Свержение Павла. Глава 6. Заговор

Итак, вице-канцлер Кочубей, отказавшийся жениться на фаворитке Лопухиной, впал в немилость. На его место из Берлина был отозван посол в Пруссии граф Панин. Именно с его возвращения в Петербург осенью 1799 года начал реально оформляться заговор, приведший к свержению Павла I.

 Никита Петрович Панин – младший представитель известной семьи Паниных. Его дядя – Никита Петрович был канцлером, заведовал у Екатерины тайными делами и был старшим воспитателем наследника Павла Петровича. Отец нового вице-канцлера генерал Пётр Иванович Панин – победитель Пугачёва, за взятие Бендер удостоился Георгия первого класса (эту степень ордена можно сравнить по значению и ценности с советским орденом Победы). Екатерина, правда, недолюбливала и опасалась Петра Панина. Мать Панина была урождённая фон Ведель. Так что Панин был не совсем «не-немец».

У истоков заговора стояли сам Панин, Ольга Жеребцова и британский посол кавалер (сэр) Чарльз Уитворт. Граф Пален также примкнул к ним с самого начала, хотя какое-то время, возможно, колебался между партиями наследника и императрицы Марии Фёдоровны.

Очевидно, что Пален никогда не терял связи с Платоном Зубовым. Прошло полтора года после памятной встречи князя Зубова в Риге, когда ему были оказаны королевские почести. И вот, новая встреча. В августе 1798 года Пален, теперь уже столичный, а не курляндский генерал-губернатор, и Христофор Бенкендорф пригласили Платона Зубова на ужин и на следующий день – на обед. Встреча не осталась незамеченной. В архивах тайной экспедиции по сей день сохранилось собственноручное объяснение князя. Но даже Тайная  не смогла найти крамолы просто в факте совместной трапезы.   Понятно, что явное общение после этого пришлось прекратить.

Вероятно, Жеребцова привлекла к заговору ещё одного давнего клиента Зубовых – адмирала де Рибаса. Иностранец на русской службе, прославившийся пронырством, хитростью, беспринципностью и алчностью, начал свою карьеру с участия в похищении известной самозванки княжны Таракановой. Нацепив поповский стихарь и бормоча какую-то тарабарщину, он лихо «обвенчал» авантюристку с графом Алексеем Орловым, после чего её заманили в трюм корабля, заперли и доставили в Санкт-Петербург.

Сегодня имя адмирала увековечено в названии главной улицы Одессы — Дерибасовской. В народном произношении ударение закрепилось на предпоследнем слоге (на «ба»), хотя исторически верным было бы ударение на «и». После службы в Одессе де Рибас возглавил в Петербурге Лесной департамент. На первый взгляд — назначение странное: где лес, а где море? Однако в задачи ведомства входило снабжение флота корабельной древесиной, а пригодные для кораблестроения деревья подлежали строгому учету, так что логика в этом решении была. Затем он был перемещён в адмиралтейств-коллегию, лишившись, по уверению Ростопчина, возможности красть полмиллиона в год.

Суворов, говоря об уме и хитрости Кутузова, утверждал, что «его и Рибас не обманет». В общем, Рибас имел репутацию проныры и проходимца. Мало кого он мог вовлечь за собой в заговор. 

В рамках заговора де Рибас склонялся к акту индивидуального террора — устранению Павла I ударом отравленного кинжала. Подобный случай произошёл в соседней Швеции, где в 1792 году на маскараде заговорщики окружили короля Густава Третьего и граф Анкарстрём выстрелом из пистолета смертельно ранил его. Граф после бичевания был повешен, остальным заговорщикам сохранили жизнь.

 В целом же идея прямого цареубийства среди дворян была непопулярна. Во-первых, претило само нарушение присяги, кощунственное покушения на особу царя. Во-вторых, пугал риск: пойманного цареубийцу ждали бы пытки, под которыми он неминуемо выдал бы сообщников, затягивая остальных в смертельную воронку дознания и мучительных казней. Совсем другое дело — убийство императора, уже лишенного власти. Этот метод был успешно опробован на отце Павла, Петре III, которого умертвили те же люди, что его свергли.

 Другой пример, когда приставы, назначенные Екатериной, исполняя секретную инструкцию императрицы, умертвили томившегося в Шлиссельбурге Ивана Антоновича при попытке освободить его.

Таким образом, заговорщики сошлись на идее отстранения Павла от власти. По плану, выработанному Паниным, с которым согласился де Рибас, планировалось вырвать у Павла отречение и передать власть регенту – законному наследнику Александру Павловичу.

Пален, как он признавался позже, прекрасно понимал: план мирного смещения монарха бесконечно далек от далёк от жизненных реалий самодержавной России, но до поры держал эти мысли при себе. В действительности было невозможно возвести на трон нового самодержца, не лишив жизни предыдущего. Ссылки на опыт европейских стран — например, Британии или Дании, где власть могла законно передаваться регенту, — в России не работали. Здесь со времен ордынского владычества укоренилась многовековая традиция ничем не ограниченного, деспотического правления.

Но выбранный план требовал согласия с заговором законного наследника престола – Александра Павловича.

Дождавшись особо жестокого, несправедливого и обидного выговора, или лучше сказать, разноса, полученного наследником за ошибки на вахтпараде, Пален решился поговорить с ним откровенно, указывая на все несправедливости, бедственное положение России и необходимость смены правления.  Эту идею Александр обсуждать отказался, однако Палену удалось убедить наследника встретиться с малоизвестным ему Паниным, который всё объяснит лучше, чем он. Встреча состоялась в глубокой тайне в нетопленной бане (или ванном павильоне). Совместные походы в парилку тогда не были в моде. Александр начал поддаваться, но всё еще не соглашался. Первая конспиративная встреча состоялась, возможно ещё до отъезда двора в Гатчину, бывшего в 1800 году 18 мая. В дальнейшем встречи продолжились в тайных местах. Наследник, опасаясь вызвать подозрения отца, не встречался открыто с видными сановниками и иностранцами.

 Панин постепенно подтачивал лояльность Александра по отношению к отцу, говоря о нетерпимости тиранического правления, напоминая о долге Александра по отношению к бедствиям Отечества. С Паленом Александр общался через Панина письменно. Пален позже  рассказывал, что, когда по стечению обстоятельств одно такое секретное послание лежало в его кармане, Павел, находившийся в игривом настроении, захотел обследовать его содержимое: «может быть, у вас там любовная записка». Пален похолодел, но ловко вывернулся, сказав, что император запачкает руки табаком, которого тот не выносил.

Александр тянул и не говорил решительного «Да» почти до самого дня переворота.

В марте 1800 года состав заговорщиков понёс первую потерю. После того, как Павлу стало известно содержание перехваченного донесения посла Уитворта:

The Emperor is literally not in his senses
(Император буквально не в своём уме),

он был вынужден в мае 1800 года покинуть Россию.

Что можно сказать о «сумасшествии» Павла I?  Если судить только по письменным документам, сохранившиеся автографы и резолюции императора не дают оснований говорить о его душевном расстройстве. Напротив, они свидетельствуют о ясности ума и глубоком понимании государственных дел.

Яркий пример —пометки Павла на полях знаменитой записки графа Ростопчина, предлагавшего радикальную смену внешнеполитического курса, которые   демонстрируют его живой интерес, детальное знание внешней политики, и не лишены экспрессии. О близорукой политике Вены он замечает: «Ишь чего захотел от слепой курицы!», о странах, которые британские интриги втянули в европейскую в войну, добавляет: «И нас, грешных...», о политике Англии: «Мастерски написано».  Завершается изучение документа утвердительной резолюцией: «Дай Бог, чтобы было по сему».

При этом сам Павел признавал у себя «расстройство нервов» (об этом он говорил княгине Гагариной), проявлявшееся в крайней раздражительности. Эту болезненную чувствительность он связывал с попыткой отравления, якобы предпринятой против него в 1778 году, когда будущему императору было 23 года. Его неукротимые порывы гнева были не чем иным, как нервными припадками, спровоцировать которые могло любое ничтожное обстоятельство.

В такие моменты государь менялся на глазах: он бледнел, черты лица искажались до неузнаваемости, дыхание становилось тяжелым. Задыхаясь, он судорожно втягивал воздух и раздувал ноздри. В окружении императора находились и такие, кто намеренно провоцировал эти вспышки в своих корыстных видах, а в последние месяцы — и для того, чтобы подогреть всеобщее недовольство личностью монарха.

Имеются также свидетельства о случаях галлюцинаций у Павла (хотя рассказ о якобы явившемся ему призраке Петра Первого, произнёсшего «бедный, бедный Павел», мог просто быть выдуман им самим). Случались с Павлом и, по западной терминологии, «панические атаки», когда он ощущал удушье на нервной почве. О психических проблемах ярче всего говорит циклическая смена настроений императора: он сам говорил, что самое большое веселье он испытывает перед самой большой меланхолией.

Но в целом можно сказать, что тиранство Павла имело, скорее, идейный характер. Приступы безумного гнева, страшные при неограниченной власти императора, помноженной на самое подлое раболепие его подчинённых, только безобразно усугубляли положение.

Самовластье Павла составляло целую идеологическую программу, выработанную им за долгие годы ожидания власти. Так, получив сообщение об очередных ужасах террора во время французской революции, он сказал сыновьям: «Теперь вы видите, дети мои, что с людьми следует обращаться как с собаками».

Павел страшился повторить судьбу отца, свергнутого и убитого Петра Третьего, страшился судьбы Людовика XVI. У того вырывали уступку за уступкой, а он во всём уступал и на всё соглашался, и это привело его в конечном итоге на эшафот.  Павел считал необходимым и полезным внушать своим подданным, которых он называл «вот те люди» (gens-la), необыкновенный страх. Подобно римскому императоре Калигуле он мог сказать: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись».

Малейшее недоразумение он трактовал как непокорство своей воле, что влекло за собой самые дикие и позорные наказания. Так, однажды, на вахтпараде вместо обычного приказа заходить направо, им был отдан приказ заходить налево. Первые два эскадрона его выполнили, а третий, находившийся ещё на улице его не услышал и повернул, как обычно, направо. «Непослушание?!» - закричал император и приказал всыпать эскадронному командиру двести палок. Правда, это осталось невыполненным, поскольку удалось его отсрочить и добиться прощения. Другой раз на корабле, он увидел тетрадь со стандартными построениями, в которых шли корабли в походе и спросил, могут ли корабли построиться в походе иначе. Ему отвечали, что это невозможно. «Какое мне дело до ваших чертежей, -закричал самодержец, - я хочу, чтобы исполняли то, что я велю!».

 Он отрицал, что в его державе могут быть другие значительные люди, кроме его самого: « В России велик тот, с кем я разговариваю, и покуда я с ним разговариваю». Когда умер виднейший государственный деятель Безбородко, и выражали сожаление о потере такого человека, он отвечал «У меня все Безбородки». Этим же объясняется его крайне пренебрежительное обращение с Суворовым после всех отличий, которыми тот был осыпан после Итальянского похода.

Армия по мысли Павла должна была быть сокращена и перестроена по прусскому образцу. Нелепая узкая форма, уже вышедшая из употребления  в самой Пруссии, косы и пукли, головы, обсыпанные мукой, фрунт, шагистика, по отработанному в Гатчине церемониалу – всё это (кроме кос, муки и пуклей, которые Александр Первый отменил в 1891 году), отравило жизнь солдат на полстолетия вперёд, до реформ Милютина. Нередко придворные были вынуждены с трудом сохранять серьёзное выражение лица, глядя как коронованный Дон-Кихот, вырвав у офицера эспантон (пехотную пику, абсолютно бесполезную на войне*), вышагивает на своих коротких ногах, самолично демонстрируя приёмы маршировки на вахтпараде.
_________________
* В пьесе Мережковского "Павел Первый" гвардейские полки салютуют новому императору "эспантонами наголо". Вероятно, эспантон рисовался какой-то разновидностью сабли. Сразу вспоминается Никифор Ляпис-Трубецкой из "Двенадцати стульев", который считал шакала разновидностью змеи. Разумеется, двухметровую пику никто не носил ни в каких ножнах. Вдобавок в числе салютующих полков упомянут Лейб-гренадерский, который был раскассирован Павлом Первым.


Павел торопился как можно раньше закончить постройку укреплённого Михайловского замка, выстроенного как средневековая крепость со множеством потайных лестниц и переходов, и поскорее в него переселиться. Там, считал он, его безопасность будет надёжно обеспечена. В 1800 году двор должен был вернуться в Петербург из Гатчины 1 ноября. Планировалось сразу вселиться в замок, но это оказалось невозможным из-за сырости. Требовались долгое протапливание и просушка сочащихся влагой стен.

В августе 1800 года Пален был переведён в войска, поскольку в планируемой войне должен был возглавить армию в районе Бреста, и ему пришлось оставить должность генерал-губернатора Санкт-Петербурга. На его место был назначен генерал Николай Свечин. Планы заговорщиков рушились. Панин попытался сблизиться со Свечиным, для решительного объяснения пригласив его к себе в дом. Генерал с удивлением убедился, что кроме привратника и хозяина в доме   нет ни души, все слуги были удалены. Панин выложил карты на стол, объявил, что существует заговор против императора и он находится во главе его. Генерала приглашали присоединиться. Выслушав графа, генерал уверил его, что тот может надеяться на его скромность, и доносить он не намерен, но заявил, что не верит в право частных лиц назначать правительство по своему усмотрению. Это был отказ. Второй вербовочный подход к генералу сделал де Рибас, но тоже не преуспел. Генерал от участия в заговоре отказался.

По счастью, война откладывалась, и Павел надумал возвратить Палена на прежнюю должность. Палену не хотелось возвращаться, но, по совету друзей (очевидно, по заговору), он согласился и в октябре 1800 года снова сделался генерал-губернатором столицы.