Глава пятая. Подкопаевские гарпии

ВНИМАНИЕ: сцены курения и употребления спиртных напитков являются необходимой частью художественного замысла.


Глава пятая. Подкопаевские гарпии


Квартира Лии с первого взгляда показалась зеркальным отражением его собственной — та же планировка, те же высокие потолки, те же окна во двор. Но это сходство держалось ровно до тех пор, пока Ярослав не начинал присматриваться. А присматриваться приходилось, потому что пространство здесь жило по своим, необъяснимым законам.

Начать с того, что коридор в тридцать второй был длиннее. Ярослав несколько раз мерял шагами: у него от входной двери до кухни получалось ровно двенадцать, у Лии — шестнадцать, хотя стены, перекрытия, все совпадало полностью.

Окна в квартире Лии выходили во двор, но двор за ними был не тот. У Ярослава из кухни виднелись мусорные баки, которыми по утрам кто-то громыхал. У Лии за окном стояла тишина. Не то чтобы там не было двора — он был, но какой-то другой: мощеный булыжником, с низкими каменными строениями, которых в реальном дворе не существовало, и с деревом, которое в середине декабря вдруг покрывалось зеленой листвой, а через неделю стояло голым, обледенелым, будто время здесь сжималось в гармошку.

— Там всегда так, — махнула рукой Лия, когда Ярослав в первый раз спросил про дерево. — Иногда зима, иногда лето. Смотря что нужно.

— Кому?

— Тем, кто смотрит, — ответила она, и это прозвучало не как загадка, а как объяснение.

Фотографии на стенах тоже жили своей жизнью. Ярослав скоро перестал их рассматривать, потому что они менялись. Не резко, не на глазах, а постепенно, как медленно текущая река. Сегодня на снимке над буфетом была чайная на Солянке и человек в картузе, завтра — тот же угол, но уже без чайной, с трамвайными путями и дамой в длинном платье. Послезавтра — пустырь, забор, и животное, которое Ярослав сначала принял за собаку, а потом понял, что это волк, стоит мордой к объективу и смотрит прямо в душу.

— Это Хитровка, — говорила Лия, когда он спрашивал. — Она разная. И я ее помню всякую.

— А те фотографии, которые не Хитровка?

— А это я, — улыбалась она. — Тоже разная.

Однажды Ярослав заметил, что в её прихожей нет зеркала. Вообще ни одного — ни в коридоре, ни в ванной, ни в комнатах. Он спросил об этом, и Лия ответила, что зеркала здесь не держат — они путают. Вместо них на стенах висели старые иконы без окладов, с потемневшими ликами, и в одном из углов, там, где у него в квартире стоял шкаф, у Лии был устроен настоящий иконостас: три ряда, лампадка, засохшие веточки вербы, заткнутые за образ.

— Ты верующая? — спросил Ярослав.

— Я поминальная, — ответила Лия, и он не нашелся, что сказать.

Самое странное началось, когда он стал замечать вещи, которые появлялись и исчезали. В первый раз это была кружка — синяя, с отбитой ручкой, которую он точно видел на столе, а через час на её месте стояла такая же, но целая, и рисунок на ней был другой: не васильки, а какие-то птицы. В следующий раз — книги. У Лии на кухне стоял стеллаж с корешками, и Ярослав мог поклясться, что в прошлый четверг там был томик Блока, а теперь — старый медицинский справочник с выцветшими буквами «Мосздравотдел». Он спросил, и Лия ответила спокойно:

— Книги приходят и уходят. Как люди.

— А ты их читаешь?

— Зачем читать? Я их помню. Они мне просто напоминают о себе.

Ярослав привык к этим странностям быстрее, чем ожидал. Может быть, потому, что его собственная квартира тоже понемногу менялась: то вдруг открывалась дверь в кладовку, которой он раньше не замечал, то в дальней комнате, где когда-то была ниша, начинали тикать часы, хотя их там не сбыло. Он перестал удивляться и принял это как часть жизни в доме, который помнит больше, чем может вместить обычная реальность.

Но главное открытие ждало его в тот вечер, когда он пришел к Лие без приглашения — просто захотелось чаю, а у него закончилась заварка. Дверь была не заперта, он вошел, окликнул, но никто не отозвался. Ярослав прошел на кухню — никого. Заглянул в комнату — пусто. Тогда он услышал голоса из дальней комнаты, той, что у него была спальней.

Дверь в ту комнату была приоткрыта. Ярослав толкнул ее и замер.

Комната была огромной. Не просто большой — несоразмерной, невозможной для этого дома, для этой квартиры. Она уходила вдаль, теряясь в полумраке, и стены ее были не в обоях, а в старых картах неведомых земель, расчерченных красными линиями, помеченных крестами и датами. Посередине стоял длинный стол, через который шла надпись славянской вязью "Гиперборея", и над ним, склонившись, сидели... гарпии с лицами Лии.
Он сделал шаг назад, и половица под ним предательски скрипнула. Все гарпии разом подняли головы, и на мгновение Ярославу показалось, что сейчас они бросятся к нему, сомнут, растворят в себе. Но вместо этого птицы-девы начали таять, наплывать друг на друга, и через секунду в комнате осталась только одна Лия — привычная, в гетрах и шапочке, с чашкой чая в руках.

— Ты рано, — сказала она без удивления. — Я не ждала.

— Что это было? — спросил Ярослав, чувствуя, как стучит сердце.

Лия вздохнула, поставила чашку на стол. Стол, кстати, уже не был длинным — обычный, овальной формы, на котором стояла вазочка с печеньем.

— Это моя работа, — сказала она. — Я же говорила... Но чтобы помнить все, нужно быть не одной. Нужно быть всеми сразу. Всеми, кто здесь жил, всеми, кто ушел, всеми, кто остался.

— Ты гарпия? — спросил ошарашенный Ярослав.

— Нет... вернее, не только, — ответила Лия. — Я сирин. Моя прабабка еще из яйца вылупилась. Я многие... Это трудно объяснить. Представь, что время — это комната. В ней много дверей. Я могу открыть любую, но чтобы удержать их все открытыми, нужно быть во всех сразу. Поэтому я здесь... такая.

Ярослав вдруг понял, что видел раньше только фасад. Только ту часть ее реальности, которую она показывала. А за этим фасадом простиралось нечто гораздо большее — целый мир, упакованный в старые стены дома на Солянке. И скрытый множеством дверей с разными символами.

— А что там, за остальными дверями? — спросил он.

— Разное, — сказала Лия. — Там, где ты живешь, одна реальность. Здесь, где я, — другая. А есть еще третья, четвертая... сколько нужно. Ты же ходишь по ним каждый день, просто не замечаешь. Перешагиваешь с этажа на этаж, с улицы на улицу, и не знаешь, что иногда переходишь границу между мирами.

— Как сейчас?

Лия посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Сейчас, — сказала она, — ты стоишь ровно посередине. Между своим миром и моим. Между тем, что было, и тем, что будет. Между живыми и... — она запнулась, — и теми, кто помнит жизнь.

Ярослав посмотрел на бесчисленные двери вдоль бесконечных стен.

— А что за этой дверью? — спросил он, указывая на одну из них.

— Открой, узнаешь.

Он осторожно толкнул дверь с рисунком русалки и... оказался в хорошо ему знакомом Подкопаевском переулке. В двух шагах от него был бар "Флейта Пана".

— Но... этого не может быть, — тускло промямлил Ярослав, почти теряя сознание.

Он закрыл дверь, подошел к окну. За стеклом опять был не тот двор, а какой-то другой — с колодцем, с телегой, с бабой в платке, которая несла ведра на коромысле.

— Ты не боишься? — спросила Лия, не оборачиваясь.

— Чего?

— Всего этого, — она повела рукой. — Карт, которые не сходятся, комнат, которых не может быть, меня... такой.

Странно, но страха не было. Было любопытство, была настороженность, была даже какая-то щемящая жалость — к ней, к этим ее множественным ликам, к той ноше, которую она несла, удерживая в памяти целые пласты исчезнувшей жизни.

— Нет, — сказал он. — Не боюсь. Наверное, потому, что ты сама не страшная. Ты — другая. Но не страшная.

Лия повернулась к нему, и в ее глазах, в этих красноватых прожилках, он неожиданно увидел облегчение. Словно она всю жизнь ждала, пока кто-то скажет ей эти слова, и вот дождалась.

— Спасибо, — сказала она просто.

Она подошла к буфету, достала вазочку с вареньем, поставила на стол. Чайник на кухне неожиданно  закипел, засвистел, и этот обычный, бытовой звук вернул Ярослава в привычное состояние. Окно снова показывало обычный серый двор, и только карта на стене — с красными линиями и крестами — осталась напоминанием о том, что другая реальность не исчезает, просто уходит вглубь, как вода в песок.

Лия вышла на кухню и через минуту вернулась с двумя чашками ароматного чая.

— А как ты узнаешь, где настоящая реальность, а где нет? — спросил Ярослав, принимая чашку.

Он смотрела на пар, поднимающийся над чаем, и в этом паре ему на миг почудились лица с потолка его дальней комнаты, только спокойные, почти умиротворенные.

— Они все настоящие, — сказала она. — Их все можно потрогать. Во всех можно жить. Разница лишь в том, помнишь ли ты, в какую вошел дверь. Если помнишь — ты здесь гость. Если забыл — ты уже часть этого места.

— А я? — глупо спросил Ярослав. — Я помню, что вошел?

— Ты сейчас пьешь чай в моей квартире, — улыбнулась Лия. — А проснулся в своей. Помнишь?

Он хотел ответить, но вдруг понял, что не уверен. Действительно — он пришел к Лие или ему только так кажется? Может, он все еще сидит у себя на кухне, а этот разговор — просто игра воображения? Или, наоборот, его собственная квартира — это иллюзия, а настоящая жизнь — здесь, среди фотографий, которые помнят больше, чем люди?

Лия, словно прочитав его мысли, накрыла его ладонь своей. Рука ее была теплой — в этот раз совсем теплой, живой.

— Не ищи границ, — сказала она. — Считай, что их нет. Есть только дом. И ты в нем — свой. А все остальное — просто квартиры, комнаты, в которых живут другие. Одни заперты, другие открыты. Но все они — в твоем доме.

Ярослав допил чай. За окном темнело, и в сумерках двор казался глубоким, как колодец, уходящий в самое сердце земли. Где-то там, на дне, лежали другие реальности — те, в которые он, может быть, когда-нибудь заглянет. Но сейчас ему хотелось одного — выйти на улицу и встать на твердую землю.

— Спасибо за угощение, Лия, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора.

— Спокойной ночи, Ярослав, — ответила она. — Дверь не запирай. Если что, я рядом.

Он вышел из ее квартиры, прошел несколько шагов, открыл свою дверь ключом. Квартира 333 встретила его теплом, запахом табака и той особенной тишиной, которая бывает только в домах, где стены помнят своих.

Ярослав не стал включать свет. Он прошел в спальню, лег, глядя в потолок. Лепнина там снова была просто лепниной — без гримас, без криков. Но он знал, что это только пока. До тех пор, пока он помнит, где находится и какую дверь открыл.

А если забудет — что ж, значит, станет частью этого дома. Как Лия. Как те, кто живет в стенах ее квартиры, на ее фотографиях, в ее бесконечных, перетекающих друг в друга реальностях.

И, может быть, это не так уж страшно. Может, это и есть настоящая Хитровка — та, который принимает тебя целиком, со всеми твоими снами, иллюзиями и забытыми именами.

Ярослав закрыл глаза. За стеной, в квартире Лии, часы пробили десять раз. Или не часы. Или не десять. Но ему было все равно. Он закурил. Потом встал и оделся, чтобы выйти на улицу. Через минуту он уже шел в Подкопаевский переулок.