Счастье Самата

В деревне Камышлы жил Самат — парень серьёзный, чьи руки знали и кузнечное дело, и плотницкое, но в делах сердечных он был тише воды, ниже травы. Пока сверстники бегали на вечерние посиделки, Самат до заката пропадал в мастерской. Его бабушка, Марьям-апа, женщина строгая и мудрая, однажды не выдержала. Стукнула об пол своей клюкой и отрезала:
— Самат, сынок, если к Сабантую не приведёшь в дом хозяйку, я сама тебя на базаре первому встречному свату отдам!
Самат призадумался. На базар не хотелось, а в сердце давно жила заноза — Лейсан из дальнего конца деревни. Красавица, глаза — как спелая вишня, а характер — кремень. Многие засылали к ней сватов, да все ни с чем возвращались: то жених ленив, то гармонь в руках держать не умеет.
Решил Самат действовать не словом, а делом. Знал он, что у отца Лейсан, Камиля-абыя, есть старая мельница, которая пять лет стояла без движения. Три ночи Самат пропадал там: чистил тяжелые жернова, менял прогнившие доски и смазывал механизмы. Работал споро, на совесть. На четвертое утро деревня проснулась от забытого звука — мерного стука мельничных крыльев. Камиль-абый выскочил на крыльцо и ахнул: мельница ожила! А рядом стоял Самат, перепачканный в муке, но с гордо поднятой головой.
— Хорошо работаешь, сынок, — прищурился Камиль. — Заходи чай пить.
Вечером того же дня Марьям-апа уже надевала свой лучший камзол. В руках у неё был поднос с золотистой губадией. Зашли они в дом к Камилю, и по старинному обычаю сразу о деле не заговорили. Сначала выпили по три чашки чая с душистым медом, обсудили сенокос и виды на урожай. Наконец, Марьям-апа кашлянула:
— У вас есть прекрасный цветок, а у нас — садовник, который за этим цветком жизнь готов положить.
Лейсан вышла из-за занавески, неся на подносе вышитые полотенца. Она подошла к Самату и, пряча улыбку, подала ему самое красивое, с узором в виде тюльпанов. Это был знак согласия.
В день свадьбы Самату пришлось пройти через испытания. У ворот подруги невесты преградили путь березовым бревном. Самат достал оселок, поправил пилу и перепилил дерево так быстро, что щепки разлетелись по всей улице. На пороге он выдержал «куз куру» — выкуп, засыпав поднос монетами и сладостями. Когда же занавеску-шаршау отдернули, и он увидел Лейсан в серебристом калфаке, мулла прочитал никах, соединив их души. Самат преподнес жене «мэхэр» — изящный золотой браслет.
После свадьбы Марьям-апа позвала молодых и дала первый совет:
— Никогда не ложитесь спать, если между вами осталась обида. Муж — это стены, а жена — тепло внутри них. Делите радость на двоих — она удвоится, делите горе — оно станет вполовину меньше.
Прошел год. Когда яблони оделись в цвет, в доме раздался первый крик младенца. На обряде «исем кушу» мулла трижды шепнул мальчику на ушко: «Карим». Дед Камиль подарил внуку крошечное кожаное седло, а Марьям-апа положила под подушку серебряную монету на удачу.
Вечером Лейсан качала березовую зыбку и тихо пела: «;лли-б;лли, б;бк;м...». Самат стоял в дверях, слушая колыбельную. Мельница на окраине продолжала свой мерный такт, и этот ритм обещал, что жизнь в Камышлы будет идти своим чередом — мирно, честно и по любви.