Дом на берегу Печоры

   
    …Я с ангельской улыбкой смотрела на тебя…
    (песня из репертуара небольших человечков)

   Мне хотелось бы описать тоскливый и одновременно гордый в своем одиночестве двухэтажный дом, стоящий на белых песках берега Печоры. Так он запал в душу своими людскими судьбами, что мне и сейчас слышится тихий уважительный голос одной из обитательниц его – бабы Сони :

   – Сижу вот всё, сижу, сама уж ничего не хочу, а душа всё мечтает… Примут ли меня ангелы небесные, не знаю не ведаю…Сижу здесь смирно в домике-то инвалидном, а дочка-то в Бангладеши побывала у арапов… А мне-то, цветы ситцевые…

   Вот корейский врач скончался, душа может и места не найдет, есть у иноверцев рай-то? Вот Бася Молёный скоро рыбки привезёт… Посолимся пелядкой, да попьем чайку…

   Убивец-то «Квадрат» ногами мучится, может уж и ходить не сможет, – оттяпают ходилки-то…

   -Так-то бы лучше господь рассудил, у неразумного прыти -то поубавил…

   Баба Соня пошарила рукой в синих узловатых венах по корявому срубу. Серые, стального цвета от непогоды и ветров бревна сосен потрескались, но гнили не дались, и двухэтажный сруб этот, как заброшенный корабль, мотался по белым песчаным дюнам, вызывая тоску у судов проплывающих мимо…

   Население корабля этого, ветхие старушки и различный потрепанный жизнью люд, бывший в не владах с законом, не имеющий голоса, получили тут по койке под наблюдением спившегося врача Лапцуя и добросердечной, неизвестно как попавшей сюда медсестры, а также маленькой собачки Люля…

   Собачка эта, расставив под длинным телом короткие прямые ножки, смотрела требовательно в глаза всем проживающим. Как-то неловко было отводить глаза, и народ напряженно, как бы сдавая экзамен на лояльность, робко приближался к ней. После милостивого разрешения обозначенного кивком хвоста, суетливо шмыгал в сруб дома…

   Человек по кличке «Квадрат», полемизировал по этому поводу с остальным населением:

   – Вот собачка, прости господи, эта, – сплевывал он презрительно, – дрянь-дрянью, а фигуру тела смотри как строит – скорпион с помесью сфинкса… А, я – был властью помилован за спасение этих тварей из вивария самого ученого Павлова. В блокаду сожрать кобелей хотели, а они по звонку гадить ходили… Ну, мне реабилитация за душегубства и вышла, вместо вышки-двадцать зим впаяли…

   Он шмыгал крупным носом и привычно пятернёй зачёсывал седые волосы назад. Его с благородными чертами лицо можно бы было назвать породистым, если бы не белые пустые глаза, и угловатые скулы превращающие лицо в знакомую геометрическую фигуру…

   Николай Георгиевич Трегубов, бывший директор Питерского "Пассажа", - прозванный «Квадрат», обретался в одной из заполярных деревень на поселении, после отбытия срока наказания за убийство и валюту, работал там на вывозке сена, которое доставлял из дальних остожий. Выпив спирта в сильный мороз для согрева, решил переспать в стогу, но ноги так и остались наружу, где он их и  успешно отморозил...

   После этого хотя ему и укоротили стопы ровно на половину, но процесс гангрены продолжался, вот его и пристроили в инвалидный дом на попечение Лапцуя…Там он и размышлял о неповторимости Люля…

   Тему эту подхватывали остальные обитатели. Заговаривал и старовер Бараков, но больше всё о том, что все твари божьи из земли вышли и в землю уйдут. Бывший хирург Лапцуй махал маленькими ручками и ножками, уверяя всех, что у собаки по уму второе место за человеком. Его азиатские черты лица выражали вдохновение и, казалось, он становится выше своих полутора метров…

   Женское население дома, представляющее собой трёх старушек, согласно кивало головами, поджимая губы в знак полного одобрения.

   Баба Соня задумчиво говорила:

   -Ну, чистый аспид этот Люля, такой характерный словно мой померший мужик своё достоинство сохраняет…

   Болтливая бабка Липка намекала:

   – Мужики-то все шибко учёные, а кобель из насквозь высвечивает, и как иной человек, укор им наводит за старые прегрешения…

   – Окстись ты Липата, то господь им тернии слал, да не укрепились они, – поддергивала концы платочка под подбородком…

   – Всем одно солнышко светит, да не все ему радуются… Норовят и ночь прихватить…

   Тихая старушка баба Клава молча кивала Соне:

   – Намаялись в греху-то, а тут-то кому судить, кроме себя…

   Вмешивался в общий разговор, доживающий своё ветхое тело бывший актёр Павловский, осужденный говорят по чьему-то навету, но так и проведший в лагерях всю свою молодость. По старой актёрской привычке он брил свои брови в ниточку, и красил их огрызком карандаша, бережно хранимого с лицедейских времён…

   Трагически вздёрнув крашенные брови в ниточку, он расписывал различные собачьи достоинства, а так же верность своего шпица который был ему другом в далекие театральные времена…

   На его крашенные брови старушки клали знамение, но до конца его сущность так и не понимали, хотя «Квадрат» неоднократно порывался вскрыть эту тему…

   Тихое население это, изгаженных жизнью людей, чутко понимало изнутри душу каждого человека. Сильно не докучало, когда потрепанная оболочка тела отпускала её в гости к той далёкой мечте, которая вспыхнула где-то в юности и всё гасла, и гасла…

   В ком осталась хоть капля человеческого, понимали, что собраны здесь тела их, а души живут где-то в другом мире…

   Верилось, и Люля понимает это, сверяясь с каждым о наличии тела и души. Взрыкивал, когда шагающий с пустыми глазами Павловский не совершал привычную церемонию раболепства, а осмеливался шагнуть прямо на стража порядка и нравственности…

   Кличку Люля ему дали из-за того, что «Квадрат» на берегу где-то выпив с рыбаками, хотел пройти в дом, без отдания чести кобельку, и тот впился в его и так укороченную ногу.

   После этого, разозлившись он пообещал из него сделать Люля- кебаб, пришлось Лапцую встать на защиту своего друга, выдав ему из запасов килограмм мороженной оленины… Настругав её и обожравшись ею, «Квадрат» продолжал с ненавистью поглядывать на кобелька обзывая его Люля…

   Обретший здесь свою семью, каждый мысленно оберегал и отношения с другими, не пробиваясь в лидеры, ищя своё место в этом маленьком обществе, понимая, что вряд ли объявится расторопный сынок или дочь – молодуха и увезёт их отсюда, как малых детей, в свою очередь забытых когда-то ими…

   Самым неприятным наказанием в этой коммуне было, когда прятали старушки глаза и поджимали рты, вежливо ставя перед провинившимся скромный завтрак или обед…

   Все они понимали, что не вечны и поэтому по их просьбе Окрздравом был разрешен погост – место их захоронения. Хотя раньше уже просто прикапывали ушедших, ставя столбик с фанеркой…

   Когда хоронили в этой зимой бабку – «Липку», было всеми осуждено поведение Павловского, который проникся печальным зрелищем, и представив, что хоронят его, заявил – в этом гражданском акте мало торжественности…

   Он как личность артистическая, не желает быть брошенным и закопанным в этих песках вот так – без надлежащего музыкального сопровождения, а так же без художественного оформления своего последнего пристанища…

   Разошедшись, он кричал, что для своих будущих похорон он требует металлический венок, на слове металлический он делал особый акцент…

   Старушки больше заботились о внутреннем убранстве вечного жилища – по вечерам шили всё больше что-то белое, ехидно посматривая на разошедшегося Павловского… Думая устроить себе уютную постельку, они не больно горевали о внешнем оформлении…

   Периодически обитателей инвалидного дома встряхивали различные события, которые затем как морской шквал, затихали, и всё становилось на свои места.

   Однажды загулявший Бараков с верным другом старовером Басей Моленым, приданным вместе с катером «Активист», принадлежащему этому скорбному дому, собирая тару, опустошенную на «Дне молодежи», наткнулись на непосредственное своё начальство.

   Бася сортировал тару в катере, морща лоб в подсчете выручки, а Бараков вооружившись авоськой, промышлял среди прибрежных кустов.

   Заинтересовавшись активным разговором, доносившимся из-за кустов, Бараков поднырнул и стремглав пройдя препятствие, очутился перед Канюковым, начальником Окрздравотдела…

   Появление Баракова возле пирующих начальников вызвало сильное ощущение. Старовер был одет в длинные застиранные «семейные трусы», бывшие когда-то аспидно- черными.

   Багровая шея вдруг резко обрывалась у ключиц альпийской белизной тела. Во всю грудь синела наколка с изображением древнего богатыря со щитом и в шлеме, воинственно держащего копьё. От древнего витязя расходились синие лучи, а ниже шла подпись – За Русь!

   Древлянин с богатырской наколкой держал сетку с пустыми бутылками.

   – Па-а-прошу не бросать,– начал он, и громыхнул сеткой, намекая на пустые бутылки из-под водки…

   – Да это же Бараков, узнали его пирующие.

   – Ты сначала песню давай! Начальники обрадовались неожиданному концерту. Бараков же долго не ломался, утробно кашлянув встал в позу и привычно выпятив грудь, картинно гаркнул:

   – Исполняется песня «Я с ангельской улыбкой смотрела на тебя …» – проревел старовер и поддернул сползающие трусы. Перебирая жилистыми ногами, он незаметно очутился рядом с пирующей компанией.

   Отдыхающих начальников явно развеселило появление столь отменного молодца. Черная борода его с проседью была завялена куда-то вбок и покрыта крупной рыбьей чешуей. Багровое лицо старовера выражало непреклонную решимость добыть необходимую сумму для дальнейшего веселья. Глазки требовательно сверлили присутствующих в ожидании добычи..

   – Сергей Авдеевич, надо же угостить старожила, – с томной улыбкой заметила хорошенькая барышня и оправила снизу руками бюст. Ей очень глянулся этот молодец с былинной наколкой. Дамочку поддержала и остальная раскрасневшаяся компания, дружно желая поделиться всеобщей радостью и изобилием стола.

   Начальник глянул на тоскующего Баракова и налил ему полстакана водки.

   – Прими, друг,– ласково сказал он. —А что карлу хотел соблазнить это нехорошо, не по-советски, товарищ.

   Начальник окрздравотдела намекал на историю, в которой зачинщиком был Бараков, влюбившийся в лилипутку, он утверждал , что это подобие божье «Ангел во плоти», но тем не менее настойчиво допытывался у неё в какого бога она верует…

   Лилипутскому цирку срочно пришлось прервать гастроли, уехав из поселка, так как наряду с богоисканиями от Баракова шло непрерывное требование песни «Я с ангельской улыбкой…», что выводило исполнительницу этой песни, Нори, из равновесия. Охраняя здоровье своей артистки, труппа срочно двинулась по дальнейшему маршруту…

   Бараков же остался маяться, и строить догадки о сущности всего живого на земле. Предаваясь философским размышлениям, он мирно коротал своё время в богом забытом поселке, на берегу Печоры…

   Припомнив эту историю, и протрезвев окончательно, он погромыхивая сеткой постепенно ретировался назад в кусты. Сгинул как не было. А развеселившиеся начальники, поехали дальше вершить судьбы людей…

   Всё бы и текло так само по себе, не взбунтуйся мужская половина. Квадрату с Павловским вдруг заблазнилась геенна огненная. Одному за душегубство, другому за непотребное лицедейство.

   Дело было так. К ним по разнарядке прибыл из города лектор, почему-то вдруг решивший прочесть лекцию о внутренних и внешних врагах народа. Импровизирующий лектор,вдруг ни с того ни с сего стал пугать старушек и остальную часть дома, жуткими, как ему казалось, рассказами о притаившихся по всюду врагах народа, об устройстве специальных дурдомов для их исправления…

   Так, вяло краснобайствуя и периодически отхлёбывая жидкий чай, лектор продолжал довольно долго, и когда он заметил, что их всех надо к ногтю, «Квадрат» взял подшитый толстый валенок и без лишних церемоний стукнул им лектора по голове… Лектор как раз прихлёбывал чай, прочищая горло для новой пугающей тирады…

   Стакан вылетевший из его рук, замочил ему галифе между ног, получилось, что он как бы обмочился…

   – Ну что ж, – тихо сказал он, вот вы и выдали себя, я этого так не оставлю…

   Подскочивший Лапцуй замял ситуацию, пробормотав, что данный пациент не дееспособен… Ему, дескать вредно слушать возбуждающие лекции…

   Залезший в лодку лектор крикнул оттуда маячившему вдалеке Квадрату:

   – Каторжанин! В социализм по ошибке попал!

   Задумчивый «Квадрат» ушел на погост и долго сидел на могиле у бабки – Липки… Сидел, вспоминая сволочного этого лектора, приноравливая прокурорские его речи на свою путанную, душегубную жизнь…

   Выходило так – Бася Моленый, суливший загробный рай ему, бывшему директору ленинградского Пассажа, человеку с высшим образованием, материалисту, говорил, что отходить в мир иной без снятия грехов – суровое наказание, а очистится от скверны можно только тяжким страданием. Соизмерив горе жертв и своё собственное…

   Хотя у Баси и Баракова были религиозные разночтения, жили они мирно, и подгулявший Бараков хвалил его:

   – Правильный ты мужик, Бася. Заветы наши не сотрясение воздуха окружностей, а руда для плавки жизни…

   Тяжело ступая по песку, Бараков направился за Квадратом. Подойдя сзади, старовер молча стоял и смотрел ему в спину, пока Квадрат не обернулся, сердито глянул на него:

   – Ну, чего тебе, рожа?

   Бараков долго изучал его сквозь угрюмые глазки, затем выдавил тяжко:

   – Всё земля есть, не майся… Из земли вышли , в землю уйдем…

   – Ах ты , философ древодельный, а душа? Разум? Я же мучаюсь… Это куда?

   – Ты лучше, жизнь свою пропащую уясняй, а уяснив найди мир в себе… Хотя у убивца путь будет тяжек, а примут его нелюди…

   Беседу их перебил Павловский, сноровисто появившийся на погосте, он тщательно осмотрел бугорки осыпавшегося песка с простыми и кое-где староверческими крестами…

   – Прошу простить за прерванный диалог, тет-а-тет… Дела, необходимо сделать место, так сказать моего будущего здесь пребывания, чтобы всё , так сказать было культурно…

   – Куда спешишь, ещё не покаялся, – Квадрат глянул на него белыми глазами. -Жаль я сущность твою не не вскрыл раньше, старушек пожалел…

   Павловский словно надломился на лету, хрящеватый нос его раздулся и он выдохнул:

   – Видишь дружки твои котов накололи, чтоб в дальних местах меня узнавать, да раньше меня вперёд ногами устремились, опережая друг дружку!

   Он потыкал тощим пальцем в синеющего котенка на правой стороне груди…

   -Ну, иди сюда,котик,определим место вашего мавзолея, – Квадрат легонько

   поманил его пальцем к себе…

   – Не посмеешь, убивец! Вон, смотри Бараков кресты кладет!

   – Да ты не волнуйся, это он грехи тебе отпускает, а то земля не примет, будешь домовых совращать…

   Павловский дернулся, но сил бежать отсюда не было… Ноги ослабли и холодный пот градом выступил на его лбу… Он побелел и хотел сделать шаг, но ватные ноги подломились и он упал на колени…

   – Сам сдохнешь, рук о тебя марать не буду, – Квадрат отвернулся и хотел спуститься с высокого песчаного берега вниз к Печоре… Но услышал странный хлюпающий звук. Павловский с открытым ртом и выкатив глаза, стоял на коленях, схватившись руками за грудь… Вдруг он резко выгнулся и подломившись, упал лицом в песок…

   -Ах, ты гнида, как последний спектакль отыграла, в аккурат на месте своего мавзолея…

   Бараков не меняя лица , хмуро наблюдал за сценой гибели сексота…

   Квадрат с Бараковым долго писали объяснительную записку, под тихий шелест испуганных старушек… Сопроводительный документ был выдан Басе Моленому для доставки в Окрздравотдел…

   Похоронили Павловского тихо, поставив ему пока что деревянный столбик с фанеркой где были написаны немногие года жизни этого актера…

   Позже уже Павловский не обманул, какой-то неизвестный почитатель его прислал зелёный венок из жести, и почему-то бардовые бархатные кисти для обивки гроба…

   В последствии Бася Моленый пустил их вдоль смотрового окна на катере «Активист», так как грб с прахом Павловского был уже на глубине двух метров…

   Посреди этого жалкого погоста возвышался столбик с фанеркой, на него был надет громыхающий на ветру жестяной венок, в который обвивала чёрная креповая лента с пущенной по ней бронзой – «Спи ни о чём не сожалей»…

   Так что Павловский получил вполне желаемое художественное оформление…

   После этого взбудораженные старушки что-то горячо обсуждали за шитьём своих саванов… Поникший Квадрат безропотно выслушивал философские размышления старовера Баракова…

   Баба Соня и баба поскучнели, и прибрав саваны частенько сиживали друг против друга, словно в недоумении…

   Баба Соня вежливо ставя Квадрату ужин, почти шёпотом говорила:

   -Вот, Георгиевич, мир-то убыл на человека, а крест его нам вручили…

   Вот и покроем скорбью-то людской нашу землю… Тенета вьем, да сами в них путаемся…

   Приезжал оперуполномоченный и прибил Павловскому выбитый на железке номер на столбик, видать тот был на спец учете как бывший агент…

   Бараков отодрал его и вышвырнул, а в дырки забил щепочки чтобы скрыть следы…

   Стоящий победно седой двухэтажный сруб, как-то съёжился и уже не плыл горделиво кораблем по белым дюнам… Мрачно смотрели провалы чёрные окон…

   Бывший ранее оплот всех сирых и падших людей, вобравший в себя тягость и горечь людскую, испытывал боль за потерю убого члена своего, он ежился под осенним пронизывающим ветром, прощал всем и всё, зазывая отогреться за своими стенами…

   Но теперь он и сам стыдился своей неповоротливой в догадках крепи…

   Морщился в размышлениях Квадрат, разве он хищник в джунглях, где решают всё клыки… Или его корыстная натура, соприкасаясь с кем-либо, вырывает из рук жертвы не только кусок, но и последнюю надежду на вздох…

   Как сказал Бараков, уйдешь от людей, а придешь к нелюдям… Но приняли его люди заранее простив в нём зверя, ибо мудрость человеческая такова, что предвидя движение тёмных сил души, приветствуют всё самое малое , что делает человека – человеком…

   А убив словом одного, укладывают на одну чашу весов честь и стыд, пытаясь уравновесить её измышлением липовых законов… Созданных там где сползается всякая нечисть, словно в кривом зеркале отражая справедливые и гуманные отношения…

   Бывший хирург Лапцуй, теперь постоянно находился со всеми, он словно ощутил этот дом своей второй оболочкой, созданной защитить это сообщество от посягательства внешних связей…

   Он ощутил ту нежную материю, из чего сотканы отношения людские, кудо вплетено и доброе и злое, всё то, чем живут люди… Если надорвать одну нить, то нет гарантии, что не расползется вся материя…

   Приезжая впоследствии сюда и глядя на это мрачный сруб стоящий в одиночестве, я уже ясно осознавал, что он не плывёт по белым дюнам, а растеряв обитателей, уплывает в безвестное, обречённый как призрак появляться перед случайными попутчиками…

   У меня сжалось сердце, когда я попав через много лет, не встретил стража нравственности Люля… Дверь в это мрачный двухэтажный сруб, слетев с одной петли кособоко улыбалась, как гильотина, выполнившая свою функцию…

   Сев, я набрал горсть белого песка и он струйкой потёк на землю, так и время тёчёт, захватывая с собой судьбы попутчиков…