Сенкевич. Крестоносцы. Выписки

"КРЕСТОНОСЦЫ". ОСОБЕННОСТИ РОМАНА

1) Картинность изображения

"по брюхо в сугробах, они, казалось, рвались вперед и
замерзли в последнем усилии. Перед одной парой лошадей
стоял неподвижно, как столб, человек по пояс в снегу с
копьем, зажатым в руке; остальные слуги закоченели около
лошадей, держа их под уздцы. Смерть настигла их, видно, в
минуту, когда они хотели вытащить лошадей из сугробов. Одна
упряжка в самом хвосте поезда совсем не была засыпана
снегом. Возница сидел, согнувшись на облучке, зажав руками
уши; позади него лежали двое; на грудь им намело длинные
полосы снега; соединясь с соседним сугробом, эти полосы
прикрыли их, как пуховиком, и казалось, что мертвые спят
спокойным и тихим сном. Другие погибли, борясь с метелью до
последней минуты, и замерзли в позах, полных напряжения"

[Подбор деталей для картины. Выхватывание из описания резких, бросающихся в глаза деталей]
"Увидев, какой красавец рыцарь дал обет служить её Данусе,
княгиня еще больше обрадовалась. Дануся в первое мгновение
кинулась к Збышку, как серна. Но она не успела добежать до
него; красота ли юноши, изумленные ли возгласы придворных
остановили ее, только за какой-нибудь шаг от него она
замерла, потупив вдруг глазки, и, вся вспыхнув, сжала в
смущении ручки и стала перебирать пальчиками"

"Во всем были видны достаток и богатство. Окна в горницах
были из рога, остроганного и отшлифованного так тонко, что
он был прозрачен почти как стекло. Вместо очага посреди
горницы, по углам стояли большие печи с шатрами. Пол из
лиственничных досок был чисто вымыт, на стенах - оружие и
множество мисок, сверкавших, как солнце, да красивых резных
ложечниц с рядами ложек, из которых две были серебряные.
Кое-где висели парчовые узорчатые ковры, добытые на войне
или приобретенные у коробейников. Под столами лежали
огромные рыжие турьи шкуры да шкуры зубров и кабанов. Зых с
удовольствием показывал Збышку свои богатства, то и дело
приговаривая, что все это дело рук Ягенки. Он повел Збышка
и в боковушу, где все пропахло живицей и мятой, а под
потолком висели целые связки волчьих, лисьих, куньих и
бобровых шкур. Он показал Збышку сушильню для сыра,
кладовые с воском и медом, бочки с мукой, кладовые с
сухарями, пенькой и сушеными грибами. 3атем он повел его в
амбары, коровники, конюшни и хлева, в сараи, где стояли
телеги и хранились охотничьи принадлежности и сети, и так
ослепил его своим богатством, что Збышко, вернувшись к
ужину, не мог скрыть своего изумления"

2). Исторический роман объясняет вещи, которые для современников настолько
обычны, что проходят незамеченными

"-- Рыцарь, племянник вот этого шляхтича, - ответила княгиня, показывая на Мацька, - он только что дал обет служить Данусе.
Монахи этому тоже не удивились, так как подобные обеты ни к чему не обязывали. Рыцари часто давали обет замужним женщинам, а у родовитой знати, знакомой с западным обычаем, почти не было дамы, которая не имела бы своего рыцаря. Если рыцарь давал обет девушке, то он вовсе не становился ее женихом: напротив, она чаще всего выходила замуж за другого, он же, если отличался постоянством, оставался верен ей, но женился тоже на другой.
Несколько больше удивил монахов возраст Дануси, да и то не
очень, так как в те времена шестнадцатилетние отроки
становились уже каштелянами. Самой великой королеве Ядвиге
в ту пору, когда она прибыла из Венгрии, едва минуло
пятнадцать лет, а тринадцатилетние девочки выходили тогда
замуж"

[Вставной рассказ, мимо основной сюжетной линии, но идущий на создание колорита]
"Плохое наше житье под немецкими панами. Обложили нас
податями, а помольную плату такую дерут, что бедному
человеку приходится, как скотине, жевать зерно с мякиной. А
коли найдут в хате жернова, так и мужика изобьют, и весь
скарб у него заберут, да что там, бабам и детям и то не
дадут спуску... Не боятся они ни бога, ни ксендза. Вон
вельборгский ксендз стал попрекать их за это, так они его
на цепь посадили. Ох, плохо нам под немцами! Уж коли
удастся намолоть мучицы между двух камней, так и эту
горсточку бережем к святому воскресенью, а в пятницу как
птицы небесные кормимся, но и на том спасибо, а то перед
новью и того не станет. Рыбу ловить нельзя... Зверя бить
тоже... Не так, как в Мазовии"

[портрет истлица] 

"[к. Ягайло] Ждать пришлось недолго: король вышел первым из
дверей сакристии*, и, пока он дошел до алтаря, Збышко успел
хорошо его рассмотреть. Черные, длинные и спутанные волосы
короля со лба уже начинали редеть, с боков они были
откинуты за уши, смуглое лицо было гладко выбрито, нос с
горбинкой, острый, у рта пролегли складки, а черные,
маленькие, блестящие глазки бегали по сторонам так, словно
король, прежде чем дойти до алтаря, хотел пересчитать всех
молящихся в храме. Лицо у короля было добродушное, но
вместе с тем настороженное, как у человека, который, будучи
вознесен судьбою сверх ожидания, должен все время думать о
том, отвечают ли его поступки королевскому сану, и
опасаться злоречия. Поэтому в лице его и движениях сквозило
легкое нетерпение. Нетрудно было догадаться, что в гневе он
неукротим и страшен и что всегда остается тем самым князем,
который в свое время, когда крестоносцы своими происками
вывели его из терпения, крикнул их посланцам: <Вы ко мне с
пергаментом, а вот я вас копьем!> Но сейчас эта природная
горячность характера умерялась глубокой и искренней
набожностью. В костеле король служил примером благочестия
не только для вновь обращенных князей литовских, но и для
польских вельмож, издавна славившихся своей набожностью.
Часто, отбросив подушку, король для вящего умерщвления
плоти стоял, преклонив колена, на голых камнях; воздев
руки, он не опускал их до тех пор, пока от усталости они
сами не падали вниз. Он отслушивал на дню не менее трех
обеден, причем слушал их с жадностью. Открытие чаши и звон
колокольчика во время великого выхода всегда наполняли его
душу восторгом и упоением, блаженством и трепетом. После
окончания обедни он выходил из костела, словно очнувшись
ото сна, умиротворенный и кроткий, и придворные уже давно
знали, что в это время легче всего сыскать у него милость
или испросить дары."

3) Вплетение различных живописных фактов в ткань рассказа

"-- Зря ты силой своей похваляешься, есть и покрепче тебя.
Я не видел, но отец мой был очевидцем куда более
замечательного события, которое произошло при дворе
императора римского Карла*. Поехал к нему в гости наш
король Казимир с большой свитой, и был в этой свите славный
силач Сташко Цёлек, сын воеводы Анджея. И стал как-то
похваляться император, что есть у него чех, который может
облапить и тут же задавить медведя. Устроили бой, и чех
задавил двух медведей подряд. Наш король очень был
озабочен, как бы не пришлось ему уехать с позором. <Мой
Цёлек, - сказал он, - не даст себя посрамить>. Порешили
через три дня устроить единоборство. Понаехало знатных дам
и рыцарей, и через три дня во дворе замка схватились чех с
Цёлеком; только не долго они поборолись, потому не успели
схватиться, как Цёлек сокрушил чеху хребет, переломал ему
ребра и к великой славе короля только мертвым выпустил из
рук**. Прозванный с той поры Сокрушителем, он однажды сам
один поднял на колокольню большой колокол, который двадцать
горожан не могли сдвинуть с места"

"[Включение старинных поверий в ткань романа] - Разве ты не
знаешь, что в такие праздники черти боятся и прячутся в
проруби? Как-то в сочельник днем рыбаки под Сандомиром
нашли одного в неводе: он держал в пасти щуку, но как
заслышал колокольный звон, так и сомлел, а они до звезды
били его палками"

4) Король Ягайло. Откровенное любование

"Но сейчас эта природная горячность характера умерялась
глубокой и искренней набожностью. В костеле король служил
примером благочестия не только для вновь обращенных князей
литовских, но и для польских вельмож, издавна славившихся
своей набожностью. Часто, отбросив подушку, король для
вящего умерщвления плоти стоял, преклонив колена, на голых
камнях; воздев руки, он не опускал их до тех пор, пока от
усталости они сами не падали вниз. Он отслушивал на дню не
менее трех обеден, причем слушал их с жадностью. Открытие
чаши и звон колокольчика во время великого выхода всегда
наполняли его душу восторгом и упоением, блаженством и
трепетом. После окончания обедни он выходил из костела,
словно очнувшись ото сна, умиротворенный и кроткий, и
придворные уже давно знали, что в это время легче всего
сыскать у него милость или испросить дары"

5) Рассуждения о человеческих свойствах

6) "[великая любовь] Он знал, что, по велению божию, должен
любить своего короля и свою королеву, и любил их по-своему,
но сейчас он внезапно воспылал к ним той великой любовью,
которая загорается в сердце, не повинуясь велению, но
вспыхивает сама, как пламя, сочетаясь с величайшим
преклонением, и смирением, и жаждою жертвы. Збышко был
молод и горяч, и сейчас его охватила жажда доказать королю
и королеве всю свою рыцарскую любовь и преданность,
совершить подвиг ради этой любви, куда-то помчаться,
кого-то изрубить, что-то захватить и при этом самому
сложить голову. <Не пойти ли мне с князем Витовтом, -
говорил он сам с собою, - как еще я могу послужить святой
владычице, раз поблизости нигде нет войны?> Ему даже в
голову не пришло, что служить можно не только мечом,
рогатиной или секирой, и он готов был один ударить на всю
рать Тимура Хромого. Ему хотелось тотчас после обедни
вскочить на коня и на что-то решиться. На что? Этого он сам
не знал. Он знал только, что сгорает от нетерпения, что не
может сидеть сложа руки, что вся душа его горит..."

7) Положительность персонажа умеряется юмором

"он пришел в отличное расположение духа и велел своим
причетникам горланить песни так, что стон стоял в лесу, а в
самом Богданце мужики выглядывали из халуп, чтобы узнать,
не пожар ли это случился или, может, враг наступает. Но
пилигрим, ехавший впереди с кривым посохом в руке,
успокаивал их, что это едет высокая духовная особа, и
мужики кланялись и даже осеняли себя крестным знамением;
видя, какие ему воздают почести, аббат возвеселился и
возгордился и ехал вперед, радуясь на мир божий,
преисполненный благоволения к людям"

8) Диалог как способ обрисовки ситуации

"- Почему мы сворачиваем?
- Их замело не на дороге, а вон там! Видите, пан, вон тот ольшаник?
Он показал рукой на заросли, темневшие вдали, которые можно уже было различить на снежной равнине, так как диск луны пробился сквозь тучи и ночь стала ясной.
- Видно, сбились с дороги.
- Сбились с дороги и кружили у реки. В метель и в бурю это часто случается. Кружили, кружили, покуда кони не остановились.
- Как же вы их нашли?
- Собака привела."

9) Песня Дануси: одна и та же деталь в разных ситуациях приобретает
разную окраску

"КРЕСТОНОСЦЫ" В ВЫПИСКАХ

1. Мазуры дивились не только богатству монастыря, но и богатству, и красоте всего края, по которому они сейчас проезжали. Кругом раскинулись большие зажиточные села с густыми садами; они опоясались липовыми рощами; на липах виднелись гнезда аистов, а пониже - борти под соломенными стрешками. По обе стороны большой дороги тянулись нивы. Ветер клонил по временам еще зеленое море хлебов, в котором, как звезды в небе, мелькали светло-синие васильки и красные маки. Далеко за полями темнел кое-где хвойный лес, веселили взор залитые солнечным блеском дубравы и ольшаники, травянистые сырые луга, где над болотцами кружили чибисы; а там снова холмы, облепленные хатами, снова поля; видно, жило тут много народу, любившего трудиться на земле, - и весь край, насколько хватает глаз, казался землею обетованной, обителью спокойствия и счастья

2. Прочие во весь голос превозносили силу Збышка, ибо в те времена железный кулак ценился превыше всего

3. Кое-где купцы загородили всю дорогу своими телегами; им не дозволялось объезжать Краков, дабы город не остался без пошлин. Купцы везли соль, воск, зерно, рыбу, кожи, пеньку, лес

4. [к. Ядвига] За королем из сакристии вышла Ядвига. Обедня еще не начиналась, но рыцари, стоявшие впереди, увидев королеву, тотчас преклонили колена, невольно воздавая ей честь как святой. Збышко сделал то же самое, ибо во всей толпе молящихся никто не сомневался в том, что видит святую, иконы которой со временем будут украшать церковные алтари. Ядвига вела жизнь столь суровую и подвижническую, особенно в последние годы, что, помимо почестей, воздаваемых ей как королеве, ее стали чтить как святую. В народе и среди знати из уст в уста передавались легенды о чудесах, творимых королевой. Говорили, будто прикосновением руки она исцеляет болящих, будто люди, не владевшие членами, начинают ходить, облачившись в старые одежды королевы. Заслуживающие доверия свидетели утверждали, будто собственными ушами слышали, как однажды Христос вещал ей с престола. Перед нею преклоняли колена иноземные монархи, ее почитал и опасался оскорбить даже гордый орден крестоносцев. Папа Бонифаций IX называл ее благочестивой дщерью и избранницей церкви. Мир взирал на ее дела и помнил, что, происходя из Анжуйского дома и польских Пястов, будучи дочерью могущественного Людовика, воспитанной при самом блистательном дворе, и, наконец, прекраснейшей девой на земле, она отреклась от счастья, отреклась от первой девической любви и, будучи королевой, вступила в брак с <диким> князем Литвы, дабы вместе с ним склонить к подножию креста господня последний языческий народ в Европе. То, что не могли свершить ни немцы, ни могущество ордена, ни крестовые походы, ни море пролитой крови, свершило одно ее слово. Никогда апостольский венец не осенял столь юного и прекрасного чела, никогда апостольство не сочеталось с таким самоотречением, никогда женская красота не озарялась такой ангельской добротой и такой тихой печалью.
Менестрели воспевали ее при всех дворах Европы; в Краков съезжались рыцари из самых отдаленных стран, чтобы увидеть польскую королеву, как зеницу ока берег ее и любил собственный народ, чье могущество и славу она приумножила брачным союзом с Ягайлом. Одна лишь великая печаль омрачала ее и народ: долгие годы бог не давал своей избраннице потомства.
Но когда наконец миновало и это несчастье, радостная весть о ниспосланном благословении с быстротой молнии разнеслась от Балтийского до Черного моря и до Карпат и наполнила весельем сердца всех народов великой державы. Даже при иноземных дворах везде, кроме столицы крестоносцев, весть об этом приняли с радостью. В Риме пели <Te Deum>. В землях польских народ окончательно утвердился в мысли, что стоит <святой владычице> о чем-нибудь попросить бога - и молитва ее непременно будет услышана.
Люди приходили к ней просить помолиться за их здоровье, посланцы земель и уездов приходили к ней просить помолиться то о ниспослании дождя, то хорошей погоды на время жатвы, то удачного покоса, то хорошего сбора меда, то изобилия рыбы в озерах и дичи в лесах. Грозные рыцари из пограничных замков и городков, которые, по обычаю, перенятому от немцев, занимались разбоем или междоусобной войной, при одном ее слове вкладывали в ножны мечи, отпускали без выкупа пленников, возвращали угнанные стада и протягивали друг другу руку в знак мира. Все убогие, все нищие толпились у ворот краковского замка. Чистая душа ее проникала в тайники человеческих сердец, смягчала участь невольников, гордость вельмож, суровость судей и возносилась над всей страной, как провозвестница счастья, как ангел справедливости и мира...
Одежды она носила крайне простые. Воспитанная когда-то при пышном дворе, самая красивая из всех тогдашних княжон и принцесс, она любила дорогие материи, ожерелья, жемчуга, золотые браслеты и перстни, но теперь вот уже несколько лет не только носила монашеские одежды, но и закрывала лицо, дабы от вида собственной красоты не обуяла ее мирская гордыня. Тщетно Ягайло, с восторгом узнав о том, что королева тяжела, просил ее украсить ложе парчою, виссоном, каменьями. Она ответила, что, давно отрекшись от пышности и памятуя, что час разрешения часто бывает смертным часом, не среди драгоценных камней, но в тихом смирении должна принять милость, ниспосылаемую ей богом.
Золото и драгоценности шли тем временем на Академию* или на посылку новоокрещенных литовских юношей в иноземные университеты

5. вошли два человека, чернявые, плотные, в желтых, похожих на еврейские, кафтанах, в красных шапках и необъятных шароварах. Остановившись в дверях, они стали прикладывать пальцы ко лбу, к губам и к груди и кланяться при этом до самой земли.
- Это что за басурманы? - спросил Мацько. - Вы кто такие?
- Мы ваши невольники, - ответили пришельцы на ломаном польском языке.
- Как так? Откуда? Кто вас сюда прислал?
- Нас прислал пан Завита в дар молодому рыцарю, чтобы мы были его невольниками.
- Боже мой! Еще два мужика! - с радостью воскликнул Мацько. - Из каких же вы будете?
- Мы турки.
- Турки? - переспросил Збышко. - У меня слугами будут два турка. Вы видали когда нибудь турок?
И, подбежав к невольникам, он стал ощупывать и оглядывать их, как особенных заморских зверей

6. он пришел в отличное расположение духа и велел своим причетникам горланить песни так, что стон стоял в лесу, а в самом Богданце мужики выглядывали из халуп, чтобы узнать, не пожар ли это случился или, может, враг наступает. Но пилигрим, ехавший впереди с кривым посохом в руке, успокаивал их, что это едет высокая духовная особа, и мужики кланялись и даже осеняли себя крестным знамением; видя, какие ему воздают почести, аббат возвеселился и возгордился и ехал вперед, радуясь на мир божий, преисполненный благоволения к людям

7. аббат, который, уезжая из Згожелиц, плотно поел, отказался, тем более что его занимало совсем другое. По приезде в Богданец он сразу стал пытливо и вместе с тем беспокойно всматриваться в Збышка, словно хотел найти на нем следы драки; при виде спокойного лица юноши его охватило такое нетерпение, что он уже не мог сдержать свое любопытство

8. они в молчании продолжали свой путь; а впереди, на расстоянии двух-трех выстрелов из самострела от них, слуги прокладывали дорогу, заметенную за ночь обильно выпавшим снегом. Деревья стояли покрытые пушистым инеем, день был хмурый, но теплый, так что от коней поднимался пар. Из лесов к человеческому жилью летели вороньи стаи, наполняя воздух зловещим карканьем

9. Княжьи слуги зажгли факелы и плошки и ехали в дыму и в пламени, а ветер дул с такой силой, словно хотел оторвать от смолистых щепок клочья дыма и языки пламени и умчать их в поля и леса

10. [Диалог, как элемент развития действия ]- Почему мы сворачиваем?
- Их замело не на дороге, а вон там! Видите, пан, вон тот ольшаник?
Он показал рукой на заросли, темневшие вдали, которые можно уже было различить на снежной равнине, так как диск луны пробился сквозь тучи и ночь стала ясной.
- Видно, сбились с дороги.
- Сбились с дороги и кружили у реки. В метель и в бурю это часто случается. Кружили, кружили, покуда кони не остановились.

11. Все это было подстроено с дьявольской хитростью, и молодой рыцарь, который до этого знал крестоносцев только по битвам, первый раз подумал о том, что одного кулака на них мало, что надо уметь побеждать их и головой. Мысль эта неприятно его поразила, ибо тяжкое бедствие, постигшее его, и страдания пробудили в нем прежде всего жажду битвы и крови. Даже спасение Дануси представлялось ему цепью сражений или поединков; а теперь он понял, что придется, пожалуй, укротить это желание мстить и рубить головы с плеч, держать его, как медведя, на цепи и искать совершенно новых путей спасения Дануси

12. у него возникло подозрение, не кроется ли тут и другая причина, какая именно - он не мог понять, и поэтому его объял такой страх, какой обнимает самых храбрых людей, когда опасность грозит не им самим, а тем, кто близок им, кого они горячо любят

13. При этой мысли в сердце Юранда, наряду со страхом и тревогой за Данусю, наряду с готовностью вырвать ее из вражеских рук, пусть даже ценой собственной крови, родилось новое, невыразимо горькое и незнакомое ему доселе чувство уничижения. Вот он, Юранд, при одном имени которого трепетали пограничные комтуры, по их повелению едет сейчас к ним с повинной головой. Он, который столько их победил и унизил, почувствовал себя сейчас побежденным и униженным. Нет, они не победили его в открытом бою, не одолели храбростью и рыцарской силой, и все же он чувствовал себя побежденным. Это было нечто неслыханное, ему казалось, что все кругом рушится. Он ехал для того, чтобы смириться перед крестоносцами, он, который, не будь Дануси, предпочел бы один сразиться со всей крестоносной ратью. Разве не случалось, что рыцарь, который должен был сделать выбор между позором и смертью, бросался на целое войско? А он чувствовал, что и его ждет, быть может, позор, и при мысли об этом готов был выть от боли, как воет волк, почувствовав в своем теле стрелу

14. Но это был человек, у которого не только тело, но и воля была железная, он мог сломить упорство других, но мог переломить и себя

15. Сперва в дверях показался оруженосец, за ним та самая, уже всем известная послушница, которая ездила в лесной дом, а уж за нею в зал вошла девушка в белом, с распущенными волосами, повязанными на лбу лентой

16. Зигфрид де Лёве не сразу ответил. Лютой ненавистью ненавидел он польское племя, даже Данфельда превосходил жестокостью, и хищен был, когда дело касалось ордена, надменен и алчен, но не любил строить козни. Тяжелым испытанием, отравлявшим всю его жизнь, были эти козни, ставшие уже, вследствие безнаказанности и самочинства крестоносцев, общим и неизбежным явлением в жизни ордена

17. Ротгер, который побывал на многих войнах и участвовал во многих сражениях и поединках, по опыту знал, что бывают люди, которые, словно хищные птицы, созданы для битвы и, будучи от природы особенно одаренными, как бы чутьем угадывают то, до чего другие доходят после долгих лет обучения. Он сразу понял, что имеет дело с таким человеком. С первых же ударов он постиг, что в этом юноше есть нечто напоминающее ястреба, который в противнике видит только добычу и думает только о том, как бы впиться в нее когтями

18. [то, что невозможно показать в экранизации, при показе такой
битвы был бы нужен комментатор, как в телерепортаже. В польском фильме настроения участников показывались
тем, что временами бой освещался как бы глазами борющихся, объектив
снимал сцену как бы через прорезь
в шлему] Как ни силен он был, однако заметил, что и тут не может сравняться со Збышком и что если он лишится сил, прежде чем успеет нанести решительный удар, то бой с этим страшным, хотя и менее искусным юношей может кончиться для него гибелью. Подумав, он решил биться с наименьшим напряжением сил, прижал к себе щит, не очень теснил противника и не очень пятился, ограничил движения и, собрав все свои силы для того, чтобы нанести решительный удар, ждал только удобного момента.
Ужасный бой затягивался. На галерее воцарилась мертвая тишина. Слышались только то звонкие, то глухие удары лезвий и обухов о щиты. И князю с княгиней, и рыцарям, и придворным дамам было знакомо подобное зрелище, и все же сердца у всех сжались от ужаса. Все поняли, что в этом поединке противники вовсе не хотят показать свою силу, свое искусство и мужество, что они охвачены большей, чем обычно, яростью, большим отчаянием, неукротимым гневом, неутолимой жаждой мести. На суд божий вышли в этом поединке, с одной стороны, жестокие обиды, любовь и безутешное горе, с другой - честь всего ордена и непреоборимая ненависть

19. В те времена рыцаря не могли остановить никакие препоны; но он не мог нарушить рыцарский обычай, который повелевал победителю провести на месте поединка весь день до полуночи, чтобы показать, что поле битвы за ним, что он готов к новому бою, если кто-нибудь из родных или близких друзей побежденного захочет снова его вызвать. Этот обычай соблюдали даже войска, теряя не раз те преимущества, которые они получили бы, если бы после победы быстро продвинулись вперед

20. с печали слезы льются, а не любит человек, чтобы его в слезах видели, вот и прячется, словно рыба, которая, почуяв в себе зуб остроги, уходит поглубже на дно

21. через болота в лесах есть проходы, но не хотел вести путников, так как знал, что в ленчицких болотах нечисто, что живет там могущественный Борута, который заманивает людей в бездонную трясину, а потом спасает их, если только несчастные продадут ему свою душу. Да и сама корчма пользовалась худой славой, и, хотя в те времена путешественники возили с собой всякий припас и не боялись поэтому голода, все же пребывание в таком месте пугало даже старого Мацька

22. часто выпадали дожди, но, как всегда весною, они быстро проносились. Это были теплые и бурные ливни, пришла уже настоящая весна. На полях сверкали в бороздах светлые полоски воды, при каждом дуновении ветра от пашен тянуло прелью. Болота покрылись желтоголовниками, в лесах расцвели подснежники, малиновки весело звенели в ветвях

23. [пауза, заполненная объясняющей картинкой] Наступило молчание. На улице вечерело. В открытые окна долетал гомон птиц, которые устраивались на ночь под навесами крыш и на липах, росших во дворе. Последние багряные лучи солнца, проникая в комнату, падали на высоко поднятый крест и седые волосы Юранда

24. [детали, сообщающие живость и пластичность рассказу] И, поднявшись, подбросила в печку дров, потому что уже совсем свечерело

25. Юранд сидел в большой светлице с ксендзом Калебом, Анулькой и старым Толимой; у ног его лежала ручная волчица. Местный костельный служка, бывший в то же время и песенником, пел под звуки лютни песню о давней битве Юранда с <нечестивыми крестоносцами>, а слушатели, подперев руками головы, задумчиво и грустно внимали ему. Сияла луна, и в комнате было светло. После жаркого дня настал тихий, очень теплый вечер. Окна были отворены, и при свете луны было видно, как летают по комнате майские жуки, которые роились в листве лип, росших во дворе. В печи все же тлели головни, и слуга подогревал на огне мед, смешанный с подкрепляющим вином и пахучими травами

26. Пока же угасала прежняя вера, как угасает костер, в который никто не подкидывает дров, а от новой отвращались сердца, потому что немцы силой вынуждали принять ее, в душе жмудина росли пустота, тревога, сожаление о прошлом и глубокая печаль

27. [использование при переводе штампов родной литературы] Оруженосец Глава радовался в душе еще больше Мацька: не было для него большего упоения, как в бою

28. Збышко огорчился, узнав, что крестоносцы идут в строю. Он по опыту знал, как трудно в таких случаях прорвать сомкнутые ряды немцев и как умело обороняется при отступлении такой отряд, отбиваясь от врага, как окруженный собаками вепрь-одинец

29. И вдруг немцы оборвали песню, услышав с обеих сторон такое шумное и громкое карканье, точно в этом уголке леса открыл заседание вороний сейм. Крестоносцы диву дались, откуда взялось здесь столько воронья и почему оно каркает не на вершинах деревьев, а на земле

30. [Общую картину оживляет и придает смысл отдельная деталь]
Их вой заглушал мольбы о пощаде и стоны умирающих. Побежденные бросали оружие; одни пытались скрыться в лесу, другие, притворяясь убитыми, падали наземь, третьи, закрыв глаза, просто замерли на месте, и лица их были бледны как полотно; некоторые молились, а один кнехт, помешавшись, видно, от ужаса, играл на пищалке, улыбаясь и поднимая к небу глаза, пока жмудский воин не размозжил ему дубиной голову. Лес перестал шуметь, словно ужаснулся смерти

31. Солнце уже стало клониться к закату и золотом сияло в просветах между деревьями. Вечер обещал быть ясным. В лесу стояла тишина, звери и птицы собирались уже на покой. Лишь местами в залитых солнцем ветвях мелькали белки, огненные в зареве заката

32. [Черты шляхтича]  "Эх, чего доброго, срубят они мне голову за помощь жмудинам!" - подумал Мацько.
Правда, его успокаивала мысль о господине де Лорше и о том, что сами братья фон Бадены будут хранить его голову, хотя бы ради того, чтобы не лишиться выкупа.
"Впрочем, - сказал он себе, - Збышку не придется тогда ни являться к ним, ни расточать достояние>.
И эта мысль принесла ему некоторое облегчение

33. молодому рыцарю не провезти живой свою жену через эту жуткую, безлюдную пущу, где неоткуда ждать помощи, негде добыть пищу, где по ночам приходится стеречь коней от волков и медведей, а днем уступать дорогу стадам зубров и туров, где страшные вепри-одинцы точат кривые клыки о корни сосен, где часто по целым дням приходится оставаться голодным, если не удастся пронзить стрелой или проткнуть копьем пятнистых боков оленя или молодого вепря.
"Как тут ехать, - думал Глава, - с нею, полуживой; она ведь на ладан дышит!>
Нередко им приходилось объезжать большие болота или глубокие овраги, на дне которых шумели потоки, вздувшиеся от весенних дождей. Много было в пуще и озер; на закате солнца путники видели, как в их румяных прозрачных водах купались целые стада лосей и оленей. Порою они замечали дым - вестник близости человека. Несколько раз Глава подъезжал к лесным деревушкам; но навстречу ему высыпали дикари в звериных шкурах, наброшенных на голое тело; вооруженные кистенями и луками, они так враждебно глядели из-под шапки густых волос, свалявшихся от колтуна, что, пользуясь замешательством, которое вызывал в толпе вид рыцарей, чех быстро уезжал прочь

34. все казалось ему, что глаза крестоносца горят во мраке, как у злого духа или упыря. Толима даже подумывал, не осенить ли его крестом, но при одной только мысли, что от крестного знамения он взвоет вдруг нечеловеческим голосом, оборотится каким-нибудь чудищем и начнет щелкать губами, его охватывал еще больший страх. Старый воин мог один смело броситься на целую толпу немцев, как ястреб бросается на стаю куропаток, но боялся нечистой силы и не желал иметь с нею дела

35. [даже в раскаянии отказывает Сенкевич крестоносцу] Тяжести пути под жестким надзором чеха, ночь, проведенная в спыховском подземелье, страх перед неизвестностью и этот неслыханный, непостижимый акт всепрощения и милосердия, который просто потряс его, - все это вконец сокрушило Зигфрида. Порою ум его цепенел, так что старик переставал понимать, что с ним творится; но жар заставлял его очнуться, снова пробуждая в нем смутное чувство отчаяния, подавленности, гибели, чувство, что все уже миновало, угасло, оборвалось, что пришел конец, что вокруг только ночь да ночь, небытие и ужасная бездна, полная страхов, к которой он все же должен идти.
- Иди, иди! - внезапно прошептал у него над ухом чей-то голос.
Он обернулся - и увидел смерть. Белая, в образе скелета, сидела она на скелете коня и, гремя костями, двигалась бок о бок с ним.
- Это ты? - спросил крестоносец.
- Да. Иди, иди!
Но в это мгновение он заметил, что и с другой стороны его сопровождает спутник: стремя в стремя с ним ехало чудище с телом человека, но с головой зверя; длинная, острая, с торчащими ушами, она поросла черной шерстью.
- Кто ты? - воскликнул Зигфрид.
Вместо ответа чудище оскалило зубы и глухо зарычало.
Зигфрид закрыл глаза и в то же мгновение услышал, как загремели кости и голос сказал ему на ухо:
- Пора! Пора! Торопись! Иди!
И он ответил:
- Иду!..
Но собственный голос показался ему чужим.
И, словно движимый непреоборимой силой, побуждаемый толчками извне, он спешился, снял с коня высокое рыцарское седло и узду. Его спутники тоже спешились и, не отходя от Зигфрида ни на мгновение, повели его с середины дороги на опушку леса. Здесь черный упырь наклонил сук и помог крестоносцу привязать к нему ремень узды.
- Торопись! - прошептала смерть.
- Торопись! - зашумели голоса в вершинах деревьев.
Зигфрид как во сне продел в пряжку другой конец повода, сделал петлю и, встав на седло, которое положил под деревом, надел ее на шею.
- Оттолкни седло!.. Так! А-а!
Отброшенное ногой седло откатилось на несколько шагов - и тело несчастного крестоносца тяжело повисло в петле

36. После вчерашней бури встал чудный день - свежий, тихий и такой ясный, что там, где не было тени, путники щурились от солнечного блеска. Ни один лист не шевелился на деревьях, и на каждом повисли крупные капли дождя, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. На иглах сосен словно сверкали крупные алмазы. После ливня по дороге с веселым журчаньем сбегали вниз ручейки, образуя в ложбинах маленькие озерца. Все кругом было окроплено водой, все было мокрое, но все улыбалось в сиянье утренних лучей. В такие утра радость овладевает человеческим сердцем, и возницы со слугами мурлыкали песни, дивясь молчанию, которое хранили всадники, ехавшие впереди

37. Что-то оборвалось в ее жизни, что-то надломилось, и хоть девушка не особенно была склонна к раздумью и не могла дать себе отчет в том, что же с нею творится, что с нею сталось, однако она чувствовала, что все, чем она до сих пор жила, обмануло ее, прахом пошло, что все ее надежды пропали, как пропадает утренний туман над полями, что от всего нужно теперь отречься, от всего отказаться, все предать забвению и как бы начать новую жизнь. Она думала, что, если даже, по воле божьей, эта новая жизнь и не будет вовсе плоха, она может быть только унылой и никогда не будет такой хорошей, какой могла быть та, которая кончилась

38. До смерти Дануси он жил, охваченный страшным порывом, жил в страшном напряжении всех своих сил: ездил на край света, сражался, отбивал жену, продирался с нею сквозь дикие дебри, и вдруг все оборвалось, все как отрезало, осталось лишь сознание, что все пошло прахом, что тщетны были все усилия, и хоть кончилось все, но ушла и часть жизни, умерла надежда, погибла любовь, ничего не осталось. Всякий живет завтрашним днем, всякий лелеет какие-то замыслы, строит планы на будущее, а для Збышка завтрашний день стал безразличен, и, думая о будущем, он испытывал такое же чувство, как и Ягенка, когда, уезжая из Спыхова, она говорила: <Не впереди, а позади мое счастье>. Но в душе Збышка это чувство потерянности, пустоты и сознания своей горькой участи росло на почве безграничной скорби и все большей тоски по Данусе. Эта тоска овладела им безраздельно, обуяла его, стеснила грудь его так, что не осталось в ней места ни для каких других чувств. Он думал только о своей тоске, ей одной предавался, ею одною жил; безучастный ко всему остальному, словно погруженный в полусон, он замкнулся в себе и не замечал, что творится вокруг. Все силы его духа и плоти, весь прежний жар его души и пыл пропали. Его взгляд и движения стали медлительны, как у старика. Дни и ночи просиживал он либо в склепе у гробницы Дануси, либо на завалинке, греясь на солнце в полуденные часы. По временам он впадал в забытье и не отвечал на вопросы

39. Не хотел комтур, чтобы кто-нибудь нас видел, и отправил нас к ночи, а вы знаете, граница там рядом. Дали мне дубовое весло... ну, с божьей помощью... я вот теперь и в Плоцке.
- Вижу, ну, а те не вернулись? - воскликнул Збышко.
Суровое лицо Толимы озарилось улыбкой.
- Да ведь Дрвенца в Вислу течет, - сказал он. - Как же могли они вернуться против течения? Крестоносцы их найдут разве только в Торуне

40. Стояла чудная, необыкновенно теплая ночь, и староста, опасаясь, чтобы гостям в покоях не было душно, велел поставить столы во дворе, где между каменными плитами росли рябины и тисы. Пылающие смоляные бочки освещали их ярким желтым пламенем, но еще ярче их освещала луна; словно серебряный рыцарский щит, сверкала она на безоблачном небе среди мириад звезд

41. великий магистр, Конрад фон Юнгинген, не был злым и безнравственным человеком. Он вынужден был часто чинить беззакония, ибо весь орден держался на беззаконии. Он вынужден был чинить обиды, ибо весь орден покоился на людских обидах. Он вынужден был лгать, ибо ложь унаследовал вместе со знаками своего достоинства и издавна привык почитать ее лишь политической хитростью. Но сам он не был извергом, боялся суда божия и, насколько это было в его силах, сдерживал тех надменных и заносчивых сановников, которые умышленно толкали орден на войну с могущественным Ягайлом. И все же он был слабым человеком. С незапамятных времен орден так привык посягать на чужое добро, грабить, обманом или силой захватывать соседние земли, что Конрад не только не мог умерить алчность и кровожадность крестоносцев, но и сам невольно поддался соблазну, и сам стал хищен и жаден. Времена Винриха фон Книпроде*, времена железной дисциплины, повергавшей в изумление весь мир, давно миновали. Уже при предшественнике магистра Юнгингена, Конраде Валленроде, орден так обуян был гордыней от своего все возраставшего могущества, которое не смогли поколебать временные поражения, так упился своей славой, успехами и людскою кровью, что стали расшатываться самые устои, на которых зиждились его мощь и единство. Магистр по мере сил соблюдал законность и правосудие, по мере сил облегчал участь стонавших под железной рукою ордена крестьян, горожан, духовенства и дворянства, владевшего землями ордена по ленному праву. Какой-нибудь крестьянин из окрестностей Мальборка, а то и горожанин мог похвалиться не только достатком, но и богатством. Но в более отдаленных землях своевластные, жестокие и разнузданные комтуры попирали закон, угнетали и притесняли народ, отнимали у него последние гроши, облагая самовольно налогами или открыто грабя его, проливали народную кровь, так что в целых обширных землях царила нужда, лилось море слез, стон стоял и ропот. Если даже для блага ордена надо было действовать мягче, например по временам в Жмуди, то при беззаконии и природной жестокости комтуров все указания магистра оставались втуне. Конрад фон Юнгинген чувствовал себя возницей, у которого понесли кони, а сам он выпустил вожжи из рук и бросил свою колесницу на произвол судьбы. Душу его часто томило злое предчувствие, и на память часто приходили пророческие слова: <Я поставил их, яко тружениц пчел, и утвердил на рубеже земли христианской: но они восстали против меня. Ибо не пекутся они о душе и не щадят плоти народа, который обратился в веру католическую. Они в рабов его обратили, не учат заповедям божиим и, лишая его святых таинств, обрекают на вечные муки, горшие тех, кои терпел бы он, коснея в язычестве. А воюют они для утоления своей алчности. Посему придет время, когда будут выбиты зубы у них, и отсечена будет правая рука, и охромеют они на правую ногу, дабы познали грехи свои>.
Магистр знал, что таинственный глас в откровении святой Бригитты справедливо обвинял крестоносцев. Он понимал, что здание, воздвигнутое на чужой земле и на чужих обидах, основанное на лжи, жестокости и кознях, не может быть долговечным. Он боялся, что это здание, долгие годы подмываемое кровью и слезами, рухнет от одного удара могучей польской руки; предчувствовал, что колесница, которую понесли кони, неминуемо свалится в пропасть, и старался хотя бы оттянуть час суда, гнева, поражения и опустошения. По этой причине, невзирая на свою слабость, он в одном только решительно противодействовал своим надменным и дерзким советникам: не допускал до столкновения с Польшей. Напрасно его упрекали в трусости и беспомощности, напрасно пограничные комтуры рвались на войну. Когда пламя вот-вот готово было разгореться, магистр в последнюю минуту всегда отступал, а потом в Мальборке благодарил бога за то, что ему удалось удержать меч, занесенный над головою ордена.
Но он знал, что конец неизбежен. И от сознания того, что орден покоится не на законе божием, но на беззаконии и лжи, от ожидания близкой гибели он чувствовал себя самым несчастным человеком в мире. Крови своей не пожалел бы он, жизнью пожертвовал, только бы все изменить, только бы направить орден на путь истинный, но сам сознавал, что уже поздно! Направить на путь истинный - это означало вернуть законным владетелям богатые и плодородные земли, бог весть когда захваченные орденом, а вместе с ними множество таких богатых городов, как Гданьск. Мало того! Это означало отказаться от Жмуди, отказаться от посягательств на Литву, вложить меч в ножны, наконец, совсем покинуть эти края, где ордену некого уже было обращать в христианство, и снова осесть в Палестине или на одном из греческих островов, чтобы там защищать крест господень от подлинных сарацин. Но это было делом немыслимым, это обрекло бы орден на уничтожение. Кто бы на это согласился? И какой магистр мог бы этого потребовать?
Мрачна была душа Конрада фон Юнгингена, безрадостна его жизнь; но если бы кто-нибудь пришел к нему с подобным советом, он первый велел бы водворить его как безумца в темную келью. Надо было идти все вперед и вперед, до того самого дня, когда богом назначен предел. И он шел вперед, но шел, объятый тоскою, в душевном смятении. Волосы в бороде и на висках уже стали у него серебриться, отяжелелые веки прикрыли зоркие когда-то глаза. Збышко ни разу не заметил улыбки на лице магистра. Оно не было ни грозным, ни хмурым, а словно усталым от тайных страданий. В доспехах, с крестом на груди, посредине которого в четырехугольнике был изображен черный орел, в широком белом плаще, тоже украшенном крестом, он оставлял впечатление суровости, величия и печали. Когда-то Конрад был веселым человеком и любил забавы; он и теперь не избегал роскошных пиров, турниров и зрелищ и даже сам их устраивал; но ни в толпе блестящих рыцарей, приезжавших в Мальборк в гости, ни в радостном шуме, когда трубы гремели и бряцало оружие, ни за наполненным мальвазией кубком он никогда не был весел. Когда все вокруг него, казалось, дышало мощью, великолепием, неиссякаемым богатством, неодолимой силой, когда послы римского императора и других западных государей кричали в восторге, что орден может противостоять всем царствам и могуществу всего мира, он один не обольщался, он один помнил зловещие слова откровения святой Бригитты: <Посему придет время, когда будут выбиты зубы у них, и отсечена будет правая рука, и охромеют они на правую ногу, дабы познали грехи свои>

42. Такими речами Мацько снискал себе славу человека проницательного, который всякое дело растолкует тебе и разжует. По воскресеньям в Кшесне его после обедни окружала толпа народа, а потом у соседей повелось со свежими новостями отправляться в Богданец к старому рыцарю, который тут же разъяснял то, чего не могла уразуметь простая шляхетская голова. Мацько радушно принимал всех и охотно беседовал с каждым

43. Уже в походе под знаменами Витовта, когда боевые дела и сражения поглощали все его внимание, он перестал тосковать по своей покойнице, как тоскует муж по жене, и думал о ней так, как человек благочестивый думает о своей покровительнице. Так любовь его, утрачивая постепенно земные черты, все больше и больше обращалась в сладостное, лазурное, словно небеса, воспоминание, просто в предмет поклонения.
Если бы он телом был хил и обладал глубоким умом, то пошел бы в монахи и в тихой монастырской жизни, как святыню, сохранил бы это небесное воспоминание до той поры, когда душа его, освободившись от плотских уз, улетела бы в бесконечные просторы, как птица из клетки улетает на волю

44. Забираться сюда в одиночку было небезопасно, дикари отличались неслыханной свирепостью. Непосредственно за ними стояли почти такие же дикие бессарабы с рогами на головах, длинноволосые валахи, которые вместо панцирей закрывали грудь и спину деревянными досками с неуклюжими изображениями упырей, скелетов или зверей; дальше расположились сербы, лагерь которых сейчас погружен был в сон, а днем на постое, казалось, звучал как одна огромная лютня - столько было у сербов флейт, балалаек, дудок и других инструментов

45. [патриот!] могучий Енджей из Брохоциц, сломав меч на голове рыцаря с совой на щите и забралом в виде совиной головы, схватил немца за руку, сломал ему ее, вырвал у него меч и мгновенно зарубил врага. Юного рыцаря Дингейма, почти ребенка, который остался уже без шлема и смотрел на него детскими глазами, Енджей пожалел и взял в плен

46. Люди и кони свились в один чудовищный клубок, в котором мелькали руки, скрежетали мечи, свистели секиры, сталь лязгала о железо, а гром, стоны и дикие крики сраженных слились в один ужасный хор, словно все грешники возопили вдруг из недр преисподней. Столбом взвилась пыль, и из клубов ее ничего не видя от страха, вырвались одни кони без всадников, с налитыми кровью глазами и дико развевающимися гривами

47. Как лес, рубили немцев поляки, и те умирали в молчании, огромные, мрачные, неустрашимые.
Одни, приподняв забрало, прощались друг с другом, обмениваясь перед смертью поцелуем; другие, словно обезумев, бросались очертя голову в самое пекло; третьи сражались как бы во сне; наконец, некоторые вонзали сами себе в горло мизерикордию или, сорвав нашейник, молили товарища: <Режь!>
Вскоре под ожесточенным натиском поляков большой круг распался на десятки меньших, и тогда отдельным рыцарям легче стало бежать. Но даже разрозненные кучки крестоносцев сражались с бешенством отчаяния.
Редко кто становился на колени и просил пощады, и даже тогда, когда под страшным напором поляков рассеялись наконец и эти кучки, отдельные рыцари не хотели сдаваться живыми в руки победителей

48. [Житейская невозможность следования принципов обходиться казуистикой]
- Во имя отца, и сына, и святого духа!.. Да как можно! Ведь рождественский пост!
- Господи! Да ведь и впрямь пост! - воскликнула княгиня.
Воцарилось молчание; только по удрученным лицам княгини, Дануси и Збышка было видно, каким ударом явились для них слова отца Вышонека.
- Так мне вас жалко, что, будь у меня разрешение, я бы не стал противиться. И согласия Юранда не стал бы требовать, раз уж вы, милостивая пани, позволяете и ручаетесь за то, что и князь даст согласие, - вы ведь с князем отец и мать Мазовии. Но без разрешения епископа не могу. Будь здесь епископ Якуб из Курдванова, может, он и разрешил бы, хоть и очень суров он, не то что его предшественник, епископ Мамфиолус, который на все отвечал: <Bene! Bene!>*
- Епископ Якуб из Курдванова* очень любит и князя, и меня, - сказала княгиня.
- Вот я и говорю, что он не отказал бы, к тому же причина есть... Невесте уезжать надо, а жених болен и может умереть.. Гм! In articulo mortis...* Но без разрешения никак нельзя...
- Да уж я бы потом выпросила у епископа Якуба разрешение; как ни суров он, а мне бы не отказал... Ручаюсь, не отказал бы.
Ксендз Вышонек, который был человеком добрым и мягким, ответил ей:
- Слово помазанницы божией - великое слово... Боюсь я епископа, но слово ваше - великое слово!.. Жених мог бы обещать что-нибудь на кафедральный собор в Плоцке... Не знаю... Все-таки, пока не придет разрешение, грех будет, и на моей только совести грех... Гм! Велик бог милостию, и ежели кто не ради собственной выгоды согрешит, а над людской бедою сжалится, скорее простится ему этот грех! И все-таки грех будет... А ну, как епископ упрется, кто даст мне тогда отпущение?
- Не станет епископ упираться! - воскликнула княгиня.
- У Сандеруса, - сказал Збышко, - того, что со мной приехал, есть готовые отпущения каких угодно грехов.
Может, ксендз Вышонек и не очень-то верил в индульгенции Сандеруса, но он рад был хоть за это ухватиться, лишь бы только помочь Збышку и особенно Данусе, которую он знал с малых лет и очень любил. Подумав, что в самом худшем случае на него могут наложить епитимью, он обратился к княгине и сказал:
- Пастырь я ваш, но и слуга княжий. Как прикажете поступить, милостивая пани?
- Не приказывать я хочу, а просить, - возразила княгиня. - Ведь, коли есть у Сандеруса отпущения...
- У Сандеруса-то они есть. Да вот как с епископом быть? В Плоцке на соборе он с канониками выносит нам суровые приговоры.
- Епископа вы не бойтесь. Слыхала я, что возбраняет он ксендзам носить мечи и самострелы да своевольничать, но добро творить не возбраняет.
Ксендз Вышонек поднял очи горе и воздел руки.
- Да будет по воле вашей.