Глава седьмая. Полтергейст с нуаром

ВНИМАНИЕ: сцены курения и распития спиртных напитков являются необходимой частью художественного замысла.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


Глава седьмая. Полтергейст с нуаром


Если вам скажут, что Хитровка умерла, — не верьте. Обычно это говорят риелторы в застиранных пиджаках, которые продают «лофты» в доходных домах Буниных под видом элитного жилья. Они хотят, чтобы вы думали, будто дух этого места — дух нищеты, гениальности, венерических болезней и отчаянной свободы — задохнулся под слоем матовой краски от «Дюлюкс».

Чушь собачья! Он просто сменил вывеску. Теперь вместо ночлежек — хостелы без окон, вместо трактиров — бургерные с вензелями, а вместо знаменитых хитрованских каторжников — гастарбайтеры, курьеры на мопедах и потерянные неофиты, которые пришли сюда за «атмосферой» и остались навсегда, потому что атмосфера, как воронка, засасывает все.

Мне сорок три. И я — единственный трезвый человек в этом городе, что автоматически делает меня самым безумным среди всех, кто здесь обитает.

Не подумайте, я не ханжа. Я прошел этот путь. От садика с крыжовником на Ивановской горке до делирия в наркологичке на Щипке. Но сейчас во мне нет ни капли. Ноль. Пустота. Абстинентный синдром души — это когда твой внутренний демон уволился, а новый еще не нанялся. Ты сидишь в полной тишине собственной головы и слышишь, как там, в темноте, скребутся крысы.

Боже, как же мне хочется нажраться, чтобы этот текст перестал быть связным.

Но не могу. Врачи сказали: «Ярослав, еще одна пьянка — и ты либо умрешь, либо проснешься персонажем Кафки». Мне всегда был ближе Гоголь, но логику врачей я уважаю. Поэтому я просто сижу в продавленном кресле, смотрю на желтое пятно на потолке, которое похоже на карту Австро-Венгрии, и жду.

Я жду ее. Аделаиду. Девушку с приветом, как называют ее местные алкаши. «С приветом» — это мягко. Это как сказать, что Чернобыль — это «станция с небольшим задымлением».

Я впервые увидел ее у мусорных баков за домом в Спасоглинищевском. Она стояла босиком в луже, где плавали окурки и растаявшее мороженое, и читала вслух «Братьев Карамазовых» нараспев, как псалмы. На ней был мужской пиджак от Brioni (видимо, трофейный, от очередного спонсора) и абсолютно прозрачная ночнушка. Она не замечала холода. Или замечала, но ей было наплевать. В этом городе, где все мерзнут от безденежья и злобы, человек, которому наплевать на холод, — это ядерная держава.

Она заметила меня. Не взглядом — целым поворотом корпуса, как танковая башня.

— Ты кто? — спросила она, не отрываясь от книги. — Охотник на привидения?

— Анонимный алкоголик, — сказал я. Это был лучший ответ, который я мог выдавить из своего пересохшего мозга.

— О, — она захлопнула Достоевского, отчего из корешка посыпалась табачная пыль. — Значит, такой же... Знаковая встреча рядом с рюмочной.

Она подошла ко мне. В ней было что-то от фотографий Дианы Арбус, если бы Диана Арбус снимала портреты для обложек альбомов панк-групп, которые сошли с ума еще до того, как научились играть. Лицо ее было прекрасным в своей асимметрии: один глаз — голубой, наивный, детский; второй — зеленый, суженный, хитрый, как у торговца крадеными иконами.

— Угостишь сигаретой, анонимный алкоголик? — спросила она, и это прозвучало так, будто она предлагала мне не закурить, а прыгнуть с крыши. Просто ради ощущения полета.

С тех пор прошло три недели. Три недели я живу в аду трезвости, который гораздо страшнее белой горячки. Потому что в белой горячке хотя бы чертики есть. Они конкретные. С рожками. А тут — она, Ида.

Она приходит ко мне в три часа ночи, приносит украденные из «ВкусВилла» сырники и рассказывает теории заговора, которые, если их записать, взорвут ФСБ. Она утверждает, что Хитровка — это не район, а портал. Что все эти переулки выложены так, чтобы собирать энергию страдания, как линза собирает свет. И что в центре этой линзы — мы с ней.

— Мы живем в фокусе, Ярик, — шепчет она, сидя на раскладушке, обхватив колени руками. На ее пальцах — три кольца, найденных в канализации, и все светятся в ультрафиолете моей лампы каким-то нездешним, радиоактивным блеском. — Здесь все сошли с ума. Но они думают, что это жизнь. А мы с тобой единственные, кто видит, что это кино. Просто кто-то забыл выключить проектор.

Я смотрю на нее. Трезвый взгляд — страшная вещь. Он видит все. Я вижу, как дрожат ее руки, когда она не курит. Вижу свежие синяки на запястьях, которые она называет «чернилами времени». Вижу бездну в ее зеленом глазу. И я понимаю, что, будучи пьяным, я бы просто трахнул ее, или выгнал, или мы вместе устроили бы дебош в круглосуточном магазине. Но я трезв. А значит, я должен думать.

Думать на Хитровке опасно. Это все равно что играть в русскую рулетку, зарядив весь барабан. Иногда она читает книги, которые приносит с помойки. "Почему вы глупы, больны и бедны". Или "Как быть несчастным". И думает. Думает...

Сегодня она пришла раньше. Часов в восемь вечера. Это плохой знак. Когда Ида приходит рано, значит, в ее мире случилось что-то, что не может вылечить даже Достоевский.

В дверь не стучали. Она просто вошла, потому что замок держится на честном слове и жвачке.

— Я нашла его, — сказала она.

— Кого? — спросил я, откладывая «Империю грез» Мэя, которую пытался читать уже третью неделю на одной и той же странице.

— Дом с полтергейстом, — ее глаза (оба) горели одинаково. Голубой стал зеленым, зеленый — карим. Они смешались в каком-то ненормальном калейдоскопе. — И того, кто его строил. Кто построил весь этот ад... Архитектор. Он жив. Он живет в доме с галдарейками на Покровке. У него есть чертежи. Если мы увидим чертежи, мы поймем, как отсюда выбраться.

— Ида, — я встал. И почувствовал, как вспотели ладони. Это был предвестник паники. — Отсюда нельзя выбраться. Это не концлагерь. Это просто район в центре Москвы. Самый хреновый, но просто район.

Она подошла ко мне вплотную. От нее пахло дешевым стиральным порошком и чем-то химическим — может быть, растворителем. Или тем, что осталось от ее чувств после последнего срыва.

— Ты трезвый, — сказала она, глядя снизу вверх. — Ты должен помнить. Мы уже были здесь. В прошлой жизни. В позапрошлой. Мы всегда заканчиваем здесь. Я твоя мать, Ярик. Я твоя дочь. Я твоя болезнь. И единственный способ разорвать круг — это найти того, кто начертил этот гребаный круг.

Я хотел сказать ей, что это шизофрения. Что ей нужно к психиатру. Что мне самому нужно к чертову психиатру, потому что, когда я слушаю ее, мой мозг начинает поддакивать. В его иссушенных извилинах рождается зеленый росток безумия.

— Идем, — сказал я.

Потому что в этом и состоит суть трезвости на Хитровке: ты настолько боишься снова начать пить, что готов пойти искать мифического архитектора в доме на Покровке (не так далеко от двора с живыми павлинами), лишь бы не оставаться наедине с собой и желтым пятном на потолке.

Мы вышли в переулок. Влажный воздух облепил лица, как компресс. Где-то внизу, под асфальтом, текли невидимые реки —  подземные ручьи, а может быть, и сама Лета. Фонари горели тускло, словно экономили электричество для загробного мира.

Ида взяла меня за руку. Ее пальцы были холодными, как у утопленницы.

— Не бойся, — сказала она. — Я выведу тебя. Или мы сдохнем. В любом случае, это интереснее, чем просто сидеть и ждать, пока крысы съедят твою печень.

Я посмотрел на ее профиль, подсвеченный неоном круглосуточной аптеки. В этом профиле было что-то от древних египетских фресок — та же отрешенность, та же готовность к переходу в мир иной.

Каждый наш шаг гулким эхом отдавался в переулках, словно на дне колодца. И я понял, что, даже если никакого архитектора нет, даже если это очередной приступ ее больного сознания, — я все равно пойду за ней. Потому что, черт возьми, я не хочу быть единственным трезвым реалистом в городе, где реальность уже давно дала трещину.

Это была не любовь. Это было страховое партнерство двух утопающих, которые решили, что тонуть поодиночке — скучно. И если повесть о Хитровке вам не по нутру, лучше сразу закройте страницу и купите что-нибудь про счастливую жизнь в Подмосковье. Потому что дальше будет только хуже. Хотя... Все зависит от того, сколько  сырников вы съели за завтраком.