровь... Везде кровь.
Нужно было положить денег на телефон. Мысль, напоминающая глупую слепую мушку, колотящуюся в голове. Около автобусной остановки автомат всегда работал, и только сегодня там никто не стоял, не курил и не болтал по телефону, а автомат не пожелал заглотнуть порванную бумажку достоинством в сотню рублей.
Раздвижные двери супермаркета были распахнуты и поломаны, как вывернутые бедра изнасилованной женщины. Там вроде бы даже горел свет, но людей – и куда все подевались, чертовы ублюдки из мира неведимок... Опять холодная рука похотливо двинулась вниз по Машиной спине, и  она не стала заходить туда. Нет-нет, не на ту напали.  Непонятно как, ноги привели ее опять в тот же убогий магазинчик – она всего лишь разменяет деньги у этой сучки и пойдет, положит деньги на телефон, она дозвонится до Светы, папа объявится – старый черт, небось, решил себе устроить медовый месяц с Марго, что она только с ним делает...
Она вошла. Холодильник трещал и выпускал в помещение отработанное моторами тепло. Маша искала влажный взгляд ненормальной кассирши, но не сразу увидела его, а когда...
Везде эта чертова блестящая кровь.
Эта девица была одета в платье из крови. Самое красивое платье, которое она когда-либо одевала, оно сверкало и переливалось всеми оттенками багрового. Она стояла со своей идеальной осанкой, у нее за спиной распускались бордовые крылья поверх рекламного плаката недорогих пельменей и она больше никого не посылала матом. Она была голой, пришпиленной к фанерной звонкой стене длинный металлическим прутом, как большая бабочка с красными крыльями. Маша не знала, кто и как мог это все сделать. Кто. Как. Как эта стена еще держит на себе ее вес. Почему она голая.
Маша выбежала на улицу.
- Эй, подруга!..
Ее поймал в объятия, самые теплые из всех последний мужских объятий, тот мужик из квартиры папиного друга. Маша завизжала – и это было время визжать, вырываться, пищать, плакать, умолять, чтобы он не... «Нет, нет, отпусти меня, нет...»
Затупившиеся ногти врезались в его горячую кожу, которой не было, которую она только увидела, а на самом деле столкнулась с каким-то человеком в меховой шапке, и от которого убежала тут же...
У ее дома на земле валялся еще один голубь, он был растерзан и распят со своими прекрасными большими крыльями, и кто-то уже успел наступить ногой на его маленькое сердце.
Черт подери, но что-то же должно быть... Что-то должно быть... Пинком раскрыла дверь в квартиру, которую уже не воспринимала как свой дом, «свою крепость», и там все было на месте, и телевизор был большой, почти новый, комп обещал выход в любую точку информационного мира, на кровати они (с Вадиком, лучшим мужиком этой планеты, которого теперь остается всего лишь ненавидеть) -, и только в углу, в кладоке на кухне, под  диваном и за шторой  стоял невдимый убийца.
«Что-то же должно быть. Не может быть, чтобы они не видели, что происходит... есть же власть. Есть же какие-то адекватные люди.»
Они включила телевизор – на части каналов висела цветастая сетка сломленных телевизонных башен, на части каналов с заиканиями и паузами крутились рекламные ролики, довольные лица сытых людей, которые теперь, может, тоже звонят своим родным домой в три часа ночи без ответа, а потом исчезают неизвестно куда, или у них руки тоже по локоть в крови.
Домашний телефон агонизировал неформатными гудками, и все же... 02.
- Алло, алло, это милиция?
Этот омерзительно истеричный голос принадлежал ей, Маше. Она не ждала услышать селовеческий голос в этой безответной тишине, и когда кто-то взял трубку, чей-то хриплый голос...
- Это не совсем милиция. Это теперь штаб. М...
- Послушайте, там, в магазине, я видела женщину, ее убили, ее зверски убили, я... Мой отец пропал! Скажите, что мне делать, что... – «Доктор, доктор, помогите, смерти до смерти боюсь».
- Я боюсь, пока мы ничем не сможем вам помочь. Если вы дома – можете пока оставаться там, запаситесь водой, если она еще работает, достаньте продукты... Такие дела...
- Нет, постойте, объясните мне, что происходит?
- Потом все вопросы. У вас есть оружие?
- Что? Откуда у меня быть оружию?
- Жаль. Пригодилось бы...
- Послушайте, я не могу оставаться здесь?.. Где вы? Где? Вы один, или вас несколько? Пожалуйста, вы не...
- Если хотите, штаб примет вас. Вы уверены, что вы в порядке? Вы не чувствуете в себе... Никаких странных желаний? Ярость?
- Мне очень страшно. Пожалуйста, заберите меня к себе... Где вы находитесь?
- Мы в отделении. Пишите адрес... Приходите, если сможете.
Водка еще оставалась со вчерашенго дня. Маша глотнула, согрелась; посел разговора с Голосом она была героиней страшного фильма, и готовилась выжить. Кухонный нож показался ей достаточно острым.
По дороге ей пришлось ограбить магазин мертвой красотки – дома еды почти не было, а слова Голоса о запасах на долгий срок запали в память. Растворимые супы, макароны, кола и мешок конфет... Глупая Машенька. Она шла по дороге, и застывшие брызги крови на сугробах уже не пугали нее, потому что нож действительно был острым. Очень острым. Он дрожал, как будто в нем билось машино сердце.
Маша раньше бывала в местном отделении милиции; тут она получала паспорт после свадьбы и смены  фамилию, сюда собиралась для обратной процедуры. А теперь она нашла здесь несколько десяткой людей, испуганных до конвульсий или пришибленных успокоительным. Они все видели то же самое, что видела Маша, или даже хуже. Не сразу Маша нашла мужчину, который говорил с ней по телефону. Она увидела его и тут же узнала.
- Здравствуй, Витя, - здравствуй, Витя, мальчик, с которым я как-то танцевала на школьной дискотеке, которого обожала даже за глупые шутки, который теперь уже лысеет, но  все еще высокий и может успокоить даже человека в истерике...
- Привет, Маша. Я рад тебя видеть.
Спасибо, что жива.
Витя достал ей где-то стул, и Маша смогла с болью вытянуть трясущиеся от напряжения ноги.
- Почему та дверь заперта? – Витя взял ее за руку, и сразу стало тепло.
- А... ну, не знаю вообще. Мне кажется, менты тоже взбесились... Одни из первых. Легкий доступ к оружию, все дела...
Они сидели возле кадки с бумажным фикусом, традиционной для учреждений, связанных с приемом населения, мимо них проводили новоприбывших, некоторые из них были легко ранены. Маша не узнавала лиц, и ей иногда казалось, что один из тех, кто сейчас войдет, достанет руье и перестреляет их всех, но... Витя сидел с ней, держал ее за руку, и из-за резкого спада напряжения Маша заплакала.
- Что же все-таки происходит?..
- А, кто его знает. Какое-то бешенство на всех напало. На мужчин часто сильнее, чем на женщин – я попал сюда еще вчера вечером, когда на меня на остановке напал какой-то мужик, тетки вызвали милицию, такие дела начались... Ну, нас и замели. И было много таких случаев. Один слышали, как из-за стены дома кто-то орет «Помогите! Убивают!», кто-то на улице в этим столкнулся... Не знаю, короче. Ничего не понятно. Теперь... Все теперь в наших руках. Все, кто добрались сюда, пытаются вытасивать и остальных... нужно делать новые штабы, нужно брать машины... Теперь по городу ездят такие машины, которые смогут забрать тех, кто здоров... Это, знаешь ли, сразу заметно. Настоящий человек всегда виден среди зверей. Мы не звери, Маша, мы не звери, - он сильнее сжал ее руку.
«Только, Витенька, знаешь... Они ведь умные звери. Они станут договариваться. Они тоже возьмут машины и будт ловить себе новых тушек для разделынвания...Как страшно-то, Витя...»
- А что дальше?
- Я не знаю. Не знаю.
Они сидели в штабе последних живых и спокойных, они пока что не знали, что у них двоих начинается буря с теплым снегом, что они через несколько минут будут одни на всю планету пока еще живых людей. Они не знали, что никак еще нельзя бороться я теми, кто охвачен этой странной жаждой – жаждой убивать, что мирные жители еще не свыклись с мыслью, что ты либо умрешь через несколько часов, либо достанешь где-то оружие и начнешь убивать сам.
Жестокие у нас нравы. Витя и Маша, сказочные великовозрастные детки, пребывали в безопасности, им просто повезло. Они просто не видели всего. Они не видели женщину, которая съела своего младенца. Они не видели эти сотни женоубийц и насильников. Они не видели некрофилов, которые были похожи на кровавые тени. И еще много всякого. Такие дела.
Лера была просто девочкой с улицы. Ну, конечно, у нее была своя жизнь, друзья, мальчики, свои поцелуи в темных уголках и украдкой. Лера была на дне рожденья у подруги; это было такое тройное свидание, ничего, кроме многообещающих игр в бутылочку и теплой руки под столом на твоей коленке. Непонятно чьей руки, ну и ладно. Вечером ребята сходили в магазин за попить и выпить. Они вернулись вдвоем, где-то оставив третьего парня. У Лериного Вани голодно блестели глаза, а осиротевшая Рита решила пойти домой. Ваня голодно глядел на свою подружку, а потом Лера почувствовала, как он кусает ее за шею сзади, как держит крепко за талию. Двинулись в ванную - Лера не помнила этой дороги, глаза ей застил ослепительно-алый свет, она купалась в горячем источнике. Его зубы все еще впивались ей в горло, и она наслаждалась этим. Они были в ванной, и Лера собиралась запереть дверь, как  вдруг их третий друг, Гарик, влетел и уж точно не забыл повернуть за собой ручку с замком.
Лера плакала. Она кричала, и ей так хотелось, чтобы кто-нибудь спас ее, чтобы не было всей этой боли, чтобы она никогда больше не билась в двух парах всесильных рук, чтобы хоть ее подружка спасла ее... Она ломилась в дверь на крики, и вскоре Ваня вышел к ней. Его привекла и ее шея, и он укусил ее, он кусал ее так сильно, пока не порвал ей горло, пока не нащупал нож и не толкнул ей его в живот. Гарик уже заканчивал с Лерой, и бросил ее плавать в ванне с розовой от крови водой. Лера была жива, потому что они увлеклись новой жертвой. «Некрофилия, некрофилия, моя изнуренная некрофилия». У Леры в плеере была такая песня. Столько злобы. Она плакала все больше, ее немного тошнило. Больше - никогда.
 Она голой выбежала на мороз, а там ее подсадили в милицейскую раздолбанную машину и привезли сюда. Тут было столько таких же, как она, и все забыли про нее. Лера терла руки, прикладывалась время от времени к пузырьку со спиртом, который кто-то разбавил водой, так что теперь это был почти лосьон. Она плакала и смотрела на мужчину и женщину, сраше нее. Но еще не перешагнувших черту среднего возраста. Они держались за руки и целовались. Лера никого не сможет больше взять за руку; она просто плакала.

Витя целовал Машу. Ей стало жарко, как в печке, но только она закрыла глаза, как тут же увидела – кровь, руки, голая девчонка, пригвожденная к стене. И даже когда Витя целовал ее, она думала, что они все стали жертвами новой жуткой болезни, названной красивым латинским словом с окончанием непременно philia, то есть «любовь».

Всему происходившему в течение трех дней в Москве быстро нашлось объяснение – это все происки врагов, международный терроризм, святое бактериологическое оружие. Было убито дохрена людей, который потом невозможно было опознать; все было так плохо, что СМИ лишились дара речи, их репортажи были скупыми, статьи – лаконичными. В нескольких краткий экспертных сводках говорилось, что это скорее всего распростаранялось по воздуху (через духи, косметику, ароматизаторы и ароматические свечи), действовало не на каждого и с разной силой... Это оружие, это теракт; но вы помните голубей?.. Вы помните?.. Ах, впрочем, не все ли равно. Не все ли равно, из-за чего убивать. Зато с безработицей справились. И все хорошо.

Вспомните 2011. Конец света наступил еще тогда.