Притча о бесконечной тревоге

Дикие волны бросались на утес будто бешенные собаки в стремлении сокрушить его, раз за разом откусывая и унося крупинки земли, но ярость их не остывала. Старуха стояла на краю, послушная своей последней воле - забыться, умереть и оборвать кроваво-красную ленту страданий. И вдруг в белой пене, смиренной прибрежными камнями, она увидела чудом уцелевшую корзинку с вопящим розовым тельцем.
Страуха, кряхтя и спотыкаясь через шаг, спустилась по пологой части горы на берег и пробравшись сквозь плотоядные волны, кое-как уцепила своей палкой детский Ковчег.
Она взяла на руки вопящий комок никому ненужной жизни и прижала к себе. Это оказался мальчик пары недель от роду. Что с ним делать? Впереди его ожидает столько страданий. Нужно утопить его быстро,  чтоб не мучился. Она вздохнула резко, решительно и рвано, вытянула руки с малышом, еще раз вздохнула, и воздух вдруг показался ей таким вкусным, солёным, слегка еловым, летним, и тогда она прижала малыша крепко к груди, и поняла: теперь ей придётся жить еще лет 12, чтобы спасенная жизнь дала корни.
И так уж выходило теперь, что
даже смерть жила своей жизнью.
Всё вокруг было правым выбирать свой путь, но её ждала за каждым поворотом  мораль, навязанная тонной  условностей.
Именем мальчика стало Явий, от слова "явленный". Он рос крепким здоровым ребёнком, в 11 месяцев сделал первые шаги и с тех пор не останавливался, ходил за терпеливой старухой и по скипучим половицам дряхлого дома, и по узкой меже возделываемого поля, словно хвостик. А старуха считала дни и месяцы до его двенадцатого дня рождения. И улыбки малыша, его первые слова, шаги, дела, открытия ускользали в бесцветную пропасть её ожидания.
В два года он сказал первое слово - искаженное детской физиологией имя старухи.
- Лола, - повторял он раз за разом, семеня мелкими шашками за той, что стала его мамой.
- Лола.
- Да не Лола я, - ворчала беззлобно старуха. - Рора. Ро-ра.
- Ло-ла, - повторял он, растягивая старательно звуки.
- Ну а ты тогда Авий, а не Явий, - подразнила его старуха. Так и дразнила она его, пока новое имя не приросло так же плотно, как кожа.
Незаметно летели годы, старуха сбилась с их счета за тяжестью забот.
Вот уже мальчуган подрос, вытянулся  словно золотой колосок на июньском поле, имя старухи уже говорит верно,   помогает во всем, а сердце её трепещет будто мелкая пташка то от гордой радости за сына, то от подлого страха за него. И кажется теперь, будто 12 лет - самый опасный и страшный возраст для мальчика.
Мальчишка, как на зло, шустрый, любопытный да задиристый, то с мальчишками дерётся, то дружно вместе с ними от стражи городской убегает, синяки и ссадины сходить не успевают, как новые появляются.
Но при этом светлый, отзывчивый. Годом позже доброе сердце Авия и сдвинуло жёсткую, будто волчий волос, прямую его нелегкой судьбы на новый путь. Помог он на базаре одному книгочею, больному на колени, тяжесть дотащить да ни монетки не попросил. Не долго думая, учёный муж взял мальчонку к себе в прислужники, начал уму и грамоте учить между делом. А когда научил, усадил переписывать да переводить свитки древние, назначил достойную плату за то.
На радостях старухину избушку подновили, кладовку наполнили продуктами, завели двух белых козочек и трёх курочек-несушек, лохмотья на простую, но чистую одежду поменяли.
Сердце старухино наполнено гордостью за сына пополам с тревогою за будущее мальчика: лишь бы беды обошли, служаки не обидели, кони резвые по пути домой не растоптали. Да мало ли что ещё приключиться с мальцом может.
Так прошло ещё пять лет. Вырос Авий в статного красавца, высокого, сильного, умного. Книгочей отправил способного юношу к звездочету в услужение, а тот уж и рад был, посвятил Авия в мелкие дела своей работы, да половину рутины на него перекинул. А ещё через полгода в ученики к себе взял, и не пожалел - юноша старательным да сообразительным оказался.
От невест у Авия отбоя не было, сватьи каждую десницу к старухе наведывались, дочерей взахлеб хвалили и в жены юноше предлагали. Да только занято сердце Авия сделалось как только дочь звездочёта приметило. Девушка сияла красотой молодой утренней зари, улыбалась будто теплым лучом одаривала, шла статно, будто солнце плыло по небосводу. Но полюбил он милую свою за душу добрую, когда увидел как служанку свою, разбишую хрупкую вазу, вместо ругани к груди прижала, да слезы белоснежным платочком осушила. Потом шепнула той что-то на ушко, и две молодые девушки вместе звонко рассмеялись. А следом заметила Авия, засмущалась, очи небесного цвета, опустила и убежала.
С тех пор Авий каждый день молил провидение позволить ему увидеть свою прекрасную Юну, а провидение радостно благоволило юноше.
Видит старуха и это, знает своего сына, понимает, что сердце его наполнилось любовью взаимною, но не спрашивает о том, - раз девушку не привёл до сих пор, значит тернии на дороге к счастию его высятся. Теперь вся в терзаниях новых она, птицами тревожными из уст её молитвы к богам летят, и всё вокруг кроме того незначимым делается. Сердце болит и бьётся неровно, но нельзя ей, Роре, свет мирской покидать, покуда сыночек преграды любовные не порушит.
И правда: звездочёт тоже не слеп, видит, что дочь его прекрасная, Юна, порывиста, как лань испуганная, при нем стала, а уж если юноша с ним рядом,  так и вовсе нелепа становится:  краснеет, словно небо закатное, бормочет неразборчиво да убегает поскорее. А ученик его, святая простота, взгляд от неё не отводит, слышать слов звездочетовых перестаёт, потому и знания в головушку его светлую потом час ещё входу не имеют. Но нет времени лишнего у звездочёта,  болезнь давно уж ест его изнутри безжалостно.
И пусть нравится звездочету юноша: добрый, ладный, смекалистый, нет в нем жадности и зависти, душа любопытная и открытая, но боится знания свои с великим трудом обретенные передать не успеть. И решает он отослать дочь свою прекрасную к тёткам на проживание, доколе не завершит обучение Авий. Но несчастлив делается юноша и от знаний закрывается болью сердечною. Дочь плачет днями напролёт, тётки лишь за сердце хватаются. Так судьба Авия счастливая сжигает тернии на пути его.
И тогда звездочёт молвит юноше, что по окончании обучения, дочь свою ему в жёны дозволяет взять, а как болезнь победит его, старика, так и должность свою, и состояние накопленное им с дочкой дарует.
Счастлив Авий, радуется старуха, тревоги истаяли, теперь лишь бы дожить до свадьбы да внуков повидать - вот и опять тревожится, жизни вокруг не видит, лишь бы у сыночка всё сложилось ладно, только бы дождаться.
Прошло ещё два года. Способный Авий ловил знания на лету. А старуха всё тревожилась и ждала, тревожилась и жила. Уж звездочёт умер, поскорбили еще год. Авий стал уважаемым мужем.
Отыграли весёлую свадьбу, старуху к себе перевезли, жили дружно.
Ещё спустя полгода животик Юны округлился, ох как счастливы были все трое.


И жить стало старухе не в тягость, да только горько, что молодость и зрелость ускользнули в нищете, канули в бездну ночного неба, оставив звёздную дорожку коротких воспоминаний. Старость же утопла в тревоге, терзая сердце день за днём, лишая сна и радости.
Рора вздыхала и сетовала, что если бы только можно было знать наперёд, как хорошо все сложится у сыночка её приёмного, так бы и жизни отведала она другой хотя бы в старости. Вот бы любимым ею Авию и Юне всегда светила путеводная звезда! Ведь главное верить своей линии судьбы.
Мудрость эту своим детям подарила она бережно и умерла с улыбкой на бемятежном лице пред следующим рассветом. На всю жизнь сбережёт Авий любовь к женщине, что взрастила его, любила его пуще покоя и берегла яростно своим тревожным сердцем.
Когда же месяцы спустя перед алым летним рассветом крохотная малышка появилась на свет, Авий и Юна наконец поняли бескончные тревоги Роры. Но вспомнили они и о заповеди, что оставила она им: верить в светлую судьбу малышки будто звезде путеводной. Благодарная Юна нарекла их новорожденную дочь в память о той, что подарила ей любимого и в честь того, кого она так любила. Именем девочки, стало Аврора.
Верьте в детей, будьте рядом, любите бесконечно!