Глава 20. Яд в золотой оправе

Глава 20. Яд в золотой оправе

— Ты что, серьёзно? — Николай отложил книгу и посмотрел на меня с недоумением. — Булгаков? «Мастер и Маргарита»? Это же классика, Вика.

— Классика, — согласилась я, — не значит священная корова. Её можно и нужно рассматривать трезво. Особенно когда эту «классику» уже сто лет используют как дубину по русской душе.

Мы сидели в гостиной. За окном темнело. Павлик, который до этого молчал, поднял голову от ноутбука:

— Она права. Я помню, как в школе нас заставляли восхищаться этим романом. А я уже тогда чувствовал: что-то здесь не так. Почему единственный положительный герой — трус, который ничего не создал, а его подвиг — не писать? Почему все, кто хоть что-то делает, кто пытается строить, управлять, созидать, выставлены либо глупцами, либо палачами? Почему в итоге торжествует не созидание, а какой-то странный, почти сладострастный уход в небытие?

— И это при том, — добавил Вересов, — что сам Булгаков был человеком сложной судьбы. Его травили, запрещали, не печатали. Боль — понятна. Но боль не оправдывает яд. Особенно когда яд этот рассчитан на десятилетия вперёд.

— Я прочитала «Мастера» первый раз в четырнадцать, — сказала я. — И уже тогда поняла: это роман о том, что быть трусом — почётно, что предательство — это «непротивление злу насилием», что единственный способ сохранить себя — уйти, спрятаться, не строить, не бороться, а просто… исчезнуть. И что самое страшное — это советская власть, а самое светлое — какой-то бродячий философ, который даже не попытался защитить своих учеников.

— Ты сейчас об Иешуа? — спросил Николай.

— О нём. И о Мастере. И о Воланде, который приходит, чтобы… чтобы что? Наказать мелких жуликов и утвердить торжество слабого человека, который ничего не создал, но страдал. Это ведь не евангельская история. Это подмена. Подмена подвига — страданием. Подмена созидания — уходом.

— А почему это русофобия? — осторожно спросила Вероника.

— Потому что, — ответила я, — в романе нет ни одного положительного русского героя, который был бы русским в своей силе, в своём созидании, в своей вере. Все русские — либо чиновники, либо обыватели, либо палачи, либо жертвы. Ни одного строителя. Ни одного учёного. Ни одного воина. Ни одного святого. А отрицательные — еврейский философ, немецкий профессор магии, римский прокуратор. И этот выбор не случаен.

— Ты хочешь сказать, что роман — это программа? — Павлик прищурился.

— Не программа. Но — миф. Миф, который русская интеллигенция приняла за правду. Миф о том, что «настоящий человек» — это тот, кто не при делах. Кто страдает, но не действует. Кто «не может не писать», но не может и публиковать. Кто убегает в сумасшедший дом, в подвал, в небытие. А те, кто строит, кто работает, кто защищает — они либо ничтожества, либо злодеи.

— И этот миф, — Вересов задумчиво постучал пальцем по столу, — работает до сих пор. Для тех, кто сегодня пишет, что «русские — варвары», что «Россия — тюрьма народов», что «русский мир — это зло». Они питаются из того же источника. Только у Булгакова это было в золотой оправе таланта. А у современных русофобов — в газетной упаковке.

— Но разве можно сравнивать? — Николай всё ещё колебался. — Булгаков — гений.

— Гений, — согласилась я. — И тем опаснее. Хороший яд всегда сладок. И его удобно подавать под видом высокой литературы. Я не предлагаю запрещать Булгакова. Я предлагаю — видеть. Видеть, что в этой книге русский человек не находит себе места, если только не готов стать предателем или трусом. Видеть, что весь пафос романа — в развенчании любой созидательной силы, в обесценивании подвига, в оправдании слабости.

— И что мы с этим делаем? — спросила Вероника.

— Ничего особенного, — я пожала плечами. — Просто перестаём считать этот роман «главной русской книгой». Просто перестаём учить детей, что быть Мастером — это быть никем. Просто начинаем ценить тех, кто строил, воевал, лечил, учил — вопреки всем «мастерам», которые только жаловались на судьбу.

— А ты бы что поставила на его место? — спросил Павлик.

— «Тихий Дон»? — задумалась я. — Шолохова, который показывал русскую трагедию, но без унижения русского человека. «Жизнь Арсеньева»? Там тоже есть и боль, и потеря, но нет этого сладострастного самоуничижения. Или, может быть, — я улыбнулась, — свои собственные книги. Те, где мои герои строят, любят, падают и поднимаются. Где русские люди показаны не как «нравственные уроды», а как живые, сильные, грешные, но способные к покаянию и созиданию.

— Ты сейчас не только о литературе, — тихо сказал Вересов. — Ты о сегодняшнем дне.

— И о нём тоже, — кивнула я. — Потому что те, кто сегодня поливает грязью Россию, кто клевещет на Павлика, кто требует закрыть «поля интернета», — они выросли на этом мифе. Они верят, что единственное достойное место для русского человека — на свалке истории. И они хотят заставить нас поверить в это же. Не выйдет.

Павлик встал и подошёл к окну. Океан внизу был почти чёрным, лишь белые барашки волн прорывали тьму.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — мой отец не любил «Мастера». Я спрашивал почему. Он ответил: «Потому что в этой книге нет места для моего дела. Для науки, для университета, для того, чтобы каждый день ходить на кафедру и учить студентов не врать. Это всё там — либо смешно, либо страшно. А на самом деле — это главное».

— И он был прав, — сказала я. — И потому мы сегодня здесь. Не в подвале. Не в сумасшедшем доме. А на террасе, у океана, с ноутбуками, книгами, с нашими делами. И мы не уйдём.

— И страницу не закроем, — добавил Николай, улыбнувшись.

— Ни за что, — ответила я.

За окном ветер подхватил листья пальм, и они взлетели вверх — туда, где в разрывах туч уже зажигались первые звёзды.

---