Глава 1 черновик

Дорогие читатели, я пишу книгу, и буду выкладывать некоторые фрагменты и главы. Прошу вас почитать и сказать своё впечатление. Это пока черновик, я буду, конечно, дорабатывать, но сейчас мне нужна ваша поддержка, чтобы я не бросала это дело!





Глава 1

Когда психика трещит по швам, перед человеком встаёт как минимум два пути. Сдаться или бороться. Но оба варианта провальные. Я так считаю, потому что думаю, что всем вообще наплевать.

На часах за полночь. Предпочла бы не спать совсем, если бы общество не требовало, чтобы я продолжала функционировать, и я покорно слушаюсь. За стеной своей комнаты я слышала голос ведущего из какого-то шоу-талантов, мать никогда не выключала телевизор, даже когда спала.

Верхний свет в комнате уже не горел, стены освещал лишь свет уличных фонарей и тусклый светильник возле постели. Я, оперевшись на боковину дивана, сидела на полу, прижимая пальцы к вискам в попытках остановить этот шум. Вот бы выскрести весь мозг, вычистить череп. Подвесное зеркало смотрело на меня со стены, в отражении я рассматривала синие обои, покрытые крупными белыми цветами, я рассматривала их завитки и тычинки, как будто звёзды на тёмном небе приблизились в миллионы раз. Я сняла зеркало со стены и поставила его напротив себя.

Потусторонний силуэт сидел неподвижно, только глаза подавали признаки жизни, мерцая розовым и белым блеском. Девушка напротив выглядела стройнее, чем я, и красивее, чем я. Не отрывая взгляд, я встала на колени, чтобы посмотреть как она двигается. Откинула чёрные прямые волосы на одну сторону, провела рукой по белой шее. Тишина начала проявляться в голове. Зеркало всегда действовало на меня успокаивающе, а возможно, сто пятьдесят миллиграммов транквилизаторов начали действовать.

Тишина держалась недолго. Она всегда проходит быстро. Я убрала зеркало, ещё раз зафиксировала отражение. Если не встать и не уйти сейчас, я снова провалюсь.  Пустота грела живот, ком перекрыл дыхание в горле, сердце выколачивало ритм. Порой думаю, что меня забросили в видеоигру, и ни минуты не расслабляясь, я ищу способ пройти путь, способ выйти на новый уровень, найти ключи, ответы, и тогда я смогу пройти эту жизнь, выиграть, добраться до долгожданного финала. Без постоянной подпитки я теряюсь, перестаю существовать.

На прошлой неделе я была у психолога, он советует придерживаться рутины, чтобы не разваливаться по частям, рутина не даёт психике времени на навязчивый самоконтроль, и человек может нормализовать своё состояние.

Я тогда задумалась, а хочу ли я менять своё состояние вообще. Я привыкла жить в постоянном страхе и напряжении, это стало моим топливом. Если подумать, то в игре и в жизни есть финал, без препятствий нет игры, как нет и жизни. Жаль только я ненавижу испытания, и не прошла ни одной игры за всю жизнь, я просто хочу играть, не думать почему и зачем, как. За последнее время раздумий о своей жизни я пришла к тому, что мне придётся жить не по сценарию, и я вынуждена всегда импровизировать.

Но тогда мне нужна была структура. Мысли расползались в стороны, перемешивались с желаниями, своими, чужими. Я хотела быть уверенной, что я живу, но по большей части ощущала себя лишь оголённым нервом Вселенной.

Психолог сказал, что мне нужно больше телесности, структуры. И я частично согласилась: телесность правда помогала почувствовать какое-то временное спокойствие.

В местном пространстве под названием ЦЕХ сегодня организовывали вечеринку в честь начала лета. Я стараюсь не пропускать события. В нашем городе с населением чуть больше двухсот тысяч это большая редкость. Основные развлечения здесь — шататься по улицам среди полуразвалившихся домов под снос, собираться дома у друзей или вписываться на квартиру к малознакомым людям, иногда чуваки нюхают какую-то нечисть или занимаются йоговскими ****опрактиками.

В общем, я не пропускаю хорошие организованные вечеринки. И мне нужно было отвлечься. Даже не отвлечься, а вштыриться адреналином. Я даже наркотики не употребляю, потому что они не штырят меня так, как штырят мои собственные нервы, переживания.

Вечеринка оказалась скучной. Я позвала с собой Софию, сестру одной моей подруги Анны, и она согласилась. Алкоголя было мало, мы выпили по паре шотов набодяженного вермута в бумажных стаканчиках. Посидели, обменялись парой фраз, я спросила как дела у Ани, у неё всё было хорошо, её сестра рассказала о их с мужем новой квартире. Потом мы немного потанцевали. Софии понравилось, а я всё это время оставалась отстранённой от веселья и уже через час захотелось, и ещё через час я вызвала себе такси. И вдруг мне приспичило плакать. Хоть дома в тихом одиночестве, или здесь среди шумной толпы, я не могу избавиться от своей чёрной дыры между рёбрами.

За неделю до этого вечера я познакомилась с уличным художником на другой вечеринке. Он мне практически не понравился тогда, но я его чем-то привлекла, и он всё время намекал, что хочет уединиться. Я отшучивалась, отвергала все его предложения.

Пробираясь к выходу через дрыгающуюся массу, я моментально узнала лицо. Мистический силуэт выхватил меня из толпы. Я кивнула ему, он кивнул в ответ. Наши глаза встретились буквально на две секунды, и тут же сильно врезался в память.

Не останавливаясь, я вышла на улицу, холодный воздух обдувал моё горячее лицо, запах сигарет обволакивал, такси припарковалось у бордюра, и я поехала домой. Вечер определённо удался.

Дома я включила музыку и, распластавшись на полу, оттягивала наступление ночи, время шло, и я словно провалилась, расфокусированный взгляд был направлен в потолок, звуки проходили сквозь меня, оставаясь неосмысленными. Экран телефона в руке засветился. Сердце перестало быть, и вместо этого загудело одним сплошным «д-у-у-у-у-у-у».

«Классно двигаешься» — показало всплывшее уведомление.

Я тут же схватила телефон и написала тому самому художнику: «Спасибо, не ожидала такой встречи».

«Приезжай ко мне» — следующее сообщение.

Сердце забилось громче и быстрее, жар окрасил меня ярко-розовым румянцем, я забыла о своей пустоте.

«Хорошо. Пиши адрес».

«Ты пиши адрес» — ответил он.

«Хочешь сам вызвать мне такси?»

Я знала, что ему от меня нужно, и не была к этому готова. Дрожащими пальцами я написала адрес, надела быстро узкие брюки, топ, накинула розовую ветровку и выбежала из вакуума квартиры.

Страх, предвкушение и адреналин грызли изнутри. Все мои действия я осознавала только в момент их совершения, полностью пропуская этап принятия решения и обдумывания: я ехала домой к совершенно незнакомому человеку.

Художник, его звали Матвей, но по имени он не представился. Он встретил меня во дворе барачной застройки. Разваливающиеся дома зловеще нависали над нами. Матвей одной рукой открыл дверь, вторую протянул мне. В губах он зажимал дымящуюся сигарету, вспыхивающую красным.

Не успела я выйти из такси, как он взял меня за руку:

— Мне надо в мастерскую, на минуту, зайдём? — ровным голосом сказал он.

Художник оказался чуть ниже, чем казался при первой встрече, но всё же был выше меня сантиметров на семь. Бритое лицо, спокойное и дерзкое одновременно, обрамляли взъерошенные тёмные волосы, а глаза этого человека жили своей жизнью. Он смотрел на меня, и в них я видела себя, в его неизведанном мутном артхаусном мире.

Мы направились по центральной улице, иногда я поглядывала на него, а он на меня, адреналин не отпускал, я шла и разглядывала его лицо. Он был привлекательным, и смотреть на него было интересно. Он улыбался мне, но ничего не говорил.

А потом спросил:

— Хочешь вина?

Я согласилась.

По пути мы зашли в круглосуточный магазин, купили бутылку красного.

Мастерская располагалась в самом центре, в одном из исторических зданий, отданных на употребление локальным предпринимателям. Матвей открыл тяжёлую дверь. По стенам вдоль лестницы тянулись рисунки, абстрактные лица, сюжеты, надписи. В воздухе пахло свежей краской, бетоном и сыростью.

Мы поднялись на четвёртый этаж. Освещение было тусклым, по всему коридору располагались покрытые несколькими слоями слезающей краски двери, на которых висели таблички: барбершоп, тату-салон, театр-студия, гончарная мастерская, фотостудия.

Мастерская представляла собой полукруглую комнату. Окна были заставлены: книги, журналы, картины, магнитофон, винтажный проигрыватель, свечи, банки, баннеры громоздились на подоконниках.

Мастерская, залитая сочным розовым свечением лампы, напоминала неоновое царство, одинокую пустыню, где всё навевало атмосферу нелегальной тусовки.

Пока Матвей возился в углу, запаковывая холсты в пергамент, я стояла у зеркала. Да, это была я. Румяная, растрёпанная ветром, стройная фигура, живое, присутствующее лицо стали частью этого пространства.

Вдруг вопрос вонзился в голову: а кто та, что была сегодня в моей комнате? Я растерялась. Показалось, что я снова отслоилась от себя, и отражение больше не соответствовало тому, что внутри.

Матвей подошёл ко мне и подал бумажный стаканчик с красной жидкостью. Я коснулась вина губами,  и вдруг этот мужчина тоже стал частью пространства.

За весь вечер он почти ничего не сказал и не задал ни одного вопроса. Мы молча пили вино, смотрели друг на друга; он одной рукой гладил мои колени, а я перебирала пальцы его второй руки.

— Это твои картины? — спросила я, кивая на те, что висели на кирпичных стенах. В основном там были абстрактные масляные города и восточные девушки.

— Да. Вон та ещё не доделана, — он показал на работу, где на фоне красных и розовых всплесков проступал силуэт женщины, похожей на японку под бумажным зонтиком.

— Она похожа на меня.

— Думаешь? Мне кажется, нет, — тихо рассмеялся он.

Я смутилась, отвернулась к окну и вдруг решила, что больше не буду уделять своему художнику столько внимания. Захотелось встать и уйти прямо сейчас.

Он подлил мне вина. Я посмотрела на него, он — на меня. И в следующую секунду мои губы сами потянулись к его, его — к моим. Мы встретились, и мне на миг показалось, что это лучший поцелуй в моей жизни.

Матвей провёл пальцами вдоль моей челюсти. Я сделала шаг к нему сама. Он взял меня за запястье и мягко потянул глубже в мастерскую. Я почувствовала, как суета в моей голове стихла. Музыка где-то играла, свечи блестели в оконных стёклах, запах краски смешивался с запахом пота и кожи. Впервые за ночь я почувствовала не тревогу, а тишину. Чёртову благословенную тишину.



В понедельник воздух стал тёплым, город оживал, чего не скажешь обо мне. Утренний свет разбудил меня за пару минут  до того, как сработал будильник. Прокрутив события прошлых дней, я определила своё настроение на сегодняшний день. После ночи с Матвеем пустота не ушла, а скорее, натянулась и напоминала о себе как обожжённая кожа. А рутина продолжала навязывать свой порядок. Весь день я думала только о прошедшей ночи. На самом деле я никогда раньше не вела себя так безрассудно. Он ведь он мог оказаться маньяком, мошенником, кем угодно.  Теперь бунтарское диковатое лицо с ухмылкой на мягких губах преследовало меня утром, в душе, пока я чистила зубы.

Стажировка в университетском издательстве была назначена на 10 часов, а добираться до офиса ровно 40 минут. Мне хватило бы двадцати минут, чтобы принять душ, натянуть джинсы, застегнуть слегка помятую рубашку и выскочить из дома, но я решила начать день «правильно». Пришлось погладить юбку и кофточку, сварить кофе с пенкой, выпить его вместе с сырным пирожным, убедить себя, что порядок снаружи удержит меня изнутри. Я всё равно опоздала на двадцать восемь минут, но в офисе было пусто — компьютеры выключены, воздух застоявшийся, даже лампы ещё не включены.

На пустом столе, за которым меня посадили, я открыла ноутбук: сначала по инерции — проверить почту, уточнить задание, посмотреть план, но курсор мигал так настойчиво, что было проще сдаться. Я не собиралась писать что-то серьёзное. Просто хотелось вытащить из головы ту вязкую тишину, что осталась после вчерашнего. И вместо имейла я набрала первую фразу, потом вторую, потом заметила, что пишу что-то практически безучастно.



Та, что обычно держалась в ровном состоянии, всё же задумалась. С ней это случалось редко: она больше любила фиксировать происходящее, ловить мелочи, даже когда пыль в воздухе едва заметна. День давно перевалил за середину, руки продолжали выполнять офисную задачу, а внимание уходило внутрь. Теперь, когда причина тоски исчезла, а ничего нового её не заняло, размышления приходили простыми, прямыми, почти холодными.

И правда, это был последний раз. Последняя влюблённость, которой она позволила зайти слишком далеко, стала пределом. Она годами носила в себе фантазию о сильном, поглощающем чувстве, о котором пишут и поют, — и одновременно делала вид, что может не реагировать так остро, будто умеет себя сдерживать. Но когда накрыло, она всё равно ушла в глубину и вынырнула уже другой, без прежних ожиданий.

Она была уверена, что сердце должно было расколоться, что от него может ничего не остаться, что одиночество проглотит её окончательно. Но так не вышло: сердце осталось целым, а растворились только иллюзии о правильной любви, оставив внутри не «поэзию», а то, что осталось в сухом остатке.

Что-то в ней сместилось. Что-то ушло, чего-то не хватало. Странное состояние: немного пустое, немного светлое, почти неприятное, но почему-то и не совсем болезненное.

Она писала стикеры, клеила их на файлы, ставила папки на полку. Они все одинаковые, чтобы проще ориентироваться. Делали это руки. Она сама в это время продолжала думать о другом.

Люди старше неё когда-то произносили одну и ту же фразу и уверяли, что она поймёт это позже; она не хотела понимать, теперь поняла и не хочет принимать. Им казалось, что так устроено: мужчина должен любить, женщина — восхищаться. Она перебирала в памяти конкретные случаи, спрашивала себя, знает ли кто-то пример обратного. Вспоминала истории, слышанные от реальных людей, не из фильмов. Одни и те же выводы: там, где женщина любила слишком сильно, она чаще страдала; а счастливыми становились те, кого любили, а не наоборот.

От этой мысли стало пусто. Значит, есть чувства, которые недоступны без расплаты? Любить — значит благодарить, уважать, ценить, но не позволять себе взрыв. Опасно любить «через край».

Рабочий день подходил к концу. Она закончила с папками. Солнце ушло. Путь домой был обычным. Холодный воздух немного прочищал голову, лица прохожих становились чётче, город был предсказуем. Полчаса в метро, незнакомые голоса, уличный шум. Собака тащит хозяина по двору. Дети не чувствуют холода. Дома ждёт чай, плед, книга. И среди этой бытовой ровности появилась мысль: сердце всё ещё просит любить. Не осторожно и не в меру, а так, как умеет, резко, неудержимо, не укладываясь в рекомендации тех, кто считает себя мудрее.



Я перечитала текст, который писала так яростно и вожделенно. Собственные мысли резали слух.

Закрыла файл и несколько секунд смотрела на пустой экран, пытаясь понять, что с этим делать. Уже хотела отправить его в корзину, но вместо этого нажала кнопку «сохранить», скорее по инерции, и подписала документ Д Н Е В Н И К. И почти сразу стало ясно: эта попытка ничем не отличается от всех предыдущих. Любой импульс быстро выдыхается, текст распадается, а вместе с ним и моё ощущение, что я способна на что-то большее. Именно эта мысль первой пришла в голову.

Мои попытки писать всегда заканчиваются одинаково. Я теряюсь. Рассыпаюсь. Хаос внутри вступает в конфликт с внешним требованием быть линейной, структурной, понятной. Меня уже тошнит от всех этих правил: целевая аудитория, кричащие манипулятивные заголовки. Живой текст ничего не продаёт, он только открывает то, что лучше бы оставалось закрытым. Никому эта откровенность не нужна, кроме меня самой.

Любая попытка начать роман умирает раньше, чем успевает начаться. Четыре страницы, и файл летит в корзину вместе с моей самооценкой. Я вижу на полках книги обычных людей, которые знали, что сказать, и сказали. Некоторые из них читают миллионы. А я остаюсь с пустыми файлами и странной мечтой, которую сама же и обесцениваю.
Что я могу написать? О чём? Про важное пишут другие. У них есть большие темы. У меня же только собственные внутренние обвалы, которые вряд ли кому-то интересны. Обрывки импульсивной мысли, нервные вспышки, ощущения человека, который не может объяснить даже себе, что с ним происходит.

Я поступила на журналистику от отчаянной любви к письму. Теперь же всё, что я пишу — новостные колонки для университетской газеты. Просто бесплатная работа в сухом остатке.

К одиннадцати часам кабинет начал наполняться студентами. За дверью раздался шум кофемашины, а на почту посыпались задачи: написать текст для рассылки, текст для презентации о спикерах и семинарах этого семестра. Внимание начало разбегаться в разные стороны, и я пошла за чашечкой кофе. Горькая жижа просилась наружу, но всё же придавала сосредоточенности.

Я решила начать с правок текста про театральные постановки в нашем университете. Когда на прошлой неделе я сдала первый черновик нашему шеф-редактору, она явно дала понять, что недовольна: якобы никто не придёт на спектакль, ведь всё уже получил из статьи.

— Напиши так, чтобы читатель не понял, какие эмоции ему придётся пережить. Напиши стоимость, время и краткий синопсис, — сказала Татьяна Игнатьевна. Слегка за пятьдесят, она так и не смогла покорить индустрию. В девяностые вышла замуж за декана и пожизненно застряла в студенческой газетёнке, в дебрях бюрократии. — Думаешь, кто-то это будет читать? Пфф! Пиши проще. Основную информацию — и хватит. На, держи. Зачеркнула здесь… столько воды налила, ой, мамочки…

Она швырнула мне на стол листы с моими словами, перечёркнутыми карандашом.

— Хорошо, — ответила я.

— И за опоздание сегодня задержись, пожалуйста. — сказала редактор задрав голову и глядя куда-то между стеной и потолком справа от меня.

Нервы вперемешку с кортизолом и ужасом, что меня отсюда попрут, смешались так, что голос звучал сдавленно. Я хотела сказать, что их газету никто не читает именно потому, что однообразные тексты всем надоели, но не стала.

— Я не смогу задержаться сегодня, я уже запланировала кое-что.

— Алиса. Если вы всё так будете опаздывать, вы здесь не задержитесь надолго, и даже можете не думать ни о каком рекомендательном письме. — вялое лицо напряглось и дряблая кожа зашевелилась.

— Но я первый раз за этот месяц опоздала, всего на…

— Замолчите! Всё время вы перечите! — из щели между её зубами прыснуло несколько капель.

Я предположила, что она перепутала меня с какой-то двоечницей, потому что я вообще редко кому-то когда-то перечила. Я попыталась ответить что-то в свою защиту, но глаза защипало и слова так и не сложились в звук.

Когда редактор вышла, я собрала листы, выровняла их о стол и ещё раз посмотрела на серые линии, перечёркивающие мой текст. Теперь уже трудно было понять, зачем я вообще пыталась вписать этот стиль в их формат.

Я вернулась к своему месту, открыла ноутбук, и на секунду возникла мысль снова открыть дневник, но не стала — утренний текст показался излишне эмоциональным даже мне.

К вечеру кабинет гудел привычными разговорами о дедлайнах, семинарах и чьих-то забытых заявках. Я выполнила свои задачи точно так, как просили: кратко, безопасно, безлично. И почувствовала пустоту — не драматичную, а техническую, как будто весь мой труд не имел ни веса, ни назначения.

К концу дня стало ясно: долго так я не протяну. Бежать пока было некуда, но оставаться здесь означало медленно превращаться в кого-то другого — в человека, который пишет ровно то, что от него ожидают. Мысль о том, что это может стать моей карьерой, вызвала лёгкую тошноту. Я закрыла компьютер и поняла: если ничего не изменить, меня здесь просто не останется.



— И как, вы переспали в итоге? — спросила Кристина, которая заглянула ко мне вечером на баночку пива.

— Нет, конечно! — солгала я, отхлебнув грейпфрутовый напиток.

— Почему?! — она вытаращила на меня глаза.

— Мне вообще стыдно, что я поехала. Что он теперь обо мне подумает? Я в него почти влюбилась. Мне уже не семнадцать, я хочу семью, хочу нормальную жизнь, обычную, наверное — я всхлипывала, едва сдерживая негодование.

— Будет у тебя семья. Я точно знаю, — лицо подруги вдруг стало серьёзным, почти строгим. В такие моменты я всегда поражалась, как ей удаётся быть одновременно легкомысленной и мудрой.

Жизнь Крис казалась мне намного проще моей. Она поступила в тот университет, к которому готовилась все старшие классы, вышла замуж за парня, которого хотела, и теперь ждёт ребёнка. В моих глазах её будущее было уже нарисовано: архитектор Кристина Ментор, большая светлая квартира, две машины под окнами, её и мужа, послушная дочь с карамельными косичками. Идеальный план, идеальная жизнь. Скучная жизнь, но не такая уж скучная: они смогут позволить себе поездки в Европу, в Америку, в Африку, если захотят. Родят ещё ребёнка, потом ещё. Может, лет через десять начнут изменять друг другу, потому разнообразие иссякнет, а эмоции стихнут.

— Откуда ты можешь знать? — выдохнула я, а внутри всё-таки теплилась надежда, что она права, что и у меня когда-нибудь будет эта стабильность, о которой говорит Андрей Юрьевич, мой психолог.

— Алиса… — Крис посмотрела на меня с глубоким сожалением (мне так показалось). Она пододвинулась ближе и продолжила:

— Знаешь, как я нашла Кирилла?

— На сайте знакомств? — не удержалась я от сарказма.

— Да. Но я о другом. Я не могла найти нормальные отношения, пока не избавилась от всех лишних людей. Понимаешь, как тяжело мне было отказаться от этого бесконечного внимания, от перчинки, от… Но сейчас с Кириллом я ни на что это не променяю. Никогда.

— Да, — сказала я.

Я не понимала. Стоит ли эта стабильность того, чтобы отказаться от интенсивности жизни, да и от самой жизни, если честно.

— Я заблокировала всех парней, которые давали мне только эмоциональные качели и страдания. И буквально сразу после этого появился Кирилл. Может, и тебе попробовать?

— Да, попробую, — согласилась я.

Я не заблокировала этого художника, но твёрдо решила, что он мне не подходит. Я ещё не утратила фантазию о лёгкой жизни, журналистской карьере, муже на рендж ровере и квартире с большими окнами, хоть и уже сомневалась и с трудом стала различать, были ли это мои желания или привлекательная картинка.

Психолог сказал, что мне только нравится такая взбалмошная жизнь, потому что я выросла в нестабильной семье, и родители не обеспечивали меня необходимым эмоциональным откликом. Поэтому теперь спокойствие мне кажется чужеродным. И я даже начала думать, что терапевт прав, и даже внутри меня зародилась какое-то воодушевление, как будто теперь я точно стану счастлива, точно буду богатой женой миллионера, рожу троих детей, и пока мои малыши учат китайский, занимаются астрономией и играют на флейте, я буду писать статьи и тратить баснословные гонорары.