Мул Бальтазар

Жевать чертополох — занятие, требующее философской отрешенности. Колючки впиваются в десны, жесткие стебли сопротивляются зубам, но когда горечь заливает нёбо, в ней проступает некий первобытный смысл. Бальтазар монотонно двигал тяжелыми челюстями, стоя в узком загоне, сколоченном из гнилых досок. В воздухе стоял густой, кислый запах мочи, прелого сена и лошадиного пота.
Бальтазар был мулом. Крупным, пепельно-серым, с могучей грудью и уродливо длинными ушами. Но проблема заключалась в ином: Бальтазар помнил латынь. Он помнил гекзаметры Вергилия, теоремы пифагорейцев и вкус охлажденного вина из хрустального кубка. По крайней мере, ему казалось, что он это помнит.
Днем и ночью его терзал изматывающий, непрекращающийся внутренний спор. Кто он такой? Знаменитый оратор, прогневавший богов и втиснутый в шкуру вьючного животного, или просто мул, мозг которого поразил странный лингвистический недуг? В старинных текстах, обрывки которых всплывали в его памяти, рассказывалось о неосторожном юноше по имени Луций, который ради забавы натерся волшебной мазью и превратился в осла. Тот искал розы, чтобы съесть их и вернуть себе человеческий облик. Бальтазар роз не искал. В той выжженной степи, где кочевал их бродячий балаган, росли лишь полынь да верблюжья колючка. Да и хотел ли он возвращаться?
Его хозяином был Игнасио — слепой старик в расшитом золотом, но давно выцветшем камзоле. Игнасио выступал перед толпой как чревовещатель. Он выводил Бальтазара на арену, усыпанную влажными опилками, опирался на свой железный посох и открывал беззубый рот, делая вид, что переносит свой голос в утробу животного.
И Бальтазар говорил. Он произносил скабрезные шутки, предсказывал погоду, сыпал дешевыми проклятиями на потеху пьяным крестьянам и скучающим солдатам. Зрители хохотали, швыряли медные монеты, а Игнасио кланялся, собирая их в кожаный мешок. Никто не верил, что говорит сам мул. Люди предпочитали верить в ловкость слепца, нежели в нарушение законов природы.
По ночам, когда балаган засыпал, они оставались вдвоем. Слепой сидел на соломе, поглаживая железный посох, а Бальтазар стоял в углу.
— Я устал от этого фарса, старик, — сказал мул. — Сегодня я читал им отрывки из Сенеки. Я говорил им о стоическом принятии судьбы, а они смеялись, думая, что это рецепт похлебки из брюквы.
Игнасио кашлял, выплевывая мокроту на доски.
— Какая разница, о чем ты вопиешь, кляча мясная? Слова — это просто ветер, проходящий сквозь твои кишки. Ты думаешь, ты мыслитель? Ты просто моя лучшая флейта.
— Я был человеком. У меня была жена. Я помню ее тонкие пальцы.
— Ты ничего не помнишь! — рявкал слепой, ударяя посохом по земле. — Это я вкладываю в тебя эти мысли. Это моя фантазия блуждает в твоем мозгу. Без меня ты просто начал бы жрать свой собственный навоз.
Этот диалог повторялся из месяца в месяц. Бальтазар злился, отчаянно бил копытами, его ноздри раздувались, исторгая горячий пар. Человеческий разум внутри звериного тела был не даром, а изощренной пыткой. Интеллект требовал изящества, а тело требовало грубой пищи. Рассудок сжимался в ужасе, когда тело мула начинало дрожать от животного страха при виде занесенной плети.
Однажды, когда они выступали на рыночной площади крупного города, Бальтазар посмотрел на толпу. Он увидел потные, красные лица людей. Увидел, как они жадно толкают друг друга локтями, как скалят гнилые зубы, как дают своим детям подзатыльники, заставляя смотреть на сцену. И вдруг в его зверином сознании, не обремененном более человеческой сентиментальностью, вспыхнула странная догадка.
Он вспомнил еще одну историю — о капитане, оказавшемся в стране благородных, разумных коней. Эти кони не знали лжи, не знали алчности, их разум был чист, как горный ручей. А люди в той стране были отвратительными, покрытыми шерстью дикарями, утопающими в собственных пороках. Бальтазар смотрел на гогочущую толпу и понимал: человечность, которой он так отчаянно жаждал, вовсе не была возвышенным состоянием.
Зачем ему человеческий облик? Чтобы стать одним из этих двуногих, измеряющих жизнь медными монетами и дешевым вином?
Игнасио дернул за поводья, подавая знак к началу номера.
— Ну же, мой четвероногий мудрец, — прохрипел слепой, обращаясь к толпе. — Сейчас этот зверь расскажет вам, почему птицы летят на юг!
Бальтазар должен был произнести заученную фразу о замерзающих перьях и поисках теплого навоза. Но он молчал.
— Говори! — зашипел Игнасио сквозь зубы и болезненно ткнул мула концом железного посоха под ребра.
Боль отозвалась в нервах. Человек внутри Бальтазара захотел взвыть, молить о пощаде, выкрикнуть любую глупость, лишь бы избежать нового удара. Но зверь внутри Бальтазара вдруг расправил плечи. Зверь понял, что слова делают его уязвимым. Язык — это цепь, более прочная, чем выкованная из железа.
Мул поднял тяжелую, величественную голову и посмотрел поверх толпы. Там, за черепичными крышами домов, начиналась бесконечная, выжженная солнцем степь.
— Я сказал, говори! — Игнасио запаниковал. Толпа начала недовольно гудеть. В слепого полетели огрызки яблок. — Раскрой свою пасть, проклятый выродок!
Бальтазар открыл рот. Но вместо человеческих слов, вместо изощренных силлогизмов и философских сентенций, из его груди вырвался совершенно дикий, неистовый, первобытный рев, который не был ржанием лошади или криком осла. Это был грохот рушащихся гор, гул земных недр, исторгающих накопившуюся магму. В этом звуке был чистый, незамутненный смысл бытия, не нуждающийся в алфавите.
Зрители отшатнулись. Женщины завизжали. Звук был настолько мощным и пугающим, что у многих заложило уши.
Игнасио в ужасе выронил посох и попятился.
— Что ты делаешь? — забормотал он, размахивая руками перед невидящими глазами. — Прекрати! Вернись к тексту!
Но Бальтазар уже не был ни человеком, запертым в теле животного, ни животным, играющим в человека. Оковы логики и сомнений спали. Ему больше не нужно было задавать вопросы о том, кто он такой. Вопросы — удел слабых, тех, кому нужно оправдание своего существования.
Мул сделал шаг вперед. Доски сцены затрещали под его тяжелыми копытами. Он подошел к Игнасио. Слепой старик упал на колени, пытаясь нащупать свой железный посох.
— Я твой хозяин! — в отчаянии крикнул Игнасио. — Я дал тебе разум! Без меня ты — ничто!
Бальтазар наклонился. Его огромное, горячее дыхание обдало лицо слепца. Мул аккуратно сомкнул зубы на воротнике расшитого камзола, приподнял старика над землей и с презрительным спокойствием отшвырнул его в сторону. Игнасио рухнул в кучу опилок, барахтаясь и истошно вопя.
Никто из толпы не осмелился преградить путь огромному серому зверю. Люди расступались, вжимаясь в стены домов. Бальтазар спускался с помоста медленно, с королевским достоинством.
Он вышел за пределы рыночной площади, миновал узкие улочки, где пахло нечистотами, и направился к городским воротам. Стражники, оцепенев, провожали его взглядами.
Выйдя за стены, Бальтазар оказался в степи. Ветер трепал его жесткую гриву. Где-то в его мозгу мелькнула мысль на латыни — какая-то строчка об иллюзорности форм. Он мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху.
Ему больше не нужны были слова. Он перешел на рысь, затем на галоп. Пепельно-серый силуэт сливался с надвигающимися сумерками. Он бежал туда, где не было ни зрителей, ни вопросов, ни ответов. Туда, где властвовала лишь жестокая и прекрасная дикая природа.