Когда умирает ангел

                Когда умирает ангел




Осторожное её прикосновение к моему плечу резко выдернуло меня из какого-то странного состояния — не то полудрёмы, не то прострации, вызванной крайней усталостью после такой на редкость канительной и бессонной ночи, которую она мне устроила.
— Здрасьте, — сказала она почти шёпотом. — А где у Вас здесь туалет?
Проснулась горе-выпивоха! Знал бы заранее, чем чревато для меня моё самаритянство, так, может, поспешил бы пересесть к столику у окна и потягивал бы свой джин с тоником, глядя на неоновые вывески на противоположной стороне улицы. И на кой чёрт мне понадобилось выручать эту пьяную соплячку? Хотя, наверное, вряд ли мне удалось бы так вот запросто плюнуть и отвернуться…
Я весь вечер не спускал с неё глаз, хоть мне, в моём-то возрасте, заглядываться в баре на девочек-подростков вроде бы уж как-то совсем не комильфо. Да только что я мог с собою поделать, когда взгляд мой как магнитом притягивало к ней? Так вот и провёл досуг, таращась на сидящую у стойки девчонку и наблюдая за тем, как, бокал за бокалом, заливает она в себя ядовитого цвета коктейли.
Боже, какое поразительное сходство с Анитой! Лицо, фигура, резковатые движения, даже голос — ну, просто копия! И повстречать её в кабаке, куда я забрёл-то, собственно, как раз для того, чтобы помочь себе избавиться от терзавшего меня весь день наваждения, вызванного очередным вторжением Аниты в мой сон — мистика да и только!
Сколько лет этой пацанке? На вид — лет семнадцать от силы. Как её вообще пустили в ночной бар и позволили преспокойно сидеть у стойки и помповаться спиртным?
Когда мы с Анитой расстались, ей было восемнадцать. Я почти на девять лет её старше. Сейчас ей должно быть тридцать восемь. Я не знаю, как сложилась её судьба, где она живёт и как теперь выглядит, но в ту пору она была точно такой же, как вот эта штучка — коротко стриженные тёмные волосы, выражение лица строптивого, готового спорить по каждому поводу ребёнка, несколько небрежный, легкомысленный стиль одежды… И снится мне она именно такой.
Подумать только — спустя столько лет она всё ещё мне снится! Не слишком часто, но всегда так, чтобы напомнить о себе. Она вторгается в мои сны бесцеремонно, как когда-то устраивалась с ногами на моём диване. И всякий раз я, как идиот, молча бросаюсь в её объятья, а потом, уже наяву, весь день нахожусь в этаком пришибленно-созерцательном состоянии, из которого ненадолго вырывает лишь алкоголь. И я не знаю, чего бы мне хотелось больше — никогда не видеть Аниту во сне или, наоборот, видеть её как можно чаще. Пока длится сновидение, мне совсем не хочется просыпаться.
Должно быть, я в какой-то мере способен контролировать эти свои сны, потому что во время таких вот встреч я всегда осторожен — боюсь спугнуть её намёками на реальность, где она когда-то рассталась со мной. Мне кажется, если она об этом вспомнит, то и во сне захочет сделать то же самое.
При ней я веду себя так, будто не было тех двадцати лет с тех пор, как она меня бросила. Зачем ей знать, что я долго страдал, женился и прожил три года с женщиной, которая была мне безразлична? И что, лаская ту другую, руки мои всё время искали худенькое, угловатое тело девочки, которую любил до беспамятства? Зачем Аните знать, что та, другая, не стала мне роднее даже после появления на свет Сони, нашей дочери?
Потом наступает пробуждение. Я лежу ещё секунду, прислушиваясь к пустоте вокруг, а потом иду в ванную. Холодная вода обжигает плечи, смывает остатки сна и иллюзии, и вместе с каплями утекает ощущение того, что я был счастлив хотя бы на мгновение.
— Туалет прямо по курсу. Первая дверь налево, а вторая — ванная, — ответил я.
— Ага, ясненько... А можно я потом искупаюсь? — спросила девчонка, вертя пуговицу моей рубашки, которую я кое-как напялил среди ночи на её бесчувственное, обмякшее до состояния тряпичной куклы тело.
— Майка твоя сохнет на балконе, — объяснил я, следя глазами за движениями её пальцев. — Мне пришлось её выстирать. Ты начала блевать ещё в такси... а потом уже и дома…
— Да, — ответила она, — я помню… смутно… Алкашка я вонючая. Простите меня. Мне стыдно… И… спасибо Вам огромное за то, что увели меня из бара и приютили у себя, да и вообще…
— Если бы я тебя не увёл, то это сделали бы те два отморозка, что подсели к тебе со своим шампанским и скотчем. Скотч после шампанского — это коктейль Молотова, запомни это раз и навсегда…
Она кивнула молча в знак согласия.
— Я взял такси, хотел отвезти тебя домой, но ты так и не смогла вспомнить свой адрес. Ох, тебе, наверное, дома всыпят по первое число!
— Не волнуйтесь, не всыпят, — произнесла она вполне уверенным тоном. — Я в этом городе проездом… Так я это… душ приму? Можно?
— Конечно, — сказал я. — Полотенце там свежее висит. Можешь им попользоваться.
— Спасибо, — поблагодарила она и прошлёпала босыми ногами в ванную.
Боже мой, да она даже со спины ужасно похожа на Аниту! — подумал я опять, провожая её взглядом. И такая же точно бесшабашная! Просто Анита собственной персоной! Ну ей богу, мистика какая-то!
Я готовил ей на кухне завтрак. Шум воды, доносящийся из ванной, сливался с шипением яичницы на сковородке, и, несмотря на усталость после бессонной ночи, мне казалось, что вся эта незатейливая сцена с её запахами, звуками и действиями рождает во мне нечто утерянное когда-то вместе с Анитой — душевный покой на фоне житейской суеты.
Я готов был всю жизнь её опекать, нянчиться с нею, как с маленькой, готовить завтраки по утрам и следить, тепло ли она оделась, выходя в холодный день из дома. Меня не просто устраивала такая перспектива — я жаждал её всем сердцем. Анита жаждала чего-то другого. Я так до конца и не понял, чего именно…
С самого начала все мои друзья и родные в один голос убеждали меня, что я напрасно связался с этим, по сути, совсем ещё ребёнком. Мне, мол, пора жениться, а Анита… ну никак не годится она на роль жены и матери семейства: наивная дурочка, неизвестно каким образом умудрившаяся заморочить голову такому практичному, серьёзному парню, как я. Но я знал, что всё гораздо сложнее.
Мне всегда казалось, что при всей своей детской наивности Анита от природы наделена чем-то особым, чего у простого смертного нет и за всю жизнь не разовьётся — каким-то умением ходить, не наступая на землю, а потому ей всё время приходилось подстраиваться, снисходить до того уровня, на котором её смог бы понять тот, чья поступь на много порядков твёрже.
— А куда повесить полотенце? — спросила девчонка, и мне показалось, что я слышу Аниту.
— Да там где-нибудь брось, — ответил я ей. — Потом сам уберу… Вот твоя яичница. Ешь. А я пойду, мне там надо кое-что дописать. Если что — спрашивай, не стесняйся.
— Да Вы не беспокойтесь. Мне даже прямо-таки неловко как-то… — присела она к столу, но уже через минуту появилась в дверях моей комнаты с тарелкой в руке и, слегка подавшись вперёд, заглянула через моё плечо, пробежав глазами несколько строчек текста на мониторе. — А Вы что, писатель, что ли?
— Что-то в этом роде, — ответил я, продолжая печатать. — Журналист.
— Ясненько, — сказала она с набитым ртом. — Значит, пописываете статьи разные и фельетоны? Класс! А романы писать не пробовали?
— Пробовал писать рассказы.
— О чём, если не секрет?
— Да как тебе сказать… — ответил я, вполоборота поворачиваясь к ней. — О разном. О жизни в основном. Об окружающей нас действительности.
— О действительности ни писать, ни читать неинтересно, — задумчиво произнесла она, перестав жевать. — Действительность — это дерьмо, которого вокруг и так хоть лопатой греби… А Вам никогда не хотелось заглянуть за эту действительность, написать о чём-нибудь этаком?
— Например?
— Ну, не знаю… О чём-то потустороннем, допустим…
— Трудно описывать то, о чём ты не имеешь ни малейшего понятия, — ответил я.
— Да, но ведь можно хотя бы попытаться представить себе что-то такое — на то вы и писатель.
— Может, подкинешь сюжетик? — пошутил я, но она восприняла это вполне серьёзно, и на лице её отобразилась глубокая задумчивость.
— Мне вот иногда представляется… Я даже пробовала нарисовать однажды, но, думаю, всё же лучше было бы описать это словами… Вот, представьте себе небесные чертоги.
— ?
— Ну, не рай для праведников, нет, а мир высших существ. Они совсем не как мы, живые или умершие. Физического тела у них нет, они не знают, что такое смерть. У них просто нет нужды умирать, понимаете?
Она сделала паузу, словно проверяя, понимаю ли я.
— И вот, представьте себе: всеобщее смятение, полное недоумение, а может, даже страх — если они вообще способны его чувствовать, — когда одного из них вдруг не стало…
— Не стало? — переспросил я.
— Представьте себе золотую лестницу, уходящую в бесконечность. Ангелы по ней восходят и нисходят, не останавливаясь ни на минуту — это их обязанность, планида у них такая. И вдруг один из них опускается на колени… потом так ме-е-е-дленно ложится на ступеньку, обёрнутый в собственные крылья. Белый как снег. И нет в нём духа жизни. Умер…
Она поставила пустую тарелку на край моего компьютерного стола и, скрестив руки на груди, ладонями с растопыренными пальцами покрыла свои выпирающие ключицы. Затем медленно, театральным движением, запрокинула голову.
— Пусть он не самого высшего ранга ангел, — продолжила она после мхатовской паузы, не меняя позы и вперившись взглядом в какую-то воображаемую запредельность, — и даже не ангел-хранитель. Просто один из тех, кому положено восходить и нисходить по лестнице. Но он бессмертный. Понимаете?

Я кивнул. Она продолжила:
— «Как такое возможно?» — поражаются другие ангелы. Они вынуждены обходить мёртвого собрата или идти сквозь него, поскольку он существо бестелесное, понимаете?
Она снова замолчала, а потом тихо добавила:
— И вот они идут, думают: как мог он испустить дух, будучи духом сам по себе?  Представляете? И что прикажете с ним делать? Как поступить? Смертные живут в другом мире. Для них есть вот эта самая, как Вы её называете, действительность. Здесь всё живое рождается на смерть, мёртвых погребают и вместо них рождают новых смертников. А там совсем другое — где прикажете его похоронить? Куда и во что закопать? Он цельный, бестелесный… в нём ничто не тленное… Понимаете?
Я снова кивнул.
— И всё же… — в её голосе прозвучало тихое изумление, — он лежит на ступеньке, без признаков жизни, крылья тускнеют… А рядом все остальные — восходят, нисходят… И у каждого в глазах вопрос: что это? Эпидемия? Феномен? Кара? И что делать? А и правда, что делать, когда умирает ангел?
Я слушал её и ощущал что-то сродни d;j; vu или даже d;j; v;cu — это была фантазия вполне в духе Аниты.
— Спасибо. Очень вкусно, — спохватилась вдруг девчонка. — Я пойду помою тарелку.
Изрекла мысль, выдала тираду — и пошла себе дальше, будто её не интересовало моё мнение по поводу сказанного. Так выплёвывают косточку от вишни, нисколько не заботясь о том, что будет после. При хорошем стечении обстоятельств из косточки может пробиться росток, который однажды превратится в плодовое дерево, но это уже личное дело матушки-природы.
Я последовал за ней на кухню и, стоя в проёме двери, молча наблюдал за тем, как она моет тарелку, а заодно с ней и гору посуды, накопившейся у меня за несколько дней.
— Вы один живёте? — спросила она, не глядя на меня, будто затылком ощущая моё присутствие.
— Один, — ответил я.
— У Вас никогда не было семьи?
— Была когда-то давно, но недолго. Я три года был женат. У меня есть дочь примерно твоего возраста.
— Вы с ней часто видитесь?
— Нет. После развода я переехал в другой город и с тех пор ни разу не видел ни бывшую жену, ни дочь.
— И не скучали? По дочери Вашей?
— Нет, не скучал нисколько. Из меня получился, прямо скажем, никудышный родитель, — ответил я и сам удивился тому, что так откровенно и прямо отвечаю на все её вопросы.
Я ни с кем никогда не обсуждал свои семейные или сердечные дела, а тут вдруг меня прорвало. Я начал рассказывать ей про Аниту, про свою несчастную любовь, про то, как буквально накануне нашей свадьбы она встретила другого.
Я рассказывал подробно и эмоционально, сам не знаю зачем. Может быть, мне просто необходимо было наконец выговориться, выложить всё как на духу, как выкладывают перед случайным попутчиком на столик купе вместе с завёрнутым в фольгу куском ещё тёплой курицы самые сокровенные тайны своей души. А может быть, поразительное сходство её с Анитой было тому причиной. Я не знаю.
Я говорил обо всём, что наболело. Словно передо мной была сама Анита, и, выслушав мою исповедь, она могла бы наконец раскаяться за то, что так запросто и с радостью позволила другому себя украсть.
— А почему «украсть»? — спросила девчонка, вытирая руки о фартук и присаживаясь на табурет. — Почему Вы решили, что Вас ограбили? Разве она была частью Вашего наследства… или купленной Вами вещью? Почему вообще Вы считаете себя жертвой? Я, в принципе, против того, чтобы думать о человеке как о вещи — которую можно присвоить, потерять, унести… но если уж говорить Вашими словами…
Она вздохнула.
— То почему бы не представить, что какое-то время Вы просто пользовались чужим? В отсутствие… ну, настоящего хозяина. Того, кому всё это и предназначалось. Скажите спасибо, что с Вас не потребовали компенсацию. За незаконное пользование. И… пардон, за амортизацию.
Мысль её и те слова, какими она была высказана, задели меня за живое, как если бы после всех этих долгих лет Анита лично плюнула в то разбитое корыто, в которое превратила мою жизнь.
— Вы не волнуйтесь, пожалуйста, — сказала она, заметив мою реакцию, — я сейчас прямо оденусь и уйду.
Но висевшая на балконе футболка её оказалась всё ещё влажной. Она попросила утюг и гладильную доску, и я смотрел на её по-детски неуклюжие движения, на пар, поднимающийся над доской, словно утренний туман над рекою, и думал о том, что сейчас она уйдёт — и я никогда больше её не увижу.
— Как тебя зовут-то хоть? — спросил я её всё же.
— Да какая разница, как меня зовут. Смысла вроде нет знакомиться. «Что в имени тебе моём? Оно умрёт, как шум печальный волны, плеснувшей в берег дальный, как звук ночной в лесу глухом…» — ответила она, поворачивая ручку двери, но вдруг резко обернулась и сказала, глядя мне в лицо Анитиными серыми глазами:
— Я извиняюсь, не могли бы Вы дать мне взаймы немного денег? Я, кажется, всё вчера вечером прокутила и теперь понятия не имею, на какие шиши мне купить билет на поезд… Но я Вам вышлю долг сразу же, как только доберусь до дома. Я вам слово даю! Честное-пречестное!
Я молча достал кошелёк и выгреб оттуда всё, что там было.
— Вот, тут не очень много, но должно хватить на такси и на билет.
— Ой, спасибо Вам огромное! — просияла она и одарила меня Анитиной улыбкой. — Я Вам всё верну! Всё, до копейки! Можете не сомневаться!
Я видел из окна кухни, как она вышла из подъезда и пересекла улицу в неположенном месте, буквально нескольких метров не дойдя до перехода.
В тот ужасный вечер, после выяснения отношений, я в последний раз пошёл проводить Аниту. Я назвал шофёру её адрес, захлопнул дверцу снаружи, дождался, когда такси скроется за поворотом, и зачем-то поплёлся в том же самом направлении. Я всю ночь бродил по городу абсолютно бесцельно. Под утро устал и, дойдя до набережной, сел на одну из спускающихся к воде ступенек. И только тогда заметил, что обут в домашние шлёпанцы.
На мне и сейчас надеты домашние тапки, и я наблюдаю из окна, как некто, очень похожий на Аниту, спешит от меня уехать. Только это не Анита. Это не она. А кто же? Как могла появиться на свет точная копия моей бывшей невесты, образ её и подобие? Кто эта девочка? Чья она?
Такси пролетело мимо, не заметив её простёртой руки. Она нервно замахала, надеясь жестом своим привлечь внимание таксиста, потом попыталась свистнуть, но попытка явно не удалась.
«Вот уж горе луковое, Соловей-разбойник, — подумал я. — Совсем как Анита!»
И вдруг меня пронзило — не мысль даже, а какое-то дикое, не имеющее права на существование чувство: это наше.
Не её. Не чьё-то. Наше!
То, чего не случилось. То, чего не было — и всё-таки каким-то образом есть.
И откуда-то изнутри, из той жизни, о которой я старался не вспоминать, всплыло имя, которое я когда-то старался не произносить вслух.
Я метнулся к двери, выскочил из подъезда на улицу, как был, в спортивных штанах и в домашних шлёпках. Я видел, как она садилась в такси на заднее сиденье, как автомобиль резко тронулся с места.
— Соня! — закричал я что было мочи.
Такси исчезло за поворотом. Но мне показалось, что в последнее мгновение она всё-таки обернулась.