Гости дорогие

   Рассказ в стиле гротескового фарса(1).

   Смирнов(2) шагал по лесной тропе, слушал шелест ветра в кронах деревьев и пьянел от свободы, которую мог ощутить только в окружении природы. Он отпускал машину за пять километров до дома и быстро шел, вдыхая морозный, благоухающий прелыми листьями воздух ноября, слушая птиц, любуясь тяжеловесными тучами цвета ртути, за которыми для каждого существа на этой планете светит солнце. Он верил, что именно для него, Смирнова, восход каждый день будит дневное светило. В душе он был сентиментальным романтиком, но тщательно маскировался под требовательного зануду. Ему было знакомо каждое дерево на этой тропинке, исхоженной с детства сотни раз. Шагалось легко, душа пела торжественную победоносную песню. Сегодня Смирнов завершил грандиозный проект. Результат оказался выше всяких похвал. От осознания этого и уверенности, что занимается настоящим мужским делом, дышалось свободно и легко, а плечи разворачивались, выпячивая грудь вперед. Он был очень доволен собой. Сегодня он победитель!


   Подходя к дому, Смирнов увидел мужика, висевшего на кованом заборе, ловко зацепившись мясистым пузом. Причудливые вензеля решёток венчал бронзовый барельеф в виде львиной головы. Лев опасливо скосил глаза к центру и вверх. Виртуозно балансируя, пузан заголосил во всю мощь: «Слышь, мужик! Грибы надо?»  Смирнов за долю секунды впал в оцепенение, поняв, что это свояк(3), а банка в его руках – смирновский стратегический запас на зиму. Собственноручно собранные маринованные опята… Опять! Это случилось опять! Опять у них гости… Лёвушка сочувственно и многозначительно вздохнул.


   Свояк тем временем пытался пообщаться: «Так нужны грибы-то тебе, мужик или как?».  Смирнов понял, что сородич(4) жены не узнаёт его по причине глубокого опьянения. «Ну нет, так нет!» – произнес болтающийся на заборе «акробат» и метнул банку в кирпичную стену соседнего особняка, в котором проживал заместитель председателя одной из комиссий Совета Федераций. Банка жалобно квакнула, разлетелась, а шляпки грибов в густом рассоле начали медленно стекать, оставляя за собой сопливую дорожку с семенами горчицы и укропа… Царь зверей опасливо зажмурился.


   Волна гнева зародилась у Смирнова где-то в районе желудка, жахнула по всему телу, сделав ватными конечности, и, не найдя выхода, грохнула в виски, заливая глаза пугающей темнотой. «Главное не упасть и дышать!» – мелькнула спасительная мысль. Домой идти мгновенно расхотелось. Он знал, что его там ждёт. Знал до тошнотворных мелочей.

   
   Смирнов не любил гостей. Категорически. Так было не всегда. Он точно помнил, с чего началась эта нелюбовь. С приезда родственников жены, которые вытоптали всю душевную поляну его гостеприимства. Приехали без приглашения, просто поставив в известность, что уже выдвинулись. Устроили пьяный дебош по всему дому, орали до четырёх часов утра, бесцельно хватали его вещи, чудовищно матерились и, не стесняясь, сплетничали про родную сестру Смирнова прямо при нём.

 
   В степенях родства Смирнов запутался в первый же заход всё это понять, запомнить и разобраться, хоть и обладал аналитическим складом ума. Их было слишком много. Родственников жены. Родственников гостей и гостей родственников.


   Его очаровательные толстопопые корги Харик и Марик все эти дни трусливо жили под кроватью, выползая в ночи похрустеть сухим кормом. На прогулку не выходили, т.к. от страха включался эффект обратного всасывания. Из-под кровати торчали два обожаемых Смирновым кожаных носа, возбуждённо шевелили ноздрями, а когда волнение от домашнего бедлама(5) достигало пика, лизали хозяину пятки, порой не больно прикусывая, как бы вопрошая: «Когда? Когда же эти съедут?» Никто из гостивших собак не обижал, просто толстопопые своим звериным интуитивным чутьём понимали: лучше схорониться. Лев в знак согласия закивал своей бронзовой головой.


   Иногда Смирнов ощущал себя волшебником, т.к. от его сильного нежелания лицезреть гостей сородичи жены начинали болеть, рейсы поездов и самолетов переносились и даже отменялись, а супругу отправляли в редкие командировки именно в числа предполагаемых наездов. Он искренне поражался такому итогу своих мыслительных усилий, даже побаивался этих способностей, ждал за них неизбежной вселенской кары.


   Смирнов не был мизантропом(6), однако плохо переносил нарушение личного пространства, когда при "долгожданной" встрече совершенно чужие для него люди показательно обнимались, бесцеремонно хватали, рьяно тянули его к себе для лобызаний за ворот рубашки, почти душили. Он практически терял сознание, т.к. доступ кислорода был перекрыт. Смирнов терпеть не мог, когда на его щеках, ушах, глазах и носу оставляли слюни коки, падчерицы и братанихи(7). Все они любили целоваться мокро и смачно, а вот его жена, напротив, всегда ловко ускользала от этого обязательного ритуала, выставляя мужа на растерзание всей этой радостно - слюнявой толпе своих родственников.


      У Смирнова было ощущение, что гостей было не два-три или четыре, в зависимости от заезда, а несметное количество. По тому хаосу и децибелам, которыми те себя окружали. Они были везде, в каждой щели его родного дома, хлопали дверьми, одновременно включали на полную громкость абсолютно все телевизоры, музыкальные центры на каналах орущих новостей и бесконечно мылись, купались, парились. 

 
   Сам хозяин дома принимал водные процедуры в эти гостеприЁмные дни в спортивном клубе или в комнате отдыха на работе, т.к. его ванная комната была всё время занята. А когда шурин(8) спросил, какой мочалкой можно помыться, Смирнов после отбытия гостей лично выбросил все свои средства личной гигиены и ревностно проследил, чтобы положили всё новое, т.к. образ намыленного родственничка, трущего своё тельце его мочалкой, стоял перед глазами и вызывал зуд. Смирновский мозг вскипал от непонимания того, как, как можно ТАК себя вести в чужом доме! Гости дом чужим не считали. Это ж их двоюродной кузины дом! Какой же он чужой? Лев с удовольствием бы почесался задней лапой, но лапы ему не полагались. Он же барельеф головы на заборе.


   Пронырливые типчики, не стесняясь, шарили по всем шкафам, полкам и потаённым местам в доме, тупо крутили шифровальную ручку сейфа в кабинете. На кухне совали любопытные носы во все кастрюли, сковородки и мисочки. Об этом Смирнова оповестила повариха – громогласная дородная женщина. Возмущённо описывая набег гостившей саранчи на кухню, в матюках она себя не сдерживала, считая, что мат – это слова и выражения, отражающие особое состояние души. Состояние сейчас было именно особое. Смирнов нецензурщину не любил, хоть иногда и сам мог употребить словечко-другое. Повариху ценил за её умение умопомрачительно стряпать, да и сквернословила она негрязно, местами высокохудожественно.


   Хозяина дома гости просто не замечали, как будто он пустое место. Но уж если им что-то было от него, Смирнова, нужно, заглядывали в глаза, суетливо лебезили, гадали: даст, не даст? Усердно изображали любовь, но не любили…


   А Смирнов трепетно и нежно любил свой отчий дом, который был для него живым существом. Когда в нём орали и гадили, испытывал физическую боль.


   Давным-давно в двухнедельном жестоком споре с женскими слезами и фальшивыми угрозами, он отстоял у жены, которой позволял практически всё, право на то, чтобы дом не был перестроен в вычурном стиле. С золочёными балясинами, кристальными люстрами, экстравагантными зеркалами, кричащей парчой и мехами.


   Сохранил он и болтливую половицу(9), которую помнил лет с пяти. Жутко боялся её скрипучего ворчания посреди ночи, когда осторожно по лунной дорожке, льющейся из окна, пробирался в сени, чтобы вдоволь напиться студёной воды из большого ковша, разгоняя им льдинки в кадке. Половица предательски выдавала его, когда Смирнову не спалось из-за зуда на содранных в драке коленках, и он осторожно ходил посмотреть в окно, спят ли ночью белки. Днём он видел, как шустрый, хлопотливый зверёк таскает в высокую крону дуба жёлуди, как играют бельчата, визжа и кувыркаясь в незатейливых догонялках, словно котята. Скрип половицы был ему нужен и в нынешней жизни как связь со счастливым миром детства, который уютно жил в дальнем уголке его души.

 
   Вот и сейчас половица, скрипнув под его дорогим ботинком, отчетливо произносила: «Всех вон! Всех вон!». Лев одобрительно и активно закивал.

 
    Во взрослой жизни дом заменял Смирнову родителей, принимал в свои уютные объятья любого. Мимолётно счастливого, безумно уставшего, демонически злого, беспробудно пьяного. Возвращал Смирнова самому себе, воспитывал, служил камертоном, настраивающим нотки его истерзанной души на первоначальные, самые верные, заложенные создателем в каждого из нас настройки. Быть добрым, верным, честным с собой и людьми, поступать по совести.


   Как нормальный мужик, он никогда не напоминал жене, чей это дом, считал его общим. Даже в мыслях не мог допустить, чтобы упрекнуть жену в чем-то. Но терпение его было не бездонным…  Он мирился с гостившей публикой из-за беспредельной мальчишеской любви к своей супруге – умнице, красавице, прекрасной хозяйке и кулинарке, тонко чувствующей его, понимающей, трудолюбивой. Но как только появлялись ЭТИ, она по мановению волшебной палочки становилась похожей на них: бесцеремонной, хабалистой, грубой и совершенно безумной в своих поступках. Впервые увидев это, Смирнов был ошарашен и ходил с полуоткрытым от удивления ртом несколько дней. А когда наезды повторились, начал задумываться, какая же она на самом деле настоящая? Его суженая. Такая нежная, теплая и родная. Родная… От этого слова его передернуло, т.к. именно в эту секунду он понял, что родная – это единая кровь, что они для неё родные, а он просто… муж. Лев печально покачал позолоченной гривой, понимающе вздохнул.


    В эти дни жена даже не поднимала трубку городского телефона, демонстрируя тем самым, что не барское это занятие, для этого есть прислуга! А Смирнов… Смирнов по-сыновьи почитал это место силы, эту землю, на которой он прожил с самого рождения. Это сейчас здесь находится элитный закрытый поселок, а в его детстве была просто деревня. Он никак не мог понять, как можно не ответить на телефонный звонок в своём доме. Ведь звонят тебе, значит, ты кому-то нужен или необходима твоя помощь. Так воспитывала его мама.   

 
   Мама, мама… Комнату матушки, покинувшей этот мир так же необременительно для окружающих, как и жила, Смирнов не смог разорить во время ремонта. Так и оставил её нетронутой, с вязаными половичками из разноцветных полосок ткани, с накрахмаленными мамиными руками накидушками на пирамидах подушек, гордо стоящих на кровати с высоченными железными дугами спинок. Блестящие шары с них Смирнов ещё в детстве скрутил и утратил в бесконечных детских играх. Был беззлобно выпорот родительницей за эту шалость и на всю жизнь усвоил урок: тащить из дома ничего не стоит. Картинки из детства сами собой всплывали, когда он вечерничал(10) в маминой комнате. Даже это слово было мамино, из какой-то далекой, но самой настоящей жизни. С вечерними посиделками, с чаем из пузатого медного самовара, с сушками, ломающимися со звонким треском, да с обсыпанной сахаром карамелью «Дунькина радость», которая прятала внутри горьковато-паточную фруктовую начинку. С бесконечными задушевными разговорами. Мама, мама…


    У Смирнова было ощущение, что она сейчас войдёт, припылённая мукой, пахнущая ещё теплыми пирогами, бодливой коровой Малинкой, а точнее – парным молоком, что так будет всегда, как в далёком детстве: мирно, беззаботно, вкусно.


   В щемящих сердце воспоминаниях из маминой кухни тянулись невидимые длинные волны привычных, будоражащих душу запахов: сушёных грибов, щей из кислой капусты, свежеиспечённого хлеба. Смешивались, проникали в ноздри, а затем на нёбо, вызывая нестерпимое желание вонзить зубы в тёплую хрустящую горбушку с ароматным подсолнечным маслом и солью. Верхом блаженства для маленького Смирнова были мамины витые плюшки, которые ели с мёдом и молоком.


   Мёд тоже был из далекого смирновского детства. Взрослый мужик подхватывал лакомство кончиком чайной ложки, смотрел на янтарную медовую нить в лучах солнца, смаковал, щурился от удовольствия и мгновенно становился ребёнком. Цветочный нектар, собранный неутомимыми пчёлами, он покупал у жизнерадостного трудяги пасечника, который мог часами рассказывать об устройстве пчелиных семей, о том, кто такие шершни, трутни и пчёлы-кукушки. Приходя на пасеку, Смирнов впадал в какой-то магический транс. Время останавливалось, и он пропадал в тягучем гуле инопланетных насекомых, запахах мёда, нагретого солнцем воска, душистых медоносов, которыми были засажены все окрестности: гречиха, акация, фацелия, клевер, горчица. Среди названий растений были и смешные, услыхав которые, Смирнов безудержно хохотал. Синяк обыкновенный, лох узколистный, жостер слабительный, вяз голый и вяз гладкий.  Весь огород пасечника, вместо картошки, был засеян стройными рядами лохматой кукурузы и большеголовых подсолнухов, а косматые кусты репейника, цветущие серо-малиновыми колючками, бережно обкашивались вокруг, сохранялись, т.к. давали свою нотку жидкому золоту.


   Смирнов не был кулинарным эстетом. В молодые годы, когда ещё не достиг материальной стабильности, мог питаться чем угодно. Порой городская булка и бутылка кефира заменяли ему ужин. Когда заработал большие деньги, накинулся на вкусное и самое дорогое, но быстро остыл. И всё же одна гастрономическая страсть у него была. Хамон(11). Важен был сам процесс путешествия на родину этого деликатеса – в Испанию, прогулки по легендарному рынку Бокерия в Барселоне, долгий и мучительный выбор с бесконечными дегустациями и возвращение в свой уютный дом. Смирнов никогда не распаковывал и не ел хамон в отеле. Летел восвояси(12) с красиво обёрнутой конечностью в обнимку, не сдавал её в багаж. Улыбчивые стюардессы запомнили его как чудика с чёрным копытцем свинячьей ноги, торчащим из фирменной упаковки. Тихим зимним вечером у камина с живым огнём под зрелое бургундское вино он смаковал каждый кусочек, отрезанный специальным ножом. Это даже были не ломтики, а прозрачные лепесточки нежнейшего мяса, которые, нагреваясь во рту, таяли и растворялись бесследно, оставляя остро-сладкое послевкусие. Знойным летом вкушал хамон с сочной дыней и молодым белым вином. Лев судорожно сглотнул и хищно облизнулся.
   
   Деверь(13) матерился на чём свет стоит и усердно пилил сыровяленый окорок на куски, проклиная Смирнова, что тот держит в доме такую залежалость, которую надо бы выбросить на помойку, да жалко, еду выбрасывать негоже. Пилил, варил, тушил с луком и пихал Смирнову под нос, чтобы тот оценил кулинарный шедевр и понял, что из всякой дряни можно приготовить нормальную еду! Когда очумевший от орущей толпы и луковой вони Смирнов узнал в сером месиве свой хамон, он едва не брякнулся в обморок. Нет, не денег, уплаченных за хамон, как за чугунный мост, было жалко Смирнову. Не того, что этот «кулинар» никогда не поймёт, что за продукт он загубил. Ему было жалко себя. Наверное, впервые в жизни. И не потому, что больше нет деликатеса, а потому, что так боготворит свою молодую жену, что рта открыть не может. Лев, не любивший лук и смирновскую жену, загрустил.


    У любой истории неизбежно случается финал. Вот и у гостей заканчиваются отпуска, отгулы, энергия, здоровье, чтобы продолжать усердно отдыхать.
      От Смирновых сородичи всегда уезжали с подарками и целыми сумками провизии, хоть и являлись всегда с пустом. Не то чтобы Смирнову было что-то надо, просто так было принято в его в семье: раз едешь в гости, возьми угощение или подарочек. ЭТИ гостинцы только вывозили…


   На крыльце дома с оттянутыми вниз руками от набитых гостинчиками сумок стояла необъятная своячница(14) и рыскала хищным взглядом: не забыла ли чего. Боковым зрением она зацепилась за розу, распустившую последний осенний цветок с великолепными шёлковыми лепестками оттенка слоновой кости. Сорт розы вывели английские селекционеры по заказу Смирнова и назвали именем его жены. Красовалась роза на свою беду… Хищница аккуратно поставила поклажу на ступеньки крыльца, крупной рысью метнулась вглубь участка, обезоружила садовника и через мгновение уже рьяно выдирала розовый куст из земли, ломая изящные ветки, с треском обрубая корни острым клинком лопаты. Возбуждённая толпа гостей одобрительно улюлюкала, подбадривая старушку-бульдозер, жена Смирнова услужливо несла пакетик под убитую розу... Всё понимающий взгляд Льва был полон отчаянья.

 
   Оглушённый Смирнов стоял спиной к двери дома на свинцовых от бессилия ногах, тупо смотрел на происходящее и чувствовал, что воздух больше не проникает в лёгкие, а душа медленно покидает его бренное тело.
   И он умер. Всем назло. Сначала умерла любовь, живущая у него под кожей, а потом и сердце остановилось на пике щемящей боли. Смирнов увидел всё и всех сверху. Орущие бездонные рты с пузырящейся слюной на губах. Бесконечные сумки, торбочки, коробки, корзинки и узелки, рядами стоящие у калитки. Три автомобиля такси, ожидающие на дороге. Затем перед глазами поплыли кадры его собственных помпезных поминок. Рвать баян за упокой его души эти, конечно, не станут, а вот матерных частушек прогорланить могут. Умиротворённо качаясь на волнах спокойного блаженства, Смирнов понял: за все свои многолетние гостевые страдания он попал прямиком в рай... Лев на заборе беспомощно зарыдал…


    В живую реальность Смирнова вернул кузен(15), больно ткнув его локтем под рёбра.
   "Нет, гости дорогие, не сегодня! Сегодня я вас разочарую!" И он сделал спасительный шаг назад, с крыльца, в тёплые объятия своего дома. Всего один шаг к свободе, который решил все его проблемы последних лет.


   Он запер дверь изнутри, оставив гостей, жену в шёлковом пеньюаре с изуродованной розой на улице. Сварил крепкий кофе, включил музыку на максимум, чтобы не слышать высокочастотные визги, гневные угрозы и долбежку в дверь.


   «Я свобооооодееен, я забыл, что значит страх!»(16) – гремело в наушниках, и Смирнов понимал, что это заключительные аккорды их браку. Жена за гостей его не простит. Но любой конец – это всегда начало чего-то нового. Лев на заборе иронично ухмыльнулся и многозначительно подмигнул правым глазом.
   Первое, что узнавал Смирнов у своей новой пассии: много ли у неё родственников…


 Р.S. Отношения с гостями – они как блюдо из рыбы. Свежими остаются недолго. Первый день мы в восторге! Мы скучали, мы рады друг другу. Болтаем бесконечно, стараясь за несколько часов пересказать пару-тройку лет нашей жизни, засиживаясь порой до самого рассвета. На следующий день мы готовим поздний завтрак, доедаем, договариваем. На третий день отношения портятся, накапливается усталость друг от друга, дискомфорт от того, что мы спим не в своих постелях, напряжение от того, что в чужом доме другие, порой непривычные для нас правила. Третий день – он такой… предельно максимальный. Пора разъезжаться.


   Проживая каждый свою уникальную жизнь, мы порой забываем, что всего лишь гости на этой планете и вести себя надо подобающе воспитанным людям: скромно, вежливо, не переходя границы дозволенного, уважать тех, кто распахнул перед нами двери своего родного дома, личного пространства, которое для принимающей стороны часто бывает закрытым и священным.


   Почему иногда люди без приглашения вторгаются на чужую территорию, ведут себя так, как хочется им? Загадка.
               
                Инна Куницина. 
                Ноябрь 2023 года.




(1) Гротесковый фарс – комедия легкого содержания с внешними комическими приёмами. Часто содержит более глубокий смысл, чем тот, который виден при первом прочтении. Искажает, преувеличивает действительность происходящего. Имеет сатирическое звучание, вызывающего смех и некоторые другие реакции.


(2) Смирно;в — здесь используется как собирательный образ человека с самой распространённой русской фамилией. В списке общерусских фамилий занимает 1-е место. Происходит от прозвища Смирн;й, которое давалось у крестьян тихому, некрикливому ребёнку. Фамилия присваивалась и в семинариях, за хороший характер. По данным 2014 года, фамилию Смирнов носили 432 777 человек.


(3) Свояк – муж своячницы (муж сестры жены).


(4)Сородич – человек либо животное одного с кем-либо рода.


(5) Бедла;м – официальное название Бетлемской психиатрической королевская больницы в Лондоне. Название Бедлам стало именем нарицательным, вначале — синонимом психиатрической клиники, а позже — словом для обозначения крайней неразберихи, беспорядка.


(6) Мизантроп – человек, который испытывает отчуждение, презрение и ненависть к людям и некоторым качествам их характера, ведет себя нелюдимо.


(7) Братаниха – жена двоюродного брата.
   Кока – крёстная мать для крестницы.
  Падчерица – русское название для дочери, приёмной для одного из супругов.


 (8) Шурин – брат жены.


 (9) Половица — одна из досок, составляющих деревянный пол.


(10) Вечерничать — в конце дня, когда все приходят с работы, ужинают, потом долго    
    пьют чай, за разговорами коротают вечер.


(11) Хамон – испанский национальный деликатес, сыровяленый свиной окорок. Задняя 
   нога свиньи, приготовленная особым способом.


(12) Восвояси – Обратно (туда, откуда пришел, приехал).


(13) Деверь – брат мужа.


(14) Своячница – сестра жены.


(15)  Кузен – двоюродный брат, а также дальний кровный родственник.


(16) «Я свобооооодееен, я забыл, что значит страх!» – строчка из песни «Я свободен!» Рок-баллада в жанре хеви-метал (heavy metal). Музыка композиции написана Сергеем Мавриным и Валерием Кипеловым, текст — поэтессой Маргаритой Пушкиной. Лирический герой песни переживает расставание с прошлой любовью и прежней жизнью и чувствует себя свободным от судьбы и от людской молвы.

В чужом доме не будь приметлив, а будь приветлив. (Поговорка)

Иллюстрация - рисунок из открытого доступа Интернета.