В подземном переходе

В ПОДЗЕМНОМ ПЕРЕХОДЕ

Москва начала ноября девяностого года пахла гнилью, окурками и собачьим дерьмом. Холода еще не наступили, в воздухе висела та особенная сырость, которая просачивается под рукава пальто, под воротник… въедается в кости и сухожилия, проникает и в голову, заставляя сомневаться в существовании солнечного тепла и самого Солнца. 
Олег Петрович Синицин, инженер, уволившийся полгода назад из своего института, в котором проработал двадцать пять лет, а ныне – униженный судьбой и рано постаревший из-за нездоровой жизни продавец газет, стоял, прислонившись спиной к шершавой стене подземного перехода, слушал грохот тысяч машин, пересекающих площадь, и смотрел гноящимися глазами на проходящих мимо него людей. Их было очень много. 
Человеческая река текла по подземному переходу как вулканическая лава при извержении, все превращая в саму себя. Но эта московская лава была не красной и не оранжевой, а серой. Безличной, агрессивной, тошнотворной.

– Эй, интеллигент паршивый, – раздалось откуда-то снизу, – что приуныл?
Олег Петрович опустил взгляд. У его ног стоял карлик в нелепой, слишком большой для него каракулевой шапке с генеральской кокардой. В смешной клетчатой курточке и гетрах. Курносое лицо карлика было желтым, болезненно деформированным, жутковатым, а глаза – неестественно голубыми, словно у фарфоровой куклы.
– Чего тебе надо, урод? – хрипло спросил Олег Петрович. Произнеся это, Олег Петрович тут же раскаялся, обычно он был осторожнее в словах и не обижал сирых и убогих. Карлик ничуть не обиделся.
– Хочешь, покажу тебе дорогу в ад? – спросил карлик, поправляя папаху. Он не шутил и не безумствовал. Видимо, не собирался приклеиваться. Он говорил убедительно… верил в то, что сможет провести Олега Петровича в потусторонний мир. Возможно даже, кто-то поручил ему это сделать.
Олег Петрович скептически, насколько хватило сил, усмехнулся. Закашлялся.
В ад?
Для него ад и так был повсюду. В презрении, с которым его жена и его бывшие коллеги на него смотрели. В универсаме, где уставшие люди грызли друг друга как крысы за пачку масла. В телевизоре, который каждый день показывал пышные поминки и помпезные похоронные процессии. В вагонах метро и в автобусах, в которых озлобленные пассажиры были прижаты друг к другу как тисками.
И то, что он ежедневно, много часов подряд наблюдал тут, в подземном переходе под грохочущей площадью, тоже было адом.
Но главное – ад смотрел на него из всех зеркал глазами измученного, во всем изверившегося, вечно раздраженного старика, невротика и психопата.
Во что я превратился, боже!
– Зачем? Там, говорят, все хорошие места уже заняты, – ответил Олег Петрович, закуривая «Приму».
Дым при затяжке царапал ему горло тысячами маленьких металлических крючков. В голову ударяла волна кайфа, состоявшая из удовольствия и кашля.
– Не боись, старче, найдем тебе приличное место на галёрке, – карлик хихикнул, обнажив гнилые передние зубы. – Ты же сам давно туда хочешь. Ты устал. Устал ждать, когда совок окончательно рухнет и погребёт все под собой. Пора, пора…
Пора?
Олег Петрович посмотрел в голубые, стеклянные глаза карлика и почему-то почувствовал облегчение. Как будто кто-то снял с его плеч тяжелый, натирающий лямками кожу до крови, рюкзак.
Карлик протянул ему маленькую детскую ручку.
– Пойдем. Подвал тут недалеко. Там раньше гастроном стоял. Снесли. А рядом была пончиковая.

И они пошли.
И вот… проклятая станция метро «Октябрьская» и пестрые пионеры нового времени – опостылевшие Олегу Петровичу до рвоты киоски вместе с их ужасными продавцами и сварливыми покупателями остались позади, и не только они, но и все мучительное, позорное время, все эти месяцы, проведенное бывшим инженером в подземном переходе выпало из его памяти, перестало её терзать.
А затем он растерял и все остальное. 25 лет бессмысленной работы в институте. Нелепую семейную жизнь. Несчастливое, полное унижений и насилия, мучительно долго тянущееся детство.

Вот и подвал. Они спустились по замызганным бетонным ступенькам.
Карлик уверенно шел впереди и тянул Олега Петровича как воспитательница детского сада – непослушного ребенка.
Воздух в подвале становился все тяжелее и тяжелее. А грохот сверху – тише и тише. 
– Почему именно я? – спросил Олег Петрович, ощущая всеми клеточками тела неотвратимость происходящего и удивляясь безумию происходящего.
– Потому что ты на очереди. Ничего личного. Не горюй, там все не так, как думают люди. А вот и вход, – карлик указал кривым пальчиком на тяжелую железную дверь, изрисованную непристойными картинками.
Олег Петрович потянул дверь на себя. Жадно заглянул…

За дверью не было ни геенны огненной, ни Молоха, ни всего того, что нарисовал Иероним Босх и описал знаменитый флорентинец.
Перед ним простиралась широкая ровная долина между невысоких горных хребтов. На горизонте возвышались огромные строения, по-видимому храмы неизвестных Олегу Петровичу богов.
Растительности не было видно. Поверхность долины была похожа на хорошо утрамбованный глиняный пол.
По середине долины текла неширокая река. Вода в ней походила на ртуть.
По берегам ее гуляли обнаженные пожилые люди, видимо не стесняющиеся своей наготы.
Мертвые, догадался Олег Петрович. Мертвяки.
Мертвые люди разговаривали, неуклюже барахтались в реке, некоторые обнимались, прыгали, гонялись друг за другом, играли как дети в мяч. Кое-кто, уединившись среди скал, занимался любовью.
Олег Петрович быстро скинул с себя влажную от пота одежду и грязные, давно прохудившиеся ботинки, в которых ныли и прели ноги, и легко, как мальчик, побежал к мертвым людям.

Проходящий по подземному переходу патрульный милиционер только после четвертого прохода заметил мертвого, сидящего на грязном бетонном полу продавца газет. Мертвеца успели ограбить, карманы его дешёвого пальто были пусты. Газеты растащили. Сняли с руки часы – единственную память о пропавшем в начале шестидесятых в Сибири отце-геологе. Украли даже недокуренную пачку «Примы» и ботинки.
Но больше всего удивило милиционера то, что мертвец, как ему показалось, улыбался.