Глава шестая. Флейта Пана

ВНИМАНИЕ: сцены курения и употребления спиртных напитков являются необходимой частью художественного замысла.

Глава шестая. Флейта Пана


Ветер дул в спину, подталкивая, и на душе было смутно, тревожно, будто он шел не в знакомый бар, а по краю чего-то, что вот-вот должно было обрушиться. Ярослав застегнул куртку до самого горла и ускорил шаг.

Он думал о том, что в последнее время мир вокруг стал иным. Не тем, каким он был месяц назад. И дело было не только в квартире 333 и не в Лии. Дело было в воздухе. В том, как пахло после дождя, в звуках, которые раньше он не слышал: в скрипе веток, в далеком собачьем лае, в шагах, которые иногда начинали звучать в такт его собственным, а потом обрывались.

— Ярослав, — голос раздался слева, из подворотни, и он вздрогнул.

Из тени вышел мужчина. Средних лет, невысокий, в потертом плаще и широкополой шляпе, надвинутой на самые брови. В руках он держал футляр — длинный, узкий, похожий на те, в которых носят музыкальные инструменты. Лицо у него было обычное, даже невзрачное, к тому же небритое, но глаза — темные, блестящие, с каким-то неспокойным, диковатым блеском.

— Мы знакомы? — строго спросил Ярослав, останавливаясь.

— Нет, — ответил мужчина и улыбнулся, обнажив неровные зубы. — Но я ищу кое-кого... из вашего дома.

— Из какого дома? Кто вам сказал обо мне?

— Тот, кто вас знает, — мужчина кивнул в сторону дома на Солянке, и Ярослав подумал, что речь идет о Лии. — Но я ищу не вас. Я ищу женщину, что живет рядом с вами. Вы — ее сосед. Может, вы меня представите?

— Вы музыкант? — Ярослав кивнул на футляр.

— Музыкант, — согласился мужчина. — Играю на флейте. Старая профессия. Еще с тех времен, когда леса были гуще, а боги ближе.

Он сказал это так, будто ничего странного в таких словах не было, и Ярослав почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ветер снова поднялся, и на этот раз ему показалось, что в его порыве кто-то шепнул имя.

— Пойдемте, — сказал Ярослав, не зная, зачем соглашается. Может быть, потому, что в глазах музыканта была та же древняя, нечеловеческая глубина, что и у Лии. Или потому, что футляр под мышкой казался тяжелее, чем должен быть.

Музыкант шагал легко, почти не касаясь земли, и Ярослав заметил, что тот избегает луж, хотя обувь у него была не такая, чтобы беречь — старые, разношенные ботинки. Когда они подошли к дому, в окне у Лии горел свет — желтый, ровный, без мигания.

— Подождите здесь, — сказал Ярослав. — Я схожу узнаю, принимает ли она.

— Она всегда принимает, — ответил музыкант. — Но вы правы, пусть лучше она сама решит, хочет видеть меня или нет.

Ярослав поднялся на третий этаж, постучал в знакомую дверь. Лия открыла сразу, будто ждала его. На ней был домашний халат, волосы растрепаны, но глаза — настороженные, внимательные.

— Ты не один, — сказала она, не спрашивая.

— Внизу стоит тип, музыкант. Говорит, ему нужно тебя видеть.

Лия побледнела. Ярослав никогда не видел на ее лице такого выражения — смесь страха и обреченности, как у человека, который ждал чего-то долгие годы и вот дождался.

— Он назвал свое имя?

— Нет. Но я знаю, что он играет на флейте.

— На флейте Пана, — поправила Лия. — Он называет себя новым Паном. Я думала, он больше не придет...

Она провела рукой по лицу, будто стирая усталость, и кивнула:

— Зови. Раз объявился — значит, время пришло.

Ярослав спустился вниз. Музыкант стоял на том же месте, не двигаясь, и ветер трепал полы его плаща.

— Лия просила подняться, — сказал Ярослав.

— Хорошо, — кивнул музыкант. — Вы тоже идите со мной. Это и вас касается.

Они поднялись вдвоем. В квартире Лии было тепло, пахло мятой и старыми книгами, но сейчас этот запах показался Ярославу тревожным, как запах травы перед грозой. Музыкант вошел, огляделся, повесил шляпу и плащ на вешалку, обнажив лысеющую голову с пучками седых волос на висках. Потом поставил футляр на пол, прислонив к стене и повернулся к Лии.

— Ты не изменилась, — сказал он.

— А ты изменился, — ответила Лия. — Раньше ты был красивее.

— Раньше и леса были другие, — усмехнулся музыкант. Он провел рукой по своему лицу, и Ярославу на мгновение показалось, что под щетиной проступили другие черты — более острые, звериные, с торчащими скулами. Но видение исчезло так же быстро, как появилось.

— Садись, — сказала Лия, указывая на стул. — Рассказывай, зачем пришел. Я думала, мы больше не увидимся.

— Я тоже так думал, — музыкант тяжело опустился на стул. — Но пришло другое время. Лес просыпается, Лия. И не только лес. Город — это тоже лес. Каменный, железный, стклянный, но живой. И в нем, как в любом лесу, есть свои тропы, свои чащи, свои... хозяева.

— Какие хозяева? — спросил Ярослав, не удержавшись.

Музыкант посмотрел на него. Взгляд был тяжелым, оценивающим, и Ярослав почувствовал, что его сканируют, прощупывают, как незнакомую территорию.

— Вы тоже хозяин, — сказал музыкант. — Я слышал о вас. От тех, кто все знает. От тех, кто живет в стенах. Вы не боитесь ни подземелий, ни тех, кто там обитает. Но сейчас речь не о подземельях. Речь о том, что расположено выше.

— То есть? — переспросил Ярослав.

— Крыши, — сказал музыкант. — Чердаки. Шпили. Колокольни. И то, что между ними. В Москве много ярусов. Вы знаете нижний. Я живу на верхнем. А сейчас средний ярус начинает трещать.

Он расстегнул футляр. Ярослав ожидал увидеть флейту — обычную, может быть, старую, деревянную. Но то, что лежало в бархатном ложе, было другим. Инструмент длиной около полуметра, выточенный из темного, почти черного дерева, с серебряными кольцами и резьбой, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не узором, а руническими письменами. На конце флейты была вырезана голова — не человеческая, а с рожками и острыми ушами, и глаза у нее были закрыты.

— Это она? — спросила Лия, и в голосе ее прозвучал благоговейный ужас.

— Она, — кивнул музыкант. — Та, что была у Пана. Та, что заставляла танцевать леса и горы. Та, что молчала триста лет.

— И теперь заиграла?

— Теперь заговорила, — музыкант провел пальцами по флейте, и Ярославу показалось, что инструмент дрогнул, как живой. — Но не со мной. С ней говорит кто-то другой. И этот кто-то — не из нашего мира. Он пришел из-за грани, той самой, что вы ощущали внизу. А теперь все открылось.

— Что значит "открылось"? — Ярослав посмотрел на Лию.

— Подземелья, — тихо сказала Лия. — Третий этаж. Там, где мы были, — это не просто забытые подвалы. Это врата. Я думала, они заперты навсегда. Но, видно, нет... Равновесие нарушилось.

— И что теперь будет? — спросил Ярослав.

Музыкант взял флейту в руки. Инструмент в его ладонях казался живым — он дышал, пульсировал, и по комнате разлился тонкий, едва уловимый звук, похожий на свист ветра в трубе.

— Теперь тот, кто играет на ней, может управлять тем, что выходит наружу. Может призвать, может успокоить, может... направить. Пока флейта молчала, это было неважно. Но она проснулась. И если не найти того, кто на ней сможет заиграть, — заиграет кто-то другой. И тогда город не устоит.

— Кто этот другой? — спросил Ярослав.

— Тот, кто всегда ждал, — ответил музыкант. — Тот, кого вы называете по-разному. Леший, хозяин леса, старый бог. Но он не бог. Он помнит о том, что было до города. О лесах, что шумели здесь, когда еще не было ни монастырей, ни Кремля. И он хочет вернуть свое.

— Как? — спросила Лия.

— Он уже начал, — музыкант кивнул в сторону окна. — Вы не замечали? Деревья растут там, где их не было. Трава пробивает асфальт. В парках по ночам слышны шаги — не людские. А сегодня утром, на рассвете, я играл на крыше, и ко мне пришли. Они сказали: «Пан, отдай нам флейту. Мы дадим тебе лес, какой захочешь. Вечный, без конца». А я отказался.

— Почему? — спросил Ярослав.

Музыкант посмотрел на него долгим, странным взглядом, и на миг его глаза стали желтыми, с прямоугольными зрачками, как у козла.

— Потому что я люблю этот город, — сказал он просто. — Каким бы он ни был. Каменным, бетонным, сумасшедшим. Я здесь родился. Не в лесу, и не в поле. Здесь. И я не хочу, чтобы он утонул в траве. Не сейчас, во всяком случае.

Лия подошла к окну, посмотрела на двор. За стеклом медленно светлело, и Ярославу показалось, что стены дома напротив шевелятся, покрываются мхом, которого там быть не могло.

— Что нужно делать? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нужно подняться наверх, — сказал музыкант. — На чердак, на крышу. И там сыграть. Не мне — тому, кого услышат. Я слишком стар, моя музыка уже не та. Нужен тот, кто любит этот город еще сильнее. Кто знает его и хочет спасти. И кто не боится.

Он перевел взгляд на Ярослава. Лия тоже обернулась.

— В смысле? — удивился Ярослав.

— Ты же не боишься? — спросила Лия.

— Я?.. Я же не музыкант. В детстве на гитаре бренчал, и то без толку.

— Музыка здесь ни при чем, — сказал музыкант. — Флейта сама заиграет. Нужно только, чтобы кто-то взял ее в руки. Поднес к губам. И чтобы этот кто-то был свой, коренной. Тот, кого принял дом. Тот, кто уже был внизу и вернулся.

— Ты подходишь, — сказала Лия, и в голосе ее не было вопроса. Только печальная уверенность.

— Подождите, — Ярослав поднял руку. — Вы говорите, что какой-то древний лесной дух хочет захватить Москву, и для этого ему нужна флейта. А я, получается, должен взять эту флейту и залезть на крышу, чтобы... что? Сыграть ему колыбельную? Уговорить уйти куда подальше?

— Уговорить остаться, — поправил музыкант. — Он не враг. Он — часть этого места. Такая же, как эти стены, как камни, как река. Он был здесь задолго до нас. И он будет здесь после. Но сейчас он проснулся и не понимает, что время ушло. Что леса больше нет. Что вместо леса — город. И если ему не объяснить, он начнет возвращать свое. Сначала — вырастут небывалые деревья. Потом — трава на крышах. После этого — стены покроются мхом, и лес вернется. Не сразу, но вернется.

— А флейта?

— Флейта — это язык, на котором он говорит. Древний, без слов. Если кто-то возьмет ее и поднесет к губам, она зазвучит сама. И он услышит. И если звук будет правильным — он поймет. И погрузится обратно в сон. Или останется здесь, но мирно. Как сосед, а не как захватчик.

Ярослав посмотрел на флейту. Она лежала на столе, и в тусклом свете ее резьба казалась живой — глаза головы на конце чуть приоткрылись, и он увидел в них бездну. Но не враждебную. Скорее, любопытную.

— А если не получится? — спросил он.

— Тогда, — музыкант пожал плечами, — тогда у нас будет город, который заново учится быть лесом. И мы в нем — те, кто будет помнить, что такое дома и улицы. Но ненадолго.

В комнате повисла тишина. Ярослав слышал, как за стеной тикают часы, как где-то далеко лает собака, как ветер гуляет по переулку, набирая силу. Он смотрел на флейту и чувствовал, что она его ждет. Не манит, не зовет — просто ждет, как ждет инструмент рук мастера, который знает, как с ним обращаться.

— Я не умею, — отрезал он. — Я вообще ничего не умею. Я просто пью пиво и смотрю телевизор.

— Ты умеешь быть здесь, — сказала Лия. — Ты умеешь не бояться. Ты умеешь возвращаться. Этого достаточно.

— А вы? — Ярослав посмотрел на музыканта. — Почему не вы?

— Я уже пробовал, — ответил этот тип, и в голосе его прозвучала горечь. — Тридцать лет назад. И он сказал: «Ты не тот. Ты помнишь лес, но любишь город. Ты разрываешься пополам. А мне нужен тот, кто цельный. Тот, кто не выбирает между камнем и деревом. Тот, кто просто живет здесь и считает это своим».

Ярослав вздохнул. В голове было пусто и ясно одновременно, как перед прыжком в воду. Он подошел к столу, взял флейту. Дерево было теплым, живым, и в руку оно легло так, будто всегда там лежало.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Пойти вверх, — сказала Лия. — На самый верхний этаж. Встать перед вратами на чердаке, и ждать. Флейта сама зазвучит. А ты — просто дыши.

— Занятно. И все?

— И все, — подтвердил музыкант. — Больше ничего. Если она заиграет сама — значит, ты подходишь. Если нет — мы придумаем что-то еще... Будем думать.

Ярослав посмотрел на флейту в своей руке. Потом перевел взгляд на Лию.

— Пойдешь со мной?

— Я всегда с тобой, — ответила она, доставая из холодильника бутылку портвейна. — Выпьешь?

— Нет.

— Я тоже, — сказал музыкант, поднимаясь. — На лестнице подожду. На всякий случай.

Они вышли в коридор. Лия взяла фонарь, который использовала в прошлый раз, и кивнула Ярославу.

Теперь подъезд пах так, будто здесь, в углах, хоронили не только кошек, но и надежды на санитарную обработку. Последний этаж. Коридор, сужающийся, как прямая кишка больного раком. И в самом конце — дверь. Узкая, низкая, обитая дерматином, которая, казалось, помнила еще Ленина лично.

Сейчас, при свете фонаря дверь выглядела как вход в склеп. Дерматин был не просто выцветшим — он был покрыт налетом, который Ярослав мог бы определить как «смесь вековой пыли и соплей местных токсикоманов». Или, может быть, плесень.

Он толкнул дверь. Та заскрипела, как душа, которую пытают рашпилем. Изнутри пахнуло сухим теплом и чем-то сладковатым. В моем прошлом опыте сладковатый запах обычно означал либо утечку газа, либо разложение. Но Лия, похоже, была в восторге.

— Фонари не включайте, — сказал музыкант. Этот тип остался на лестничной клетке, прислонившись к стене, как персонаж готического романа. — Там свет другой. Пусть глаза привыкнут.

Свет другой. Вот это меня и насторожило. За свою карьеру падения на дно Ярослав наслушался таких фраз. «Там вода другая». «Там воздух другой». Все они заканчивались одинаково: либо реанимацией, либо историей, которую стыдно рассказывать даже психиатру на принудительном освидетельствовании.

Он шагнул в темноту. Лия — за ним, ее пальцы вцепились в рукав с силой, которая не сулила ничего хорошего. Дверь закрылась сама — само собой, конечно, потому что в этих домах двери имеют собственное мнение о графике жизни и смерти. На секунду стало совсем темно. Ярослав приготовился к тому, что сейчас начнется белая горячка — его личная, фирменная, с чертиками в сюртуках. Но чертики не пришли.

Пришел свет. Светик. Светище.

Он был странный. Рассеянный. Такой бывает, если смотреть на лампочку через грязный стакан, но здесь лампочки не было. Свет просачивался сверху, из-под крыши, сквозь щели в железе. Ярослав поднял голову. И тут началось самое интересное.

Пространство было огромным. Намного больше, чем мог вместить дом. Это как если бы открыли холодильник, а там — стадион «Лужники». Законы физики здесь, видимо, работали по контракту, и контракт истек еще при царе Горохе.

Стропила уходили вверх, теряясь в полумраке. Под ногами — хлам. Старые чемоданы, рассыпавшиеся в труху, ржавые кроватные сетки, обломки стульев с гнутыми спинками. Детская коляска без колес. Все это выглядело так, будто здесь, на чердаке, какой-то извращенец собирал музей советского утильсырья. Или, что более вероятно, здесь жили поколения бомжей, которые умирали, не успев вынести мусор.

— Не трогай ничего, — шепнула Лия. — Здесь каждая вещь помнит своего хозяина.

Ярослав хотел сказать, что вещи ничего не помнят, потому что вещи — это просто мусор, а память — это биохимический процесс в мозгу, но не стал. Спорить с Лией в тот момент было все равно что спорить с телевизором, который показывает вам программы, которых не существует.

Они двинулись между завалами. Пыль стояла в воздухе плотной взвесью — такой плотной, что ее можно было жевать. В ней плавали мелкие перышки. Голубиные. Где-то высоко, под самой крышей, возились птицы, и их воркование сливалось в тихий, убаюкивающий гул. Ярослав вдруг понял, что если закроет глаза, то уснет. Прямо здесь. На куче старого тряпья, которое когда-то было бельем, развешанным для сушки, а теперь превратилось в серые, истлевшие лохмотья.

"Не спать, — сказал он себе. — Это ловушка. Если ты уснешь на чердаке в состоянии трезвости, то проснешься либо в психушке, либо героем романа, либо, что хуже всего, героем романа в психушке".

— Сюда, — сказала Лия.

Они прошли мимо старого письменного стола, заваленного газетами с пожелтевшими страницами. Ярослав бросил взгляд — «Московские ведомости», 1913 год. На первой полосе портрет молодого человека с усиками и заголовок: «Убийство на Хитровке. Найден труп флейтиста».

— Отлично, — сказал я вслух. — Флейтист. Именно то, чего мне не хватало в моей программе реабилитации.

Лия потянула его за рукав. Они подошли к слуховому окну. Оно было небольшим, полукруглым, выходящим в сторону Яузского бульвара. Стекла — мутные, затянутые паутиной, как глаза столетнего слепого. И в этих стёклах, как в старом зеркале, отражался чердак. Только отражение было неверным. Там, за стеклом, не было города. Там был чертов лес.

Ярослав приблизился. Не из любопытства — из профессиональной привычки бывшего алкаша изучать галлюцинации, чтобы отличать их от реальности. Сквозь стекло он видел верхушки деревьев. Высоких, древних, каких не бывает в городских парках. Они качались под ветром, и в этом качании была какая-то вековая, терпеливая сила. Где-то в глубине леса горел огонь. Костер. И вокруг него двигались тени.

— Это не отражение, — сказала Лия. — Это он. Он показывает, что там, за гранью.

— За гранью чего? — спросил он. — Гранью трезвости? Потому что, если это она, я готов вернуться к портвейну.

— Открой окно.

Ярослав нажал на раму. Стекло задрожало, посыпалась сухая замазка. Створка подалась — сначала с трудом, а потом легко, будто кто-то помогал ей изнутри. В щель пахнуло лесом. Прелой листвой, смолой и чем-то еще, диким, первозданным. Запах ударил в голову, как удар боксера-тяжеловеса, и на секунду он почувствовал себя нормальным. Чистым. Свободным. А потом понял, что это самый опасный момент — когда начинаешь верить в галлюцинацию.

Я поднес флейту к губам.

— Она сама, — сказала Лия. — Просто держи.

Он опустил руки. Флейта легла на ладони, и вдруг из нее полилась музыка. Если это можно было назвать музыкой. Это был звук, который, казалось, шел не из инструмента, а из его собственных костей, из того места, где хранятся воспоминания, которых у него не было. В нем было пение птиц, шум листвы, треск сучьев под ногами и далекий, тоскливый вой — не волчий, а какой-то древний, человеческий, но забытый.

Музыка наполняла чердак, и пыль в воздухе начала кружиться, складываясь в причудливые узоры. Голуби под крышей затихли. В тишине, которая наступила, Ярослав услышал, как где-то глубоко в недрах дома заскрипели половицы — будто кто-то шел, поднимаясь с самых нижних этажей, чтобы услышать эту музыку.

— Отлично, — прошептал Ярослав себе под нос, потому что в такие моменты надо сохранять хотя бы видимость цинизма. — Мы разбудили мертвецов. Программа максимум выполнена.

Из слухового окна потянулись ветви. Не настоящие — призрачные, сотканные из света и теней, они тянулись к флейте, к нему, обвивали руки, плечи, но не больно, а осторожно, вопросительно. В переплетении ветвей показалась фигура. Высокая, нескладная, покрытая корой и мхом, с рогами, с глазами, которые светились в полумраке зеленым огнем. Она стояла по ту сторону окна, за гранью, и смотрела на него.

Ярослав стоял с флейтой в руках, чувствуя себя идиотом. Полным, абсолютным идиотом, который променял честную, понятную алкогольную зависимость на вот это — на лесного духа, на музыку, которая лезет из деревяшки, и на девушку с приветом, которая смотрит на него так, будто он сейчас решит судьбу мироздания.

Музыка стала громче. Фигура склонила голову, прислушиваясь. И в этот момент Ярослав понял, что флейта говорит. Не словами, конечно, но каким-то жутким эсперанто, который его мозг переводил в картинки.

Она рассказывала о городе. О том, что здесь, на этом месте, больше нет леса. Что люди построили дома, проложили улицы, зажгли огни. Что лес ушел, но не исчез — он остался в памяти, в названиях, в старых парках, в ветках, что стучатся в окна по ночам. Что возвращать его силой нельзя — потому что тогда погибнет и то, и другое. Что нужно не бороться, а помнить. И что тот, кто стоит сейчас по ту сторону окна, — он тоже часть этого места, и его не изгоняют, а приглашают остаться. Но остаться по-новому. Как память. Как дух.

Ярослав слушал эту херню и чувствовал, как по щекам текут слезы. Не потому, что он был тронут. А потому, что флейта, видимо, решила, что если уж он не пьет, то должен плакать. За двоих.

Фигура сделала шаг назад. Ветви начали втягиваться, исчезать. Воздух становился чище, суше, и запах леса уходил, сменяясь привычным запахом чердака — пыли, дерева, старого тряпья и, кажется, дохлой крысы где-то под половицами. Фигура таяла, растворялась в глубине леса, и когда она исчезла совсем, музыка оборвалась.

Ярослав стоял, держа в руках флейту. Она была холодной, как обычный кусок дерева. Резьба на ней больше не казалась живой. Просто инструмент, который кто-то когда-то вырезал, чтобы развлекать публику в трактире.

Ярослав закрыл окно. За стеклом снова был город — крыши, трубы, антенны, далекие огни. Никакого леса. Никаких духов. Только Москва, такая же серая и рехнувшаяся, как и всегда.

— Он ушел? — спросил Ярослав, вытирая лицо рукавом. На рукаве остались слезы и пыль.

— Не ушел, — ответила Лия. Она стояла рядом, и на ее глазах тоже блестели слезы, но в ее случае это, возможно, был просто аллергический конъюнктивит от многолетней пыли. — Он остался. Но теперь он будет спать. И видеть сны. Не о лесе, а о городе. Может быть, когда-нибудь они встретятся.

— Кто? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Лес и город, — сказала Лия. — Не как враги, а как... соседи. Как мы с тобой.

Ярослав хотел сказать, что они не соседи, а два клинических случая, которые по ошибке заселили в один подъезд, но промолчал. Потому что, черт возьми, в ее словах была какая-то жалкая, неуклюжая, но все же правда. Они оба были здесь. Они оба видели лес. И это роднило их сильнее, чем любая кровь.

Они пошли назад, пробираясь между завалами. У выхода их ждал музыкант. Он посмотрел на флейту, кивнул, и Ярослав протянул ему инструмент.

— Возьмите. Он ваш.

— Нет, — музыкант покачал головой. — Теперь она ваша. Вы сыграли на ней... И вы тот, кто ее успокоил. Она будет молчать, пока вы живы. А после — кто знает. Может, найдется еще кто-то.

Он надел шляпу, поправил плащ и, не прощаясь, пошел вниз по лестнице. На полпути обернулся, посмотрел на Ярослава долгим, изучающим взглядом.

— Вы не боитесь, — сказал он. — Это редкость. Берегите себя. Городу нужны такие.

— Городу нужны санитары, — сказал Ярослав ему вслед, но он уже исчез в темноте лестничного пролета.

Лия взяла у него флейту, понесла в свою квартиру. Ярослав остался в дверях, слыша, как она что-то шепчет, укладывая инструмент в буфет, среди старых фотографий и книг, которые помнили больше, чем люди.

Потом она вернулась, взяла его за руку.

— Идем чай пить. Ты заслужил.

Они сидели на кухне, и Ярослав смотрел в окно. Двор был обычным — мусорные баки, антенны, стена напротив. Никаких лесов, никаких духов с рогами. Только реальность, которая, к сожалению, не исчезала даже после таких приключений.

— Лия, — сказал он. — А что будет завтра?

— Завтра? — она налила чай, подвинула печенье. — Завтра будет обычный день. Ты пойдешь на работу, я пойду по своим делам. Вечером посидим, поболтаем. А потом ляжем спать.

— И все?

— И все, — кивнула она. — Лес не вернется. По крайней мере, завтра.

Ярослав допил чай, попрощался и пошел к себе. В его квартире было тихо и тепло. Он лег на кровать, глядя в потолок. Лепнина была обычной, и только в углу, там, где раньше были лица, ему почудился новый узор — ветка, лист, что-то лесное. Но он знал, что это просто игра теней. Или следствие кислородного голодания на чердаке. Или начало рецидива.

Ярослав закрыл глаза и уснул. Без снов. Потому что, когда ты только что уговорил лесного духа уйти в спячку, твой собственный мозг имеет полное право на передышку.


Конец Первой части.