Принцесса на горошине. Финал

      Мощный стебель безудержно рвался в какие-то неведомые высоты, листья на глазах вырастали до гигантских размеров, скручивались и раскручивались тугими пружинами усы, вцепившись в невидимые опоры, гнали могучий побег дальше. Сердце пьянило предвкушением чего-то невозможного. Меж листьями распускались похожие на огромных мотыльков синие, фиолетовые и розовые цветы и, не успев покрасоваться, увядали. На их месте мгновенно завязывались зелёные стручки. Наливались соком.
Вперёд! Быстрее! Ещё быстрее!
     И… – трах-та-ра-рах! – на полном ходу, лоб в лоб вся эта безудержная мощь впечатывается в невидимую но неодолимую преграду. Стену. Мембрану. Мембрана загудела, не выдержав удара, лопнула с оглушительным звоном, тугие усы сграбастали Николетт и со всей дури швырнули её в образовавшеюся дыру.
Бобовый росток на расползся на сухие  волокна и осыпался на далёкую землю  кучей вялой ботвы.

     Никакой великаньей башни не было и в помине. Вокруг, куда ни глянь, стелился, клубился сизый болотный туман. Вонь стояла нестерпимая – смрад разлагающегося мяса, тухлых яиц, гнилой рыбы моментально забил ноздри.
Николетт попыталась вдохнуть и не смогла. Её рвало, буквально выворачивая наизнанку. Рядом с ней всплыл и раздулся пузырь болотного газа, лопнул, обдав маслянистой жижей, и она потеряла сознание.
Очнулась, словно внутри сработал тревожный колокол. Оказалось, она в полусознательном состоянии обернулась кошкой. И оказалось, что кошки намного более жизнестойки, чем нежные принцессы.
Туман наполнял лёгкие, туман разъедал душу, туман был всем в этом чуждом мире. Где-то на грани сознания что-то гудело, пытаясь проредить мерзкие космы, а в самом центре шевелилось и разрасталось что-то чему не было и не могло быть имени. Ну что ж, кошка по имени Николетт дорого продаст свою шкуру.
А потом среди клубящегося тумана она возникла – эта тварь – прозрачный мешок, обозначенный искрящим контуром, и бездонной раззявленной пастью  полной длинных кривых зубов. Слепорылая тварь от которой нет и не может быть спасения. Тварь приближалась медленно и неотвратимо. Она учуяла добычу.



     И тут кто-то над головой нашей героини произнёс:
– Тихо, киса, убери коготки, это не твоя битва.
Она не заметила, как этот – кто? – лорд, эрл? – Щёгольский фрак, расшитый серебром жилет, туфли, на которых не было ни единого пятнышка, словно этот франт стоял на дворцовом паркете.
Левая рука небрежно опиралась на эбеновую трость с навершием в виде волчьей головы.
Волосы цвета воронова крыла были стянуты узкой шёлковой лентой, а на лбу красовалась лупа. Мощная лупа, какими пользуются ювелиры и часовщики.
Лорд перехватил трость поудобнее. Тварь теперь всю свою злобу направила на него.
– Как же я умудрился недоглядеть? Когда ж ты успела так вырасти?
Ну ничего, это поправимо.
Он сдвинул лупу на левый глаз и вперился в почувствовавшего себя неуютно зверя:
– А ну-ка, драгоценный, марш под стекло! Не ерепенься! Под стекло, живо!
Удивительно, но после этих странных слов тварь стала скукоживаться, словно огонь пожирал её изнутри. И вдруг исчезла, будто никогда её здесь и не было.
     – Ингегарда, сестрёнка, ты не могла бы подойти ко мне? У нас тут неожиданно гости объявились. Вернее гостья.
Наверняка этот с лупой на глазу и есть Лорд Чёрной башни. Лорд подхватил обмякшую кошку, зажал безвольную тушку меж локтем и камзолом.
-- Нет, ну что им до сих пор покоя не даёт? Чего ради лезут и лезут во владения злобного  великана?
Лорд что-то говорил ещё, но Николетт не слышала – её вырубило. Когда жа она очнулась – рядом сЛордом стояла статная девица в лосинах и замшевой куртке, расшитой красной красными узорами. Две тугие чёрные косы змеями стекали на грудь. Над головой девица держала огромный бубен и этот бубен гудел, хотя никто к нему не прикасался.
Изображение поплыло и сместилось.
Странно, но теперь Николетт видела не только хозяев , но и кошку, зажатую у лорда под мышкой,и всё это смердяшее болото.
– Э, киса, ты чего? А ну-ка возвращайся!
Но возвращаться киса не собиралась.
– Не нравится мне это.
Всё, в башню, в башню пока не поздно!

     А потом… Потом не было ничего – ни голосов, ни сгустков теней, ни времени с его реалиями, ни её самой. Не было. Только пустота, в которой она растворилась. Это было правильно. Вернее кто-то видел это правильным.

Потом возникли звуки и ощущения. Её растирали чем-то жёстким и пахнущим уксусом и полынью, перевовачивали, переодевали, вливали в неё какую-то горечь и заставляли проглотить.
Круг за кругом.
– Завтра, завтра всё определится. Шептали чьи-то встревоженные голоса.