ЭТО, Ч. I, глава 11 - фрагмент

...Эмма оторвала взгляд от Башни, глянула вдоль тропы - убедиться, что Велли всё ещё недалеко – и сделала то, что делала, когда бродила по «своей дороге» одна: глубоко вдохнула, как перед нырком, закрыла глаза… Потом медленно выдохнула – и открыла их, глядя прямо на Башню. Расфокусировала взгляд и держала его, не мигая, стараясь ощутить знакомую истому внутри – и уловить колебание Занавеса. Может такое быть, чтобы ей удалось самой вызвать _мрение_?

Она не очень хорошо понимала, что именно хотела увидеть, но её не отпускала мысль – или чувство, без слов, – что ей нужно попробовать применить свою способность к «вИдению сквозь слои» здесь. И что у неё получится.

Всё видимое ею пространство, окружавшее Башню, вокруг той словно струилось. Эмма воспринимала это движение - трепетание воздуха, его насыщенных светом частиц, перемещение висящих в нём капелек пара, шевеление листьев и птиц – несмотря на неподвижность мрачного дня, всё это неостановимо текло в нём – но внутри круга, центром которого была Башня, стояла мёртвая тишина. «Слой» Башни оставался непрозрачным и неподвижным, как труп.

Как дыра. Как бельмо на глазу.

Сухость в глазах заставила её закрыть их и проморгаться. Взглянув на тропу, она поняла, что потеряла из виду напарницу, вернулась на маршрут и ускорила шаг, стараясь различить её фигуру с той стороны, по которой шла сама – вдоль деревьев. В уме клубились воспоминания, а перед внутренним взором стояла страница журнала с оставленными на ней подписями Аллы и Келли.

А-105. К-400.

Сейчас у неё ничего не вышло, но это чувство - что открывается дверь – снова владело ею. Нетерпеливое, зудящее чувство. И ей казалось, что, пока оно ею владеет, пока она держится за эту нить, она должна успеть…

Что?

(Это чувство даёт Зелёная настойка. Но это жалкий заменитель).

Ей хотелось ощутить то, что они чувствовали в последнюю минуту. В последнее мгновение своей жизни. Что оборвало её? Два выстрела?.. Сразу - или один за другим, так что второй уже знал, что его ждёт?

Нетерпеливое чувство. Неутолимое желание, которое выглядит, как подавленность.

Эмма увидела Велли далеко впереди: та остановилась прямо посреди дороги, дожидаясь, пока она сократит расстояние. Эмма отсалютовала ей, подтверждая, что всё в порядке, и та снова пошла вперёд, время от времени пропадая между деревьями.

А Эмма замедлила шаг.

Всё-таки ей не хотелось ничьих спин впереди. Ей нужно было быть первой. В школе она была отличницей, потому что хотела быть первой, а не «лучшей». «Конкурентное» поведение привила ей мать, потому что первенство дочери льстило её самолюбию, но Эмме соперничество было чуждо в любых его формах. Её не волновали отличия – она и так знала, что отличается от других, а соревноваться с _ними_ ей было не за что. Потому что у неё была цель, состоявшая попросту в том, чтобы никаких «других» не было.

Чтобы дорога была свободна.

Она терпеть не могла, когда её с кем-то сравнивали. Мать предъявляла ей образцы, которым она должна была соответствовать, и это её бесило. Видеть в ней должны были _её_, и именно такую, какой она была, а не что-то или кого-то ещё. «Не смейте никого ставить мне в пример!..» - огрызалась она на очередной упрёк. Пример для подражания у неё был – Минна. И он ничьим пожеланиям не соответствовал.

Отец вдохновлял её тем, что давал испытывать собственные возможности. С ним она не боялась себя показать.

Хотелось ли ей внимания? Ещё как! В этом она была не лучше Аллы. Скрытность появилась потом, когда она сама осудила себя. А сначала ей тоже хотелось, и чтобы видели, и чтобы восхищались и поощряли. Когда ей, увлёкшейся познанием возможностей меча, в пылу поединка удавалось приставить его остриё к груди отца, она восклицала: «Смотри, папа, я могу!» - и отец хвалил её и смеялся, а её наполняла радость умения. Он умудрялся даже заставить её поверить, что дрался в полную силу…

Какой-то жалкий смешок вдруг вырвался у неё, лицо сморщилось, и Эмма снова потянулась к фляжке. Но сдержаться уже не могла.

Он погиб не из-за неё! Конечно, виновата была не она… Но она не могла не спрашивать себя – и с тех пор, как его опустили в могилу, спрашивала постоянно: что было бы, если бы она тогда пожелала, чтобы отец жил. Что могло быть, если бы она – её корёжило от этого слова, она считала его лживым, но здесь напрашивалось именно оно - наворачивалось, вместе со слезами: _любила_ его.

Эмма переложила меч из руки в руку и уткнулась лицом в плечо, вытирая глаза рукавом. Интересно, что матери – которую она ненавидела – она смерти никогда не желала. Ни разу. Мать должна была оставаться рядом, чтобы питать её ненависть, потому что та давала ей силы жить. Без любви - она могла обойтись.

Эмма жадно припала к фляжке. Впереди замаячил риз – указатель конца маршрута. Листья его уже по-летнему потемнели и перестали казаться облитыми кровью. Ни одно дуновение не шевелило их. Воздух был тяжел и сер, как свинец.

Вспомнилось, как мальчишки в сладостном упоении кричали: «Война-а!.. Во-ойна-а!..», как стояла в витринах детская военная форма, а площадки для игр превращались в арены для поединков на мечах, и стук и лязг их слышался с утра до вечера…

Патах, Баския, 1080-й год.

На центральной площади города был открыт памятник: белый обелиск – словно клинок меча, устремлённый в небо. Под ним – маленькая девочка, а у неё за спиной, грозно возвышаясь над нею, - суровый воин в плаще, простирающий руку в оберегающем жесте. Лицемерное напоминание о резне, учинённой этими же самыми воинами, после которой тысячи детей остались без родителей и были взяты под опеку властей Калоа.

Тогда она этого не знала. В послевоенном Патахе было полно памятников победителям, и такими – лицемерными – и они, и поздравления с Победой стали казаться ей потом, когда она сама уже была на войне. А тогда она не знала и самого слова «лицемерный». Была весна, ей ещё не исполнилось десять. Только отпраздновав Победу, Калоа уже готовилась к новым завоеваниям, а отец называл это безумием. Полчища детей в форме ходили по улицам: деревянные мечи, короткие плащики, ножны, шлёпающие по ляжкам, смех и энергия юности… И слова отца, которые врезались в память: «Что все они будут делать без войны? Они – знак войны».

Никогда – ни прежде, ни после этого времени – она не видела столько школьников в военной форме. Мальчики и девочки 10 – 12 лет. Полчища детей, готовых для битвы. «Силы накапливаются, чтобы быть растраченными» - говорил отец. Эта детская военная одежда, сама мысль о ней позже начала вызывать у неё настоящее содрогание. А тогда она была ребёнком – и вместе с теми мальчишками страстно мечтала и о форме, и об оружии – если не настоящем, то хотя бы таком, какое делали другие отцы ребятне: у малышей – деревянные, украшенные резьбой и лентами, и металлические у ребят постарше – мечи были «как настоящие», хотя тупые и лёгкие, и являлись предметом страстного вожделения как мальчишек, так и её самой.

Один такой меч, брошенный кем-то, лежал в мокрой траве: жёлтая лента завернулась, на изнанке – крупинки песка… Она долго смотрела на него – «ничей?» - но взять не решилась. Игрушки ей нравились, но ни во что «такое» она не играла. Для неё это было слишком серьёзно. В ней жило нечто, что заставляло её держаться на расстоянии от других, отталкивая её от всего, что могло быть у «них» общего с нею. Ей противно было даже думать о том, что ЭТО может быть в ком-то ещё. Иногда она делала вид, что играет, чтобы другие видели, что она – как все, но стоило им увлечься и забыть о ней – и она тут же прерывала игру.

И в то же время ей хотелось себя показать… О, как хотелось. Поэтому и меч она сделала свой, сама, а не попросила отца.

Остругала ножом толстую ветку, нацепила на неё круг из картона вместо эфеса – разрисовала его завитками для красоты, раз уж её «меч» не мог быть покрыт резьбой, - и во дворе хвасталась перед ровесниками, провоцируя их на драку. Она была больше похожа на цыганку, чем на воина: с косичками и в пёстром материнском платке, который накинула на плечи, как плащ, и завязала просто – узлом, но вместо юбки на ней были штаны, и бегала, вопила и билась она своей кривой палкой слишком хорошо, чтобы этого не заметили.

К ней привязалась шайка 11-летних. Она отважно вступила в схватку с ними, но шансов у неё не было: её окружили. Палку отобрали и сломали о колено, а её «взяли в плен» и подвергли «пыткам» - кто на что горазд, от хлестания крапивой до скармливания засохших собачьих какашек.

Её связали собственным платком и прикрутили к дереву, как Минну. Она сносила издевательства молча. А когда запас фантазии её мучителей иссяк, сказала, сама удивляясь этим словам – как будто что-то говорило её языком:

- Доведите дело до конца. Потому что теперь если выпустите – убью.

Она себя не чувствовала – так бывает во сне.

Они захихикали. Их предводитель подошёл к ней, и она узнала в его руке меч с жёлтой лентой. Он ткнул её им в горло – и, глядя ей в глаза, медленно давил, пока она не закашлялась.

- Я тебя убил, - сказал он.

- Нет, - просипела она.

Они присматривались к ней, пытаясь понять, часть это игры – забавы – или нет.

- Ты что, - спросил один, - хочешь, чтобы мы тебя подожгли?*

- Нет, - ответила она, чувствуя, как нечто внутри распахивается, и становится горячо. – Не хочу. Но вам придётся.

«Ты дура!» - крикнули ей, и надо было ответить «Сами дураки!» - принимая их правила, но она промолчала, и их слова канули, как в колодец, в чёрную глубину.

Один из них начал её щекотать, чтобы вынудить засмеяться, - но она плюнула ему в лицо.

Тогда её стали бить – старательно, с целью заставить плакать. Она терпела, не доставляя им такого удовольствия, и сквозь тяжёлые, сосредоточенные тычки их кулаков и коленок чувствовала, как ЭТО внутри неё ширится, затопляя, и переходит пределы.

Оно начинало действовать на _них_.

«Врежь ей как следует!» – крикнул один. Второй, стараясь «врезать как следует», ударил её по лицу и разбил ей губу о зубы. Она ощутила вкус своей крови - с каким-то радостным изумлением. У неё на глазах то, что было игрой, выходило из-под их власти и становилось чем-то другим, как будто жуткий огонь, полыхавший внутри её тела, перекинулся на них и начал управлять ими. Они ярились всё больше, потому что делали то, чего не хотели, и она поняла, что они могут убить её – и всё равно будут жертвами.

Её охватило какое-то жестокое вдохновение.

- Бейте! – закричала она. – Бейте сильнее!..

Тогда и появился отец.

Она не знала, зачем он вышел – хотел позвать её домой обедать или просто прогуляться. Он был в домашней одежде, и они даже не знали его, но поняли по её взгляду. Она много кому хвасталась, что её отец – награждённый офицер.

«Это твой папочка, да?» - сказал один. Она не ответила – только посмотрела на отца. Его и её взгляды встретились – скрестились, как мечи – разошлись со звоном – и этот звон вспыхнул в ней. Отец кивнул ей – одними глазами, и она знала, что он улыбнулся, хотя он этого не показывал. Её ноги были почти свободны – платка не хватило, чтобы обвязать их покрепче, и она понемногу шевелила ими, ослабляя петлю, а сейчас, когда её мучители отвлеклись, вытащила обе разом - и пнула ими ближайшего, вложив в этот удар весь свой вес. Платок треснул, она вырвалась и, ещё не выпутавшись из него полностью, бросилась на них.

Их растащили прохожие, привлечённые криками. Разбитые губы, носы, рваная одежда, синяки и ссадины – да клок волос, который она выдрала у одного и хранила потом вместе с кусочками его кожи, выковырянными из-под ногтей – такими были итоги боя. И улыбка отца. Она, его дочь - знала, что он был горд за неё.

После этого происшествия мать заперла её в комнате и не выпускала два дня, держа на воде и хлебе, а с отцом устроила разговор, сводившийся к тому, что он даёт дочери «слишком много воли».

- Её могли покалечить! – восклицала мать.

- Она должна уметь постоять за себя, - отвечал отец.

- Ты воспитываешь её, как мальчишку, а она должна учиться быть женщиной!..

- А она кто? – смеялся отец. – Женщина и есть! Воспитанием из неё мужчину не сделаешь!

В конце концов мать добилась от неё слов «я больше не буду», которые ей пришлось подсказать, потому что сама она молчала и никакого недовольства своим положением не выказывала. Такое равнодушие дочери к проявлению родительской власти задело мать, и она её выпустила, чтобы удержать эту власть, показав, что оказывает милость по своей воле. А она - поняла, что победила.

(2021)

* - примечание: Минну сожгли на костре. Эмму прикрутили к дереву, как Минну. Поэтому возник вопрос о сжигании.