Панамская петля

«Панамская петля».

(Повесть 4 из цикла "Игры разума. Хроника 1900 года")

Автор: Андрей Меньщиков


Предисловие: Рождение Гегемона

Январь 1900 года. Мир, затаив дыхание, следил за тем, как дряхлеющая Европа уступает место молодому и хищному американскому капиталу. Пока подполковник Линьков на Почтамтской, 9, расшифровывал депеши о восстаниях в Китае, на другом конце света, в Нью-Джерси, регистрировалось общество, которому суждено было задушить французскую мечту и воздвигнуть памятник американской воле.

Долгое время Никарагуа казалась идеальным вариантом. Проект Никарагуанского канала был дешевле, технически проще и уже имел поддержку в Конгрессе. Но «Панамская группа» миллионеров и банкиров развернула беспрецедентную войну лоббистов. В ход шло всё: от подкупа клерков до знаменитого «вулканического маневра». В 1902 году, когда на острове Мартиника извержение вулкана Мон-Пеле стерло с лица земли 30 тысяч человек, американские дельцы разослали сенаторам почтовые марки Никарагуа с изображением дымящихся вулканов. Этот психологический удар окончательно похоронил Никарагуанский билль в Вашингтоне.

Крах французской компании Лессепса в 1889 году стал катастрофой, которую история назвала просто — «Панама». 270 миллионов долларов инвесторов — сбережения сотен тысяч французских лавочников и вдов — испарились в тропической лихорадке. На Манхэттене, где ковались спекулятивные цепочки, тесно связанные с французскими займами, десятки клерков и маклеров, не выдержав долговой петли, выбирали кратчайший путь вниз из окон своих контор. Это была не просто финансовая неудача — это была первая жертва на алтаре будущего канала.

В Петербурге за панамскими происками следил Сергей Витте. Для него Панама была не просто каналом, а прямым конкурентом его детищу — Великому Сибирскому Пути. Транссиб должен был связать Европу с Тихим океаном по суше, а Панама — по воде. Русский капитал, хоть и не участвовал в проекте официально, присутствовал там незримо — через участие крупнейших банков (таких как «Лионский кредит»), имевших тесные связи с российским министерством финансов. Витте понимал: если американцы прорвут перешеек, торговое доминирование России на Дальнем Востоке окажется под ударом американского флота, который сможет перебрасывать корабли между океанами за считанные дни.

Наша повесть — это история о том, как «игры разума» лоббистов оказались сильнее законов природы. Это рассказ о времени, когда гегемон еще только пробовал свой голос, а старая Россия пыталась вычислить траекторию этого прыжка через два океана.


Глава I. Сейсмограф на Почтамтской

В кабинете подполковника Линькова на Почтамтской, 9, наступили сумерки. На столе, среди карт Туркестана и отчетов о чуме, лежал странный предмет, присланный дипломатической почтой из Вашингтона. Это была не марка, а стереоскопическая фотография — пара почти идентичных снимков, которые при взгляде через специальный прибор обретали объем.

На снимке застыли джунгли Никарагуа. Среди буйной зелени едва угадывались очертания почерневших от влаги камней — руины древних построек, поглощенные лесом. Но главным был задний план: над горизонтом поднимался тонкий, едва заметный султанк дыма. Вулкан Момотомбо.

— Глядите, Хвостов, — Линьков протянул генералу стереоскоп. — Американцы начали рассылать это сенаторам. Это называется «тихая угроза». В Никарагуа дешевле строить, но там земля шевелится под ногами. Один вздох этого гиганта — и сто миллионов долларов превратятся в пыль.

Генерал Хвостов, прищурившись, заглянул в окуляры.

— Дымит, шельма... — проворчал он. — Значит, в Вашингтоне решили играть на страхе? Тонко. Куда тоньше, чем наши лобовые атаки под Плевной. Но при чем тут мы, Коля? Где Панама, а где наш Литейный?

Линьков подошел к огромной карте полушарий.

— При том, Ваше Превосходительство, что мировая торговля — это сообщающиеся сосуды. Витте только что выделил миллионы на Транссиб. Мы хотим, чтобы грузы из Китая в Европу шли через наши рельсы. Но если американцы прорвут Панаму, они создадут «короткое замыкание» между океанами. Флот США окажется у наших берегов во Владивостоке в три раза быстрее.

В комнату вошел Родион. Он нес свежую депешу о создании «Panama Canal Company of America» в штате Нью-Джерси.

— Господин подполковник, — юноша положил лист на стол. — Здесь пишут, что американцы выпускают акции с огромным процентом. Но в Нью-Йорке клерки шепчутся, что это «пирамида на костях французов». Пять миллионов, пятнадцать, тридцать... Цифры растут, как грибы после дождя.

Линьков взял депешу.

— Тридцать миллионов основного капитала — это только наживка, Родя. Они купят права у французов за бесценок, используя страх перед никарагуанскими вулканами как рычаг. Это геополитическое вымогательство. Американский капитал не просто строит канал, он скупает будущее.

— А как же конгресс? — спросил Родион. — Ведь там многие за Никарагуа?

Линьков горько улыбнулся.

— Конгресс — это тоже рынок, мой мальчик. Просто там торгуют не сахаром, а законами. И если банкиры из Нью-Джерси предложили «Кунарду» долю в будущем проливе, то никарагуанский билль обречен. Мы присутствуем при рождении чудовища, которое скоро начнет диктовать свою волю обоим океанам.

В этот вечер Линьков впервые почувствовал, что его «игры разума» сталкиваются с противником нового типа. Это был не враг с ружьем и не бацилла в почве. Это был финансовый спрут, чьи щупальца уже тянулись к горлу Транссибирской магистрали.


Глава II. Маятник двух океанов

Кабинет Сергея Юльевича Витте был погружен в полумрак, освещаемый лишь зеленой лампой, под которой грудились ведомости о доходности Сибирской дороги. Витте сидел неподвижно, его массивная фигура казалась высеченной из того самого уральского гранита, по которому сейчас прокладывали рельсы на Восток.

— Вы принесли мне дурные вести, Линьков, — Витте не оборачивался, голос его звучал глухо. — Ваши стереоскопы с никарагуанскими вулканами — это детские игрушки по сравнению с тем, что затеяли в Нью-Джерси. Вы понимаете, что такое «Panama Canal Company of America»?

— Это тридцать миллионов долларов на входе и сто двадцать на выходе, Ваше Высокопревосходительство, — Линьков положил на стол свежую депешу из «Вестника» № 4. — Американские банкиры выкупают права у французов. Они превращают панамское кладбище в акционерный капитал.

Витте резко повернулся, его глаза сверкнули.

— Они превращают Панаму в петлю на шее нашего Транссиба! — он ударил ладонью по карте. — Я строю Великий путь, чтобы груз из Лондона в Иокогаму шел через Челябинск и Иркутск. Это четырнадцать дней пути! Но если американцы прорвут перешеек, их пароходы «Cunard» пойдут из Нью-Йорка в Китай напрямую. И тогда мои рельсы в Маньчжурии станут ржавеющим памятником моим иллюзиям.

— Но в Вашингтоне скепсис, Сергей Юльевич, — Линьков попытался вставить слово. — Говорят, французы потратили двести семьдесят миллионов и застряли. Американцы обещают закончить за сто. Это же чистый блеф!

— Это не блеф, Линьков, это технология экспансии, — Витте встал и начал мерить кабинет тяжелыми шагами. — Французы строили на энтузиазме, американцы строят на происках. Они уже «утопили» Никарагуа в Конгрессе. Они скупают не землю, они скупают время.

Витте подошел вплотную к Линькову, от него пахло крепким табаком и государственным беспокойством.

— Наш «русский ответ» должен быть симметричным. Если они рвутся к океану, мы должны закрепиться на суше так, чтобы вырвать её было невозможно. Я ускоряю темпы на КВЖД. Мы должны достроить дорогу к Порт-Артуру раньше, чем они вобьют первый костыль в панамский бетон.

— А капитал? — спросил Линьков. — Русский капитал может войти в панамское дело? Чтобы иметь свой голос в их совете директоров?

Витте горько усмехнулся.

— Наш капитал, Линьков, сейчас занят тем, что считает копейки в либавских приданых кассах. У нас нет «миллионеров из Нью-Джерси». У нас есть казна и воля Государя. Мы не можем играть в их биржевые игры — мы проиграем. Наша игра — это сталь, уголь и штык.

Он снова посмотрел на депешу о Панамской компании.

— Сто миллионов долларов... — прошептал министр. — Столько стоит будущее мира. Идите, Линьков. Следите за телеграфом. Если американцы увеличат капитал до ста двадцати миллионов, значит, они решили идти до конца. И тогда наш Дальний Восток станет их Ближним Западом.

Линьков вышел из кабинета с тяжелым чувством. Его «игры разума» обрели глобальный масштаб. Он понял, что Панамский канал — это не просто стройка, это запуск гигантского маятника, который качнулся в сторону Америки, угрожая снести всё, что Витте так мучительно выстраивал в бескрайних лесах Сибири.


Глава III. Прыжок в бездну Нью-Джерси

Пока в Петербурге Витте гасил свечи, на другом конце земли, в Нижнем Манхэттене, утро начиналось с запаха гари и типографской сажи. Январь 1900 года выдался в Нью-Йорке ледяным. Ветер с Ист-Ривер выметал из щелей небоскребов обрывки вчерашних газет и надежд.

Артур Пинч, мелкий клерк в конторе банкирского дома, имевшего тесные связи с «Cunard», стоял у высокого окна на двенадцатом этаже. Перед ним на дубовом бюро лежала телеграмма, доставленная ночным курьером. Пять слов, перечеркнувших его жизнь: «Никарагуанский билль провален. Панама торжествует».

Для Артура это не была геополитика. Это была математика краха. Весь прошлый год он, подслушивая разговоры патронов, втайне скупал акции Никарагуанского канала. Он заложил дом в Бруклине, продал фамильное серебро жены и залез в кассу конторы на три тысячи долларов. Он верил в «чистый проект» конгресса. Он не знал о «происках» в Нью-Джерси.

— Сто миллионов... — прошептал Артур, глядя на копошащиеся внизу, на Бродвее, черные точки прохожих. — Французы сожгли триста, а эти обещают чудо за сто.

Он вспомнил лица директоров, собиравшихся в совете нового общества «Panama Canal Company of America». Они не были строителями. Они были стервятниками, слетевшимися на запах французских руин. Их 8-процентные акции были наживкой, на которую Артур не клюнул, выбрав «честный» Никарагуа. И проиграл.

Внизу, в операционном зале, уже начинался шум. Маклеры выкрикивали новые котировки. Панамские бумаги взлетали, никарагуанские превращались в прах. Артур представил лицо судебного пристава, пришедшего описывать его мебель, и тихий плач дочерей. В этом мире, где рождался гегемон, для маленького человека не было страховочной сетки.

Он открыл окно. Ледяной воздух Нью-Йорка ударил в лицо, выбивая слезу. На мгновение ему почудилось, что там, далеко на юге, дымит вулкан Момотомбо, празднуя свою победу над человеческой глупостью.

— Прости, Элис, — выдохнул он.

Прыжок был коротким. Артур Пинч не стал строчкой в «Правительственном Вестнике». Для Линькова на Почтамтской он остался лишь «статистической погрешностью» великой экспансии. Но именно из таких падений — мелких клерков, разоренных лавочников и обманутых вдов — строился фундамент Панамского канала.


Глава IV. Математика предательства

В ту ночь в здании на Почтамтской, 9, электрические лампы горели до рассвета. Родион, чьи пальцы уже привыкли не к рукояти сабли, а к холодному перу счетовода, сидел над огромными реестрами заграничных денежных переводов. Его разум, когда-то спасенный из пыли Бароды, теперь оперировал цифрами как баллистическими поправками.

— Господин подполковник, — негромко позвал он.

Линьков поднял голову от карты Панамского перешейка. Его глаза за красными веками казались воспаленными.

— Что там, Родя? Опять курсовая разница в Либаве?

— Нет. Это Панамская петля, сэр. Только затягивают её здесь, в Петербурге.

Родион развернул перед Линьковым лист, исписанный мелким, аккуратным почерком.

— Посмотрите на эти транзакции. Январь 1900 года. Из Петербургского учетно-ссудного банка ушли крупные суммы в Нью-Джерси. Акции той самой «Panama Canal Company of America». 8-процентные, те, что «для своих».

Линьков придвинул лампу.

— Имена, Родион. Кто в России настолько безумен, чтобы играть против Витте и его Транссиба?

— Имена скрыты за подставными конторами, — Родион ткнул пальцем в колонку цифр. — Но почтовый код отправителя… Это адрес на Мойке. Совсем рядом с Министерством иностранных дел.

Линьков почувствовал, как в кабинете стало холодно. Если в Петербурге нашлись те, кто втайне инвестировал в американский проект, значит, «происки», о которых писал «Вестник», уже проросли сквозь гранит Невы.

— Пять миллионов долларов... Пятнадцать... Тридцать... — Линьков читал вслух те самые цифры из статьи. — Родя, ты понимаешь? Пока Витте строит рельсы на Восток, кто-то из его окружения покупает акции, которые эти рельсы обесценят. Это не просто коммерция. Это государственная измена в тридцать миллионов золотом.

В этот момент за стеной привычно застрекотал аппарат Юза. Линьков посмотрел на Родиона — своего «индийского мальчика», ставшего его правой рукой.

— Тот клерк в Нью-Йорке, о котором писали в донесениях... Артур Пинч. Он выбросился из окна, потому что верил в правила игры. А наши игроки сами пишут эти правила под сукном.

— Что мы будем делать, господин подполковник? — голос Родиона был тверд. — Доложим Витте?

— Если мы доложим сейчас, нас сотрут раньше, чем высохнут чернила, — Линьков сложил лист и спрятал его в потайной ящик стола. — Мы будем играть в их игру. Мы найдем, кто именно на Мойке держит «Панамскую петлю».

За окном занимался серый петербургский рассвет. Империя просыпалась, еще не зная, что её будущее уже продано на бирже в Нью-Джерси. Линьков посмотрел на Родиона и увидел в его глазах ту же холодную решимость, с которой тот когда-то учил первый русский алфавит.

Гегемон рождался не только в Вашингтоне. Он рождался здесь, в предательстве тех, кто должен был хранить верность.


Глава V. Золото в болоте

Линьков разложил на столе конфискованную папку с пометкой «Panama Canal Company». В ней, переложенные сухими листьями тропических папоротников, лежали отчеты о первых закупках оборудования и — самое ценное — личный дневник Луи Маршана, бывшего распорядителя французских складов в Колоне.

— Читай, Родя, — Линьков пододвинул юноше пожелтевшие страницы. — Тут не про бетон. Тут про то, как американское золото разъедает совесть быстрее, чем панамская сырость — железо.

Из дневника Маршана (май 1900 г.):

«Сегодня прибыли люди из Нью-Джерси. Они не похожи на наших инженеров. Те грезили славой Франции, эти — считают центы. Они купили у нас всё: ржавые экскаваторы, гнилые бараки и... местных чиновников. Последние продаются оптом. Глава департамента общественных работ вчера получил чек на пять тысяч долларов. За что? За „содействие в демаркации“. На деле — за то, чтобы не замечать, как американские геодезисты вбивают колышки на землях, формально принадлежащих Колумбии. В Панаме нет закона, кроме чековой книжки „Panama Canal Company of America“».

— Господин подполковник, — Родион поднял глаза от текста. — Тут написано, что американцы платят дважды. Один раз — официально, в кассу порта, а второй раз — лично в карман губернатора. Это называется «панамский взнос».

— Это называется институциональная коррупция, Родя, — Линьков горько усмехнулся. — Американцы поняли то, чего не понял Лессепс. Канал нельзя прорыть только лопатами. Его нужно проложить через карманы тех, кто ставит подписи. Французы строили на энтузиазме, а эти — на происках, о которых трубит наш «Вестник».


Глава VI. Гнилое наследство

Дневник Маршана описывал ужасающие сцены. Американцы возобновляли работы, используя старое французское наследство.

«Они выкупили наши больницы, — писал инженер. — Но они не лечат. Они делят рабочих на зоны: белые получают доллары и лед, цветные — панамы и лопаты. Смертность в поселках не падает. Желтая лихорадка косит людей, но акционеры в Нью-Джерси получают отчеты о „стабильном прогрессе“. Клерки на Уолл-стрит верят цифрам, не зная, что за каждой выкопанной саженью грунта стоят три свежие могилы».

— Вот она, цена их 8-процентных акций, — Линьков ткнул пальцем в цифры из «Вестника». — Они экономят на госпиталях, чтобы выплатить дивиденды банкирам из «Кунарда».

— Но почему Колумбия молчит? — спросил Родион. — Ведь Панама — это их провинция.

— Потому что Колумбия — это старый лев, у которого выпали зубы, — Линьков подошел к карте. — Американское общество из Нью-Джерси уже готовит почву для «революции». Если Богота не отдаст канал за бесценок, Панама вдруг «захочет» стать независимой. И за её спиной будут стоять американские канонерки. Это и есть рождение гегемона, Родя. Когда частное акционерное общество диктует границы государствам.

Линьков замолчал. Он представил себе этот «конвейер смерти»: золото из Петербурга (с той самой Мойки) течет в Нью-Джерси, оттуда — в карманы панамских взяточников, а в обмен в порты США идут отчеты о «победе над природой».

— Мы должны проследить связь того инвестора с Мойки с этими панамскими взносами, — Линьков захлопнул папку. — Если наши сановники кормятся из того же корыта, что и панамские коррупционеры, значит, маневры под Курском были отменены не только из-за Китая.

В ту ночь Линьков впервые понял, что «Панамская петля» затянута не только на перешейке. Она опутала весь мир, и узлы этой петли затягивались в самых респектабельных кабинетах двух полушарий.


Глава VII. Визит на Мойку

Генерал Хвостов облачился в парадный мундир, который надевал лишь по случаю больших выходов в Аничков. Ордена побрякивали на его груди, словно напоминая о временах, когда честь мерилась саженями взятых редутов, а не нулями в банковских книгах.

— Послушай, Коля, — басил он Линькову, поправляя перевязь. — Твои цифры и реестры — это для канцелярий. А я пойду и посмотрю этому «панамскому акционеру» в глаза. На Мойке, говоришь? В доме рядом с Иностранным ведомством? Ну, держись, господин инвестор.

Дом на Мойке сиял изысканной сдержанностью. Хозяин кабинета, статский советник Оболенский, встретил генерала с той мягкой, обволакивающей любезностью, которая в Петербурге всегда предвещала удар в спину.

— Ваше Превосходительство, какая честь! — Оболенский указал на глубокое кожаное кресло. — Неужели дело о коннице для маневров под Курском привело вас ко мне?

— Маневры, сударь мой, отменены, — Хвостов сел, не снимая перчаток. — Теперь мы все больше по «морской части» интересуемся. Скажите-ка мне, дорогой мой, как поживает ваше акционерное общество в штате Нью-Джерси? Говорят, в Панаме нынче жарко, но дивиденды обещают освежающие — восемь процентов в золоте?

Оболенский замер. Тонкая фарфоровая чашка в его руке едва заметно звякнула о блюдце. В кабинете повисла тишина, в которой отчетливо слышался ход дорогих часов — тех самых, что отсчитывали время до краха империй.

— Я не совсем понимаю... — начал советник, но Хвостов перебил его, подавшись вперед.

— Всё вы понимаете. Мы на Почтамтской не только письма штемпелюем. Мы видим, как русское золото течет в болота Колумбии, чтобы американские банкиры из «Кунарда» могли диктовать нам условия на Тихом океане. Вы ставите на Панаму, Оболенский, надеясь, что Транссиб Витте занесет снегом?

— Это просто коммерция, генерал! — Оболенский вспыхнул, теряя лоск. — Весь мир вкладывается в «Panama Canal Company». Американцы — это сила будущего, а мы... мы лишь пытаемся не остаться на обочине истории!

— На обочине? — Хвостов встал, возвышаясь над советником как грозовая туча. — Вы покупаете акции на костях французских вдов и жизнях панамских рабочих, которых ваши друзья из Нью-Джерси даже за людей не считают. Вы кормите «гегемона» с нашей ладони, пока он еще мал, не понимая, что, когда он вырастет, он откусит эту ладонь вместе с локтем.

Хвостов бросил на стол ту самую никарагуанскую фотографию с вулканом Момотомбо.

— Ваши американские друзья пугают Конгресс извержениями, чтобы скрыть свои происки. Но запомните: когда в Панаме рванет финансовый пузырь, лава дотечет и до Мойки. И тогда никакой Витте вас не спасет.

Генерал вышел, не прощаясь. В прихожей он столкнулся с молодым лакеем, чья ливрея стоила, должно быть, годового жалованья подпоручика. Хвостов сплюнул под ноги и вышел на морозный воздух Мойки.

На Почтамтской его ждал Линьков.

— Ну что? — спросил подполковник.

— Ты был прав, Коля. Они там все пропитаны этим запахом... запахом дешевого золота и дорогого предательства. Оболенский бледнел, как девица, но глаза у него — как у той крысы из Самарканда. Жажда наживы сильнее страха перед трибуналом.

— Значит, «Панамская петля» — это не просто дело Нью-Джерси, — Линьков подошел к карте. — Это заговор тех, кто решил, что Россия слишком велика, чтобы быть успешной. И они готовы продать её по кускам, акция за акцией.


Эпилог. Тень через океаны

Прошло более двадцати лет. Станция Славянск, затерянная в бескрайних южных степях, жила своим размеренным ритмом под стук колес и паровозные гудки. В кабинете школы при новом храме, построенном когда-то за тридцать тысяч «честных» рублей, Родион Александрович Хвостов заканчивал проверку тетрадей. На стене над его столом висела старая, пожелтевшая карта мира, где два полушария были соединены тонкой, едва заметной перемычкой.

Его взгляд часто задерживался на Панаме.

— Дедушка Родя, — в класс заглянул его внук, Алексей, — а правда, что ту канаву в Америке копали великаны? Отец говорил, там горы расступались от одного звука доллара.

Родион отложил перо. Его единственная рука привычно нащупала в кармане старую медную анну.

— Нет, Алеша. Там работали люди. Но вел их не труд, а происки. Помнишь, я рассказывал тебе про подполковника Линькова и его «Игры разума»? Так вот, Панама стала самой большой игрой, которую человечество когда-либо вело против самого себя.

Он подошел к карте.

— В 1914 году, когда я уже командовал батареей в Галиции, американцы наконец открыли свой канал. Гегемон, о котором предупреждал Витте, окончательно встал в полный рост. Но знаешь, что странно? Те сто двадцать миллионов, о которых писал старый «Вестник» в 1900-м, превратились в четыреста. А тысячи клерков, таких как несчастный Артур Пинч, так и остались лежать в тени небоскребов Нью-Йорка, забытые своими хозяевами.

Родион вспомнил последний разговор с Линьковым в революционном Петрограде 1917-го. Старый связист тогда сжигал архивы Почтамтской, 9.

— «Смотри, Родя, — говорил Линьков, подбрасывая в огонь дело советника Оболенского. — Мы искали предателей на Мойке, а они просто перевели свои вклады в банки Нью-Джерси и уехали в Париж. Панамская петля затянулась на шее России, потому что наши собственные правители верили в чужое золото больше, чем в наш Транссиб».

— А что стало с тем советником, который покупал акции? — спросил внук, присаживаясь за парту.

— Он исчез, как дым вулкана Момотомбо, — Родион горько улыбнулся. — Такие люди всегда исчезают вовремя. Они — как те целлулоидные щетки из московской тюрьмы: блестящие, прочные, но внутри — пустые. Им не важно, какой канал рыть, лишь бы капал процент.

Вечером, когда за окном школы пошел густой, теплый дождь, Родион вышел на крыльцо. К нему подошла Елена. Она видела, что муж снова погружен в свои «хроники 1900 года».

— Опять твоя Панама? — тихо спросила она.

— Нет, Лена. Я думаю о том, что Витте был прав. Мир стал единым механизмом. И если в Нью-Джерси банкир подписывает чек, то здесь, в Славянске, у ребенка в школе может не оказаться учебника. Всё связано невидимыми нитями телеграфа и человеческой жадности.

Родион посмотрел на восток, где уходили вдаль рельсы, ведущие к Тихому океану. Он знал, что «Панамская петля» — это четвертый узел в их общей истории. Пятый будет еще сложнее, а шестой, возможно, станет роковым. Но пока здесь, на станции, цвели вишни, а дети называли его дедушкой, он верил: никакие происки миллионеров не смогут отменить простую математику человеческого достоинства.

На столе в пустом классе остался лежать номер «Вестника» за 1900 год. На полях статьи о Панамском канале, рядом с цифрой «120 000 000», чьей-то рукой было выведено: «Геометрия обмана. Пересчитано историей. Оценка: неудовлетворительно».

Век Гегемона начался. Но век Человека, выкупленного за пять аннасов, продолжался вопреки всем биржевым сводкам мира.