Ранние уроки немецкого и жестких правил жизни

С восхищением мужеством Ларисы Бельцер

За полтора десятилетия бесед с российскими социологами у меня образовалась большая коллекция биографий социологов разных поколений. Недавно я задумал провести анализ жизненных и творческих путей представителей III когорты. К ней принадлежат те, кто родился в интервале 1935-1946 гг., таких у меня – около 50. Почему мое внимание сконцентрировано на III поколении? Потому что я сам принадлежу к нему, значит знаю, чувствую его лучше других возрастных образований.
Ниже приведен фрагмент интервью с Ларисой Львовной Бельцер-Лосюткиной [1], она – из этого же поколения.


Конец февраля 2020 года, а интервью с Ларисой Львовной Бельцер-Лисюткиной началось 16 декабря 2016 года. Процесс оказался долгим, многое изменилось в мире, а наше официальное «Вы» давно переросло в дружеское «ты» (это видно в тексте интервью). Помимо беседы мы обменялись массой писем.
Интервью мы не закончили, но все же решили разместить его в сети. Настаивал на этом я. Во-первых, много сделано, текст – без малого семь листов, и нельзя сделать вид, что беседы не было. Во-вторых, по моему мнению, воспоминания, рассказ Ларисы дают массу информации и порождает много размышлений о ее жизни и о контексте, в котором все это происходило: крошечный городок на Кубани в первые послевоенные годы, затем МГУ – исторический и философский факультеты, одновременно – работа переводчиком самого высокого ранга, работа в наиболее либеральных в предперестроечные годы ИНИОНе РАН (Институт Научной Информации по Общественным Наукам) и ИМРД РАН (Институт Международного рабочего движения), защита кандидатской диссертации по социологии религии Макса Вебера, тесное знакомство и дружба с советскими прозападными социологами, философами, историками, ранее знакомство со многими иностранными учеными. Кроме того, Бельцер-Лисюткина рано начала пробовать свои силы в журналистике, так что ее текст – это уникальный синтез «формы и содержания».


Начиная наш разговор, я ничего не знал о Ларисе, и потому был несколько удивлен, когда на обычный «запевочный» вопрос был получен ответ: «Борис, разрешите мне предпослать ответу на Ваш вопрос небольшую историю о том, как моя бабушка использовала немецкие консервные банки, оставшиеся от оккупантов. Изначально я её написала по-немецки, по заказу журнала Kommune Forum, но для нашей беседы перевела. Мне кажется, эта история многое рассказывает и о временной оккупации, и о городе, в котором я родилась и жила до поступления в МГУ». Я согласился с таким началом разговора и теперь понимаю, именно оно во многом определило и движение нашего разговора и развитие наших личных отношений. Я увидел, через что прошла девочка-Лариса. Дальше – больше, в интервью был включен краткий вариант эссе «Угловая ведьма», страшная история о странных женщинах-соседках, обозленных на мир, и об издевательстве местного послевоенного начальства над людьми. Но они – лишь выполняли то, что им было приказано. Уверен, все, что тогда наблюдала школьница-Лариса, навсегда засело в ней.


За 15 лет через меня прошло свыше двухсот биографий советских / российских социологов, много бесед с представителями первых трех поколений, детство которых проходило в военные и послевоенные годы, многое они пережили: войну, бомбежки, гибель родных, блокаду Ленинграда, сиротскую и скудную послевоенную жизнь. Но воспоминания Ларисы Бельцер-Лисюткиной дают одну из самых тяжелых, мрачных картин. Пережитое открыло ей мир и закалило ее характер.
Когда она училась на втором курсе истфака МГУ, состоялся процесс Синявского и Даниэля. Суд над ними, пишет она: «... подвёл черту в общей картине мира. Оценка собственной страны, её прошлого и её будущего с тех пор только уточнялась и дополнялась, но по существу мало менялась». А в очень сильном биографическом очерке об А. С. Черняеве – советнике М. С. Горбачева, она жестко пишет: «Советскую власть я считала чумой ХХ века. Ничего хуже, по моему глубокому убеждению, в истории не было. И дело не только в количестве человеческих жертв и в масштабах причинённого советской властью разрушения, а в том, что она практически была неуязвима, что бы ни творила. Её невозможно было разоблачить перед миром и собственным народом».


Так сложилось, что большой радостью для Ларисы были уроки немецкого языка. Еще в школе она прочитала в оригинале «Будденброков» Томаса Манна, выписывала из романа все незнакомые слова и выучила их на всю жизнь. Чтобы сдать на отлично вступительный экзамен по немецкому в МГУ, ей не потребовались ни репетиторы, ни связи. Более того, знание немецкого, затем она выучила английский, определили ее жизненный путь. С 1996 года она живет в Германии, а до этого на протяжении ряда лет жила в Лондоне.
После прочтения названного выше рассказа «Куличи из консервных банок» мне показалось, что в нашей с Ларисой беседе может родиться нечто новое в методологии и практике биографического интервью: соединение документальности, присущей жанру социологического (академического) интервью, с живостью, метафоричностью, всегда существующей  в свободных биографических воспоминаниях... Я писал: «У нас может получиться двухслойность повествования, что в действительности отражает процесс поиска ответа моих собеседников на мои вопросы. Я сам неоднократно рассказывал о себе и чувствовал, насколько красочнее, сложнее в реальности то, о чем я быстро проговариваю, отвечаю моему “интервьюеру”. Все мои интервью можно разделить на два типа.


Первый тип – беседы с моими коллегами, которых я знаю многие годы, работы которых мне известны. Второй тип – интервью с неизвестными мне ранее людьми. Наше – относится ко второму типу, хотя не в самой его “чистой” версии. Я имею ввиду наличие нескольких (скольких?) общих знакомых».
Не получилось. дастся ли мне все же реализовать эту синтетическую двухслойную модель интервью? Маловероятно. Моему потенциальному собеседнику нужно иметь не менее богатую на события и встречи, чем у Ларисы Бельцер-Лисюткиной, биографию и обладать ее журналистским, писательским опытом.


Лариса, Вы закончили школу в небольшом городке Кропоткине Краснодарского края, тогда в нем жило около 60 000 человек. Что забросило Ваших родителей в этот город, по-видимому здорово пострадавший в годы войны, оккупации?

Борис, разрешите мне предпослать ответу на Ваш вопрос небольшую историю о том, как моя бабушка использовала немецкие консервные банки, оставшиеся от оккупантов. Изначально я её написала по-немецки, по заказу журнала Kommune Forum, но для нашей беседы перевела. Мне кажется, эта история многое рассказывает и о временной оккупации, и о городе, в котором я родилась и жила до поступления в МГУ.

Конечно, это даже очень интересно...


Название моего рассказа «Куличи из консервных банок».

В Германии нет настоящих куличей. Таких, как пекла моя бабушка в немецких консервных банках. Во время войны немцы заняли мой родной город Кропоткин, правда, не надолго, всего на пять месяцев. Потом они бежали из Кропоткина сломя голову. Большинство из них были даже и не немцы, а румыны.
За короткое время своего пребывания в Кропоткине оккупанты успели выловить и расстрелять немногих кропоткинских евреев, проложить бетонную дорогу на главной улице, и ещё от них забеременели пара-тройка местных девушек. После панического бегства захватчиков победоносные земляки гоняли беременных девушек голыми по улицам, на прямой как стрела бетонной трассе в центре города устроили торжества и пляски, а сама бетонка считалась военной добычей. Убитых евреев в городе никто не оплакивал, было уже некому.
В тех домах, где расквартировывались оккупанты, жителям тоже перепала небольшая военная добыча. Очень при этом неравноценная. У кого-то остались немецкие шинели и продовольствие, или тщательно собранные и уложенные на зиму дрова. А те, кому повезло меньше, разобрали немецкий мусор и обнаружили в нём немало полезных вещей.


В крошечной глиняной хатке моей бабушки тоже жил немец, его звали Курт. Бабушка рассказывала о нем шёпотом, и с большим уважением. Курт был чистоплотный, вежливый, во всём помогал, и при этом был против войны. По ночам Курт горько плакал, показывал бабушке фотографии своей жены и детей и шептал: Гитлер капут. В его обязанности входило раздавать солдатам продукты, и после ухода немцев у нас в дальнем углу огорода осталась гора пустых консервных банок всех размеров, которые педантичный Курт обещал убрать.
Хорошо, что он не успел этого сделать! Моя бабушка вымыла и вычистила эти банки и использовала их как формы для куличей. Я хорошо помню эти формочки. Они к тому времени уже были давно в употреблении, со следами масла, да и жесть сильно потемнела. Острые края сточились, отшлифовались, и в этих сосудах уже с трудом можно было опознать бывшие консервные банки. Они выглядели крепенькими чёрными цилиндрами, в некоторые из них могли бы войти до трёх кило мясных консервов. Но были и маленькие формочки, наверное, из-под паштетов или варенья.


Пасхальное тесто бабушка ставила за два дня до праздника, в керамической бадье размером с ведро, у этой бадьи было собственное имя: макитра. Бабушка всегда переживала: удалось ли тесто? хорошую ли ей продали на базаре муку? Правильно ли она смешала сливочное и растительное масло? пришло ли уже время месить? хорошо ли подойдёт тесто за ночь? А когда месила, то всегда повязывала на голову белый платок, чтобы, не дай бог, в тесто не упал ни один волосок.
Вечером накануне пасхи пекли куличи. Бабушка приносила из коридора формы. Она их тщательно рассортировывала, ибо знала, какие формы пекут хорошо, а какие не очень.
Я всегда сидела рядом с ней и пыталась реализовать мои собственные интересы: пододвигала вперёд маленькие формочки и уговаривала бабушку испечь мне детские куличики. Но вот выбор уже сделан, и на столе образовался чёрный островок из формочек, отделённых от общей массы. Далее их моют, начищают, натирают маслом и покрывают белым полотенцем. Бабушка в последний раз месит тесто, отрезает от его большого, круглого тела маленькие комочки и делает из них шарики. Эти шарики она осторожно опускает на донышки форм, не касаясь их стенок. До сих пор у меня перед глазами тот медленный жест, которым бабушка берёт в руку шарики пасхального теста и несёт их к формочкам. После того как тесто разложено, формочки переносят ближе к теплу, на край печки, сбоку, и накрывают опять белым полотенцем. На тёплом тесто лучше подходит.
Бабушка начинает колдовать вокруг печки: прогрелась ли она? Равномерно ли лежит уголь на колосниках? Выдержит ли духовка в этом году вес куличей? Духовка — вечная забота моей бабушки. Она была такая старая, что дно давно прогорело и было сплошь усеяно дырами, сквозь них было видно, как в топке бушует огонь. Правильно было бы испечь все куличи за один приём, так бабушка всегда делала раньше, когда духовка ещё не прогорела до дыр. Но в моих воспоминаниях дно духовки уже было дырявым, а бабушка всегда волновалась, не провалятся ли её куличи прямо в топку.
Такая беда, славатегосподи, с нами ни разу не случилась.


Куличи пеклись примерно три четверти часа. Драматический момент наступал, когда их надо было доставать из духовки и вынимать из формочек: выйдут целиком или порвутся?
Больше всего мы волновались из-за крупных экземпляров: вот сейчас как застрянут, порвутся, и тогда все труды, заботы и усилия пойдут насмарку. У бабушки время от времени появлялись заплаканные соседки, они рассказывали, что самые роскошные произведения их кулинарного искусства развалились на части, потому что тесто оказалось жидковатым, плохо промешанным и пристало к стенкам, и вот, при вынимании из форм куличи порвались... Куски выпечки предъявлялись бабушке как вещественные доказательства, и бабушка всегда старалась утешить пострадавшую: «Да нет, – говорила она, – тесто-то хорошее!» Но эта экспертиза осуществлялась только на взгляд. За день до праздника ещё соблюдался пост, а разговляться было можно на следующий день.
Наши замечательные немецкие формы были среди соседей предметом восхищения и зависти. Никто не мог испечь такие красивые куличи как моя бабушка. Они были высокие, стройные, воздушные, с аккуратным куполом наверху — фаллическая форма в совершенстве! Купол намазывали взбитым яичным белком и посыпали крашеным зерном, которое потом застревало меж зубов. Но выглядело все очень красиво. А о существовании тортов и пирожных в те времена никто даже не подозревал, куличи были высшей и единственной роскошью в нашей послевоенной жизни. В разлинованных школьных тетрадках я постоянно рисовала стол с разноцветными куличами, к ужасу моей учительницы-атеистки.
Когда против её воли я забирала мою 80-летнюю бабушку из нашей хижины на Крайний Север, к моей маме, пасхальные формы по-прежнему лежали в коридоре, запылённые, давно не использованные, но крепкие и готовые к употреблению.
Что я с ними сделала? Раздала по соседям, или новые хозяева, которым я продала нашу хибару, выбросили их наконец, 35 лет спустя после войны?
Спасибо, Лариса, многое прояснилось в Вашей жизни.

1. Бельцер-Лисюткина Л.Л. «Человек человеку прежде всего собеседник. Или нет...»
isras.ru/index.php?page_id=3073&id=255