Визитеры. Первая глава

Глава 1

И сорвутся с неба в ужасе звезды, Встанет он, как дымный уголь, из бездны, Опаленный всею проказой мира, И сядет рядом с Тобою!
Максимилиан Волошин

Они высыпались из конверта: фотографии, черновики, записи. 
Елена взяла одну из фотографий. Вот дед, молодой, почти незнакомый, в рясе, стоит на фоне сожжённой церкви — война, 44-й год. Лицо суровое, в глазах — не горе, а какая-то стальная решимость, которую Елена видела лишь раз. Она вспомнила тогда странные слова деда: «Одна коморка с книгами не сгорела тогда, для того чтобы мир не утратил, того что там хранилось».
А вот уже она сама, лет шести, с двумя косичками, сидит у него на коленях, а он улыбается.
Она отложила фото, глотнула воздуха, который вдруг показался густым. Под слоем воспоминаний лежала пачка бумаг. Конверты с адресами. Чернила, выцветшие до цвета осеннего неба. Счета. Записки. И — в самом низу — стопка листов из тетради.
Их вид остановил её. Они не просто пожелтели. Они были зачитаны до дыр. Углы — затертые, мятые, бумага на сгибах прозрачная, как папиросная. Листы были скреплены двумя ржавыми скрепками.
«Сколько лет они пролежали на чердаке?» —подумала Елена.
Почерк… Узнаваемый, каллиграфический, но какой-то другой, словно написанный пером. Не тот, что в молитвослове. Здесь буквы стояли слишком ровно, строки шли в упор друг к другу, без полей, а нажим был таким слабым, что чернила местами еле касались бумаги. 
Внизу лежала маленькая икона на тёмной доске. Лик Спаса Нерукотворного. Олифа местами потрескалась, но взгляд, написанный рукой не мастера-иконописца, а человека, знавшего тяготы, был живым и пронзительно скорбным. Краска была шершавой под подушечкой пальца. Это была работа её деда, Человека, умершего десять лет назад, унесшего с собой в могилу целый мир тишины.
Елена взяла скреплённые скрепками листы бумаги и перенесла их на широкий дубовый стол.
Медленно, почти ритуально, придвинула лампу с зелёным абажуром — ту самую, что когда-то стояла на столе у деда. Свет упал на первую страницу, выхватив из полумрака буквы.
Она почувствовала, как привычная оболочка будничности треснула. Скандальный материал о «небесной сотни», подготовка к интервью, открытые на ноутбуке, померкли, стали ничтожными. Тишина в квартире перестала быть пустой. Она стала насыщенной. Полной этого запаха, образов, запечатанных на бумаге, вызова со стопки бумаг.
Иешуа бен Йосеф положил руку на плечо Иехуды и сказал ему тихо, но твёрдо:
— Слушай меня, Иехуда. В сердце твоём сомнение, и тень страха легла на душу. Но вспомни Авраама, отца народов. Велик был его страх, когда Господь сказал ему: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение.
Ветер за окном внезапно ударил в стекло с такой силой, что Елена вздрогнула. Лампочка под абажуром мигнула раз, другой. Её пальцы, привыкшие к клавишам, сжали тонкую, хрупкую бумагу.
Она уже не могла остановиться. Февральская стужа за окном, неоконченная статья, вся её упорядоченная, разоблачительная жизнь осталась за пределами круга света от лампы. Она была здесь. В буквах, застывших на пожелтевшей бумаге. 
 — Что подумал Авраам? Разве не ужаснулся он? Разве не дрогнуло сердце его при мысли о жертве? Но он пошёл. Пошёл, потому что верил: Бог верен. И даже если рука его должна была пролить кровь любимого сына, он знал: в замысле Божьем — не смерть, а жизнь.
Авраам не знал, как это будет. Он не видел Ангела, который остановит его руку. Он не слышал ещё обетования: благословятся в семени твоём все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего. Он шёл в слепой вере — и потому стал отцом веры.
Как Авраам поверил, что Бог может воскресить даже мёртвого, так и ты верь: то, что произойдёт, — не конец, а начало. Смерть будет побеждена. Пророчество исполнится. И через твой шаг, кажущийся отречением, придёт спасение миру.
Помни: Авраам шёл три дня к месту жертвы с Ицхаком. И я буду всё время с тобой.

Елена перевернула первые прочитанные листы, покрутила их в пальцах. Они будто были насильно извлечены из переплета, с рваными, потрепанными краями. А дальше, начиналось нечто цельное: текст с небольшим отступом, располагавшейся в верхней части листа, с причудливой буквицы.
Ночь была беспросветной, безлунной. Лишь редкие звёзды, словно затерянные серебряные монеты, проступали сквозь плотную пелену облаков, нависших над городом. Воздух был тяжёл, насыщен запахами пыли, тмина и дыма от вечерних очагов. Где-то внизу, в лабиринте улочек, слышалось редкое блеяние ягнят, приготовленных к Пасхе, — звук, обычно умиротворяющий, но в эту ночь казавшийся тревожным.
Иехуда Искариот шёл быстро, почти бежал, обходя главные дороги. Его сандалии шуршали по каменной мостовой задних переулков, что вели к холму Сион, где высились, подавляя всё вокруг, белые стены дворца первосвященника. Сердце его билось не от усталости, а от странного, лихорадочного возбуждения.
Дворец Каиафы возвышался мрачным силуэтом. Огни горели лишь в нескольких окнах верхнего этажа. Часовые у ворот, закутанные в плащи от ночной сырости, перекинулись парой ленивых слов, увидев одинокую фигуру.
Первосвященник Иосиф Каиафа сидел в кресле с высокой спинкой. Его лицо, умное, аскетичное, с тонкими губами и пронзительными глазами, было непроницаемо. Рядом стояли несколько членов Синедриона: Анан, бывший первосвященник, отец Каиафы, старый лис с потухшим, но всё ещё цепким взглядом; и ещё двое — книжник и фарисей, чьи бороды были тщательно ухожены, а одежды кричали о богатстве. Все они смотрели на вошедшего как на неожиданную, но потенциально полезную диковинку.
— Народ идет за Ним. — первым нарушил молчание Анан, медленно обводя комнату взглядом. — Ходят слухи, что он в Галиле насытил пять тысяч горстью хлебов и рыб, исцелил слепого у Силоама. Поставил на ноги сына царедворца. Но вместе с чудесами распространяет ессейские и фарисейские россказни про «Царство небесное».
Он вздохнул и продолжил более мягко:
— Сейчас он в Иерушалаиме. Весь город волнуется. Праздник напоминает об освобождении нашего народа. Многие воспринимают это как знак. Если вспыхнет мятеж, римляне не станут разбираться, кто прав, кто виноват — пострадают простые люди.
—Верно говоришь! — Каиафа слегка наклонил голову. Его пальцы постукивали по ручке кресла. — Мятеж устроят горячие головы и зелоты, погибнут люди, а отвечать придется нам. Этого допустить нельзя. Но схватить его при всех, да еще и в праздник — значит разжечь пламя негодования.
Он помолчал, глядя в окно, где виднелись городские крыши.
— Народ любит Его, многие уважаемые учителя из фарисеев почитают за праведника. Его популярность растёт, и мы опасаемся за будущее Иудеи. Наша задача — защитить людей от возможных последствий. Нужно действовать осторожно, чтобы не навредить ситуации.
— Народ Иудеи на пределе, — продолжил Анан, глядя в огонь лампы. — Все ждут освободителя. Если дойдет до мятежа, Рим жестоко подавит его, а нас обвинят в том, что мы не контролируем ситуацию. Если же власть Рима падёт — зелоты нас не простят. Ждать конца праздника опасно. У меня есть иной вариант.   
Шум дверного замка прервал разговор. Охранник суетливо заслонил собой проем приоткрытой двери, перемолвился с кем-то за порогом и приблизился к Анану.   
— Иехуда, ученик Йегошуа бен Йосефа к Вам. — поклонился тот
Иехуду провели через внутренний двор, вымощенный большими плитами, миновали галерею с арками. В воздухе здесь пахло ладаном и влажным камнем — холодным и бездушным. После чего он зашел в небольшую, но богато обставленную комнату, где стены были украшены коврами с финикийскими узорами, на низком столе стояли серебряные кубки и блюдо с недоеденными фруктами. В комнате горело несколько масляных ламп, и их колеблющийся свет выхватывал из полумрака лица.
Он сделал шаг вперёд. В горле пересохло.
— Как тебя зовут? — учтиво осведомился Анан.
— Иехуда. 
— Есть ли у тебя прозвище?
— Меня называют Искариотом. 
— Говорят, ты ходишь за Проповедником из Галила? — уточнил Анан, и его голос прозвучал мягко 
 — Да, — учтиво склонил голову Иехуда, — я ученик Иегошуа бен Йосефа.
— Для чего же твой учитель смущает народ? — задумчиво, почти про себя, проговорил Каиафа. — Он нарушает Шаббат, бросает вызов учителям, а народ ждёт от него освобождения от Рима. Когда он въезжал в Иерушалайм, люди кричали ему: «Спаси!»
 — Мой господин, Коэн Гадоль! Но мой учитель ничего такого не имел в виду! — снова поклонился Иехуда, чувствуя, как холодный пот струится по спине.
— От чего же народ просит у него спасения?
— Мой учитель говорит лишь о спасении Царством Небесным.
— Мальхут шамаим!! Царство небесное!! — с возмущением вставил Анан, — я всегда говорил, учение фарисеев о загробном мире — выдумки, и не сулят людям ничего хорошего.
— Как любят говорить римляне, — продолжил Каиафа, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец, — народ любит зрелища и хлеб. Он дал им и то, и другое. Твой учитель должен быть осмотрительнее. Он вынуждает нас вмешаться.
Иехуда сделал ещё шаг вперёд. Его голос прозвучал громче, резче, чем он желал, сорвавшись с губ против воли.
— Я знаю Его. Знаю, где Он бывает без толпы. Он часто уходит на ночную молитву в Гат шманим, у подножия Елеонской горы. Там лишь несколько масличных деревьев. И лишь самые близкие ученики бывают с Ним. Каиафа медленно поднял глаза. Они были тёмными и неподвижными, как глубокие колодцы. В комнате воцарилась тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь призрачным потрескиванием светильников.
— И что же ты хочешь за эту информацию? — спросил Каиафа
Иехуда не думал о деньгах… Но слова, которые он готовил, застряли в горле комом:
— Что вы дадите мне? — Тридцать сребреников. Будет достаточно? — произнес Каиафа без интонации. — Сумма небольшая, но знак нашего уважения к твоей осведомлённости.
Иехуда содрогнулся. Но пружина, заведённая им, уже распрямилась, и остановить её было нельзя. Он кивнул, почти неосознанно, движением головы, которое было уже не его.
— Когда настанет удобное время я… я дам знак. Каиафа хотел спросить, что побудило Иуду к такому шагу, но в последний момент промолчал.
Иехуда больше ничего не сказал. Он поклонился и почти выбежал из комнаты, из дворца.
— Никто не должен об этом знать, — тихо произнес Каиафа подходя к Анану.
Анан понимающе кивнул.
Иехуда бежал по тем же переулкам, но теперь казалось, что тени за ним шевелятся, что из каждой арки на него смотрят. Где-то в ветвях заскрипела ночная птица, и её крик был похож на предсмертный хрип. Он добежал до ночлега, и упал на лежанку. В голове крутились слова Учителя, обрывки пророчеств, шёпот ветра. Что он натворил? Или… что с ним сотворили?
Мысль была так невыносима, что он стиснул кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.
Он сел на колени и стал молиться. Со всей верой, как это делали иудеи того времени. 
Чтобы не разбудить братьев, он вышел на улицу. И почувствовал, как уверенность крошится. Сомнения подступают тихой, ядовитой волной.
«А если я ошибся?»
Он видел, как Йешуа в последние дни все чаще уходил в себя. Взгляд Учителя стал отстраненным, прозрачным, будто смотрел не на горы Галилеи, а куда-то сквозь них. Его слова приобрели странную, пугающую остроту: «Душа Моя скорбит смертельно». Он говорил о чаше.
— Безумие ли это? — терзался Иехуда. — Или высшая ясность?
«Прокажённых очищали, мёртвых воскрешали, бесов изгоняли! А не веруете!» — вспомнил он слова Йешуа.
— Почему же я сейчас ничего не чувствую? Почему не знаю, что мне делать — простонал он.   
Учитель всегда говорил притчами, я никогда не мог поговорить с ним ясно. 
 Может, и теперь пустота внутри меня, этот путь страдания — часть замысла, ещё более непостижимого?
Иехуда начал сомневаться во всем. В себе. В Йешуа. Может быть он ошибается по поводу своего миссианского призвания. Может быть он не тот, за кого себя выдает! В конце концов он тоже человек и может ошибаться… не правильно понимать знаки Бога.
Иехуда вцепился пальцами в волосы. Многотысячные слова Йешуа, сказанные ему наедине растворялись в памяти, уменьшались в значимости.
Он завтра переговорит с учителем — решил он, ложась на койку.
Еще раз помолился. И вдруг стало легче, тревога отступила. Внезапный порыв ветра, теплый, как дыхание, и ощущение… мира, разливающегося по душе, израненной противоречиями.
 Может быть Бог меня испытывает, как испытывал Авраама.
Боже, чего ты от меня хочешь? Я слаб, зачем ты выбрал меня? — простонал он.