Ангел Таша Гл. 60 Хроники ледяного декабря 1836

                КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА СВЕТСКИХ САЛОНОВ.

              ПАУТИНА ЛЖИ И СПЛЕТНОСЛОВИЯ:

               «РАБ ТОЛПЫ».   ОБМАНУТЫЙ МУЖ.
        ТРЕПЕЩУЩАЯ ЖЕРТВА.  ТОРЖЕСТВУЮЩИЙ ЛЮБОВНИК. 

              ПОЕДИНОК ЧЕСТИ И БЕСЧЕСТИЯ         

                ПОСЛЕДНИЙ  НОВЫЙ  ГОД

                Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их семье,  друзьях и недругах.
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***

                «Что поделывает Александр Сергеевич?  Этот человек  рожден на славу
           и просвещение своих соотечественников".

                П.Б. Козловский. Письмо Вяземскому. Декабрь 1836
                ***

                Как рано зависти привлек я взор кровавый
                И злобной клеветы невидимый кинжал!

                А.С. Пушкин «Дельвигу».
                ***

                «Самое большое счастье в жизни —
       это уверенность, что тебя любят».
    
                Виктор Гюго
                ***   

                "Вот уж наступает новый год — дай бог, чтоб он был для нас счастливее, чем тот, который истекает".

                А.С. Пушкин. Из письма отцу. Декабрь 1836
                ***
               
                ***
     Сердито поправив круглые очки, Пётр Андреевич ещё раз перекладывает бумаги на столе,  ворчит в сердцах:

   – Вера, кто прибирал в кабинете?

    Встряхивая кудряшками и не обращая внимания на брюзжание, жена Вяземского, отодвинув кипу писем, открывает под ними нужный журнал, но не уходит, основательно усаживаясь в круглое кресло.

    – Отдохни от хлопот, Петруша! Поговорить бы, а то всё бегаешь по делам и без дел.

    – О чём говорить-то?

    – Хотя бы о Пушкине. Не нравится мне, как он выглядит  в последнее время.

    – Ну, ещё бы! – ехидно усмехается Петруша. – Он выглядит обиженным за жену, ибо после сватовства  Дантес стал меньше ухаживать за ней.
 
    – Ты всё шутишь! – машет белыми ручками княгиня. – А как тебе этот пассаж со сватовством?   

     – Это не пассаж, дорогая, это дипломатический ход. Но каков, однако, Пушкин: как с цепи сорвался – еле успокоили.

    – Ещё бы не сорваться: такое оскорбление – диплом рогоносца.

    – Анонимка – шутка, а не оскорбление. За анонимку на дуэль не вызывают. Посмеялись и забыли. А этот ревнивый Отелло – сразу за оружие. У меня тоже чувствительное сердце и горячее воображение,  однако не настолько же. А может… – моргая бесцветными ресницами, он инквизиторски смотрит на жену, – может, Натали и вправду влюбилась в салонного ловеласа? Может, уже и…

   Вера Фёдоровна поджимает тонкие губы, укоризненно прервав:

   – Ну, тогда ловелас  вёл бы себя по-другому, победительно, что ли! Натали избегает его, а он? Глаз с неё не спускает, это, друг мой,  за рамками приличий. А ведь Пушкин вспыльчив! Опасаюсь, как бы не случилось чего… Пожалуй, откажи молодому барону  от дома.

    –  Откажу, – соглашается с предусмотрительной женой  Вяземский, – а  толку-то? Карамзины не откажут: Софи любопытна, как сорока. Специально Пушкиных и Дантеса сводит вместе и наблюдает за ними во все зоркие очи свои. Глазастая!

   – Всё так. У нас теперь, как в английском парламенте, две партии: одна за Пушкина, другая за Дантеса. Романтические дамы тают от жалости к Жоржу: дескать, собой пожертвовал, чтобы честь любимой спасти.

    – При чём тут честь? – возмущается Вяземский. – Обычный светский флирт! Из мухи слона только Пушкин способен сделать. Вот на днях, четвёртого декабря, был он на семейном празднике у Греча. Мрачен, задумчив, малоразговорчив, ну точно,  не в своей тарелке. Пробыл всего с полчаса. Николай Иванович сам проводил его в прихожую, лакей подал медвежью шубу, меховые сапоги. «Всё словно бьёт лихорадка, – пожаловался, закутываясь. – Нездоровится что-то в нашем медвежьем климате. Надо на юг, на юг!»

        Юг… Вспоминает Вера Фёдоровна жаркую Одессу, где привечала молодого поэта, утишала его страсти к Элизе Воронцовой, помогала в подготовке побега за границу, и понимающе вздыхает:

    – Африканские корни сказываются. Да ведь не только этот дрянной донжуан  нервы ему терзает, но и его папаша. Так и вьётся вкруг Натали, когда сына нет, на ухо нашёптывает, видать, скабрезности. Бедняжка с ужасом на него смотрит…

    – Что же Александр? – любопытствует Петруша.

    – Подскочил к ним! Наталью под ручку. Геккерну  недоброе слово буркнул, тот надменно вскинул змеиную голову, скривился, отошёл.

    – Ну, уж к старику-то ревновать не след! – бурчит Вяземский осуждающе.
                ***

        Ох, как  недальновиден был Пётр Андреевич по отношению к голландскому посланнику! Правда открылась позже, уже после смерти Пушкина, и лишь тогда  в словах прозревшего князя появляется горечь от понимания свершавшейся на его глазах и не замеченной им подлости:

       «Старик Геккерн говорил госпоже Пушкиной, что Дантес умирает из-за нее, заклинал спасти его несчастного сына… Побуждал Наталью Николаевну изменить своему долгу».

   Фактически так и было. С одиннадцатого  декабря две недели Дантес нигде не появлялся – болел. Вот «папаша» и расстарался:  при каждом удобном случае шантажировал  жертву.  Шепча гнусные намеки и подлые советы, видел её смятение и наверняка  испытывал пароксизмы  садистского наслаждения.
    
        Ах, как сладка для него была месть женщине, которую он безмерно ненавидел: ведь это она своей дьявольской красотой отбирала  у него драгоценного Жоржа!  Предлагая помочь скрыться за границу, заранее рисовал перед собой зловонные парижские клоаки, где неминуемо окажется сбежавшая  красотка.

     Вот уж тогда был бы ему повод  не только посмеяться, но с триумфом потоптаться на клочках гордости этой выскочки, холодной и неприступной.  Чуткая Наташа всем существом  чувствовала  его злобную энергию и, как могла, избегала дипломата, но не всегда это удавалось.

     Тем временем грязные сплетни росли вместе с анонимными письмами, их сочиняли те, кто ненавидел Пушкина: министр просвещения С.С. Уваров, и обер–камергер Г.А. Строганов, и  министр иностранных дел К.В. Нессельроде вместе с влиятельной жёнушкой, и падчерица Бенкендорфа  молодая княгиня  Елена Белосельская-Белозерская, неистово завидовавшая Натали, обиженная насмешкой Пушкина,  затаившая злобу и желание отомстить. 

     Но более всего – фавориты императрицы, кавалергарды-ультрафешенебли, друзья Дантеса. Обвинение Вяземского не беспочвенно: «У них достало бесстыдства превратить это событие в дело чести полка».
                ***

      Рассказывая мужу о Геккерне, Наташа не может сдержать слёз. Александр  кипит от негодования, но как защитить? Говорить с бароном – бесполезно:  наглое лицемерие не прошибить.

    Вновь открыться императору?  Боже упаси!  это помешало бы свадьбе сестры. Наталья Николаевна  жалеет её. Ох,  многое терпит Катенька – лишь бы быть рядом с женихом!  Вечерами рыдает у её колен с единственной  мольбою – не помешать долгожданному  счастью, иначе… Иначе  зачем ей жить на этом свете? Без Жоржа? Нет! И в смерти страдалицы будет виновна младшая сестра, если…

    Сумбурные Катины речи, потоки слёз, истерика… Наташа умоляла Александра потерпеть – до свадьбы. Скрепя сердце он обещал не вмешиваться… Пока.
                ***

     Александре Осиповне Смирновой-Россет  запомнилась встреча.  Перед отъездом она выбирала в английском магазине дорожную сумку. «Увезите меня в одном из ваших чемоданов, – грустно пошутил её тёзка. – Я смотрю на Неву, и мне безумно хочется доплыть до Кронштадта, вскарабкаться на пароход…».   Сердцем почувствовала она, как тяготят его тяжёлые предчувствия: «Я думаю, что уже недолго проживу. Со времени кончины моей матери я много думаю о смерти…».

    В ответ на утешения грустно заметил: «…Во мне сидит убеждение, что какой-то рок удерживает меня в Петербурге, когда мне именно теперь следовало бы уехать с женою в деревню, по крайней мере, на год. Но это невозможно».

    Наташа-то не возражала, готова была оставить сестёр на попечение тётушки, но непомерные долги закрывали все желанные дороги.  Да ещё разыскания  в архивах, да «История Петра Первого», но главное – его сбывшаяся мечта, любимое дитя – «Современник»!  Журнальные дела  требовали неотлучного  присутствия в Петербурге.

       Вышел четвёртый том.  Прочитавшие восхищались новым романом. Николай Иванович Греч, встретив Пушкина в Академии наук на публичном заседании, с низким поклоном благодарил: "Что за прелесть Вы подарили нам!  Ваша "Капитанская дочка" чудо как хороша!»

    Откликнулся из Москвы в письме А.И.Тургеневу даже опальный затворник Чаадаев: «Пусть я безумец, но надеюсь, что Пушкин примет моё искреннее поздравление с тем очаровательным созданием, его побочным ребёнком, которое на днях дало мне минуты отдыха от гнетущего меня уныния».

     Фаддей Булгарин в «Северной Пчеле» тоже поздравлял, но не автора «Капитанской дочки», а себя, любимого:

     «…Я  предсказывал  падение знаменитого поэта, и всё сбылось!!!!  «Литературная Газета» умерла скоропостижно, «История Пугачёвского бунта» не произвела никакого эффекта; «Современник» чахнет и склоняется к смерти…»
 
      «Что бы ещё присочинить? – сутулая фигура склоняется над конторкой, сальные пряди падают на лоб, глаза загораются, и гусиное перо тянется к бумаге:  – А-а! Вы только поглядите, люди добрые! Пушкин украл мой сюжет для седьмой главы «Онегина»!

      Но тут Фиглярин перестарался: даже Николай I, прочитав такое, возмутился, дал указание Бенкендорфу приструнить  Фаддея Венедиктовича. Думаете, что-нибудь изменилось?  Шеф III отделения своим агентам  благоволил, и Булгарин ещё больше распоясался, сочиняя далее:

      «Какая печальная перемена!.. Поэт променял золотую свою лиру на скрипучее  перо журналиста; … мечты и вдохновения погасил срочными статьями и журнальною полемикою; князь мысли стал рабом толпы...»

       Врёшь, негодяй! Александр, проглотив гнев, готовил пятый том.  Ох, не так-то легко у столичных, а тем более  иногородних сотрудников собрать достойный материал.  Из Варшавы откликнулся Пётр Козловский,  обещал  статью о паровых  машинах. 
      Интересно подлинное следственное дело в "Записках об Артемии Волынском"! Непременно взять надо.
      Князь Одоевский медлит с обещанной повестью. Лучше, пожалуй, напечатать «Сильфиду», чем «Княжну Зизи» – в последней слишком много аналогий и намёков  на жизнь сестёр Гончаровых. Прекрасный бытописатель, Владимир Фёдорович наблюдателен, но не всегда справедлив к своим героям.

      Знал, чем порадовать  граф Соллогуб: принёс только что вышедшее миниатюрное издание "Евгения Онегина". Ах, как угодил издатель Глазунов! На прекрасной веленевой бумаге, мелким, но чётким шрифтом (это очень важно – чётким!), весь «Онегин», завёрнутый в цветной переплёт, словно в кружева.

       Договорился с издателем Плюшаром  о переиздании  стихотворений в одном томе и даже получил аванс полторы тысячи ассигнациями.
    
     Вёл переговоры с книгопродавцем Л. И. Жебелевым об издании "Романов и повестей" в двух томах. Так что, по всему, ждали впереди несомненные доходы.

      Шестого декабря. Торжественная служба в храме Зимнего дворца.  День Чудотворца Николая и Тезоименитство Его Величества, благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича, Самодержца Всероссийского.

        Александр Иванович  Тургенев тоже присутствовал, да, признаться,  глазел вовсе не на парадную церемонию, о чём в дневнике записывает:
 
      «Пение в церкви восхитительное! Я не знал, слушать или смотреть на Пушкину и ей подобных. Пушкина первая по красоте и туалету… Жена поэта  и убранством затмевает всех».

         А как не порадоваться успеху оперы Михаила Глинки «Иван Сусанин»  («Жизни за царя»)! Тринадцатого  декабря  в честь композитора собрались на праздничный обед у А.В. Всеволожского. Легко, радостно на душе. Тут же сочинили «Канон», спели искренне,  дружно, задорно:

Виельгорский:
Пой в восторге, русский хор,
Вышла новая новинка.
Веселися, Русь! Наш Глинка –
Уж не Глинка, а фарфор!

Вяземский:
За прекрасную новинку
Славить будет глас молвы
Нашего Орфея – Глинку
От Неглинной до Невы.

Жуковский:
В честь столь славные новинки
Грянь, труба и барабан,
Выпьем за здоровье Глинки
Мы глинтвеину стакан!

Пушкин:
Слушая сию новинку,
Зависть, злобой омрачась,
Пусть скрежещет, но уж Глинку
Затоптать не может в грязь.

   Обратите внимание, как отличается пушкинское четверостишие: словно и о себе написал!  Вечером, уронив голову на подушку, размягчённый музыкой и дружеским согласием, признаётся Наташе:

   – И я слыхал, что божий свет Единой дружбою прекрасен, Что без нее отрады нет, Что жизни б путь нам был ужасен, Когда б не тихой дружбы свет…

    Она знала многие его стихи наизусть и, ласково приглаживая  тонкими пальчиками растрёпанные  кудри, улыбается, отвечая:

    – Богами вам еще даны Златые дни, златые ночи,
И томных дев устремлены На вас внимательные очи....

      – Никаких дев… – возражает полусонно, – только друзья! Ах,  какую  великую музыку, душа моя, сочинил Михаил Иванович – во славу русского народа!

     Ещё пытается воспроизвести торжественные аккорды  финала, но губы не слушаются – сон сморил неожиданно, мгновенно.

    С глубокой нежностью смотрит на мужа прекрасная женщина, её дивные глаза с чуть заметной косинкой постепенно полнятся грустью. Растворяется в наплывающей  тьме смутно очерченная линия плеч под воздушными кружевами. В душе звучит:

         Одной любви музЫка уступает,
         Но и любовь – мелодия.

     Кто лучше него мог понять это состояние и сказать так поэтически чувственно? Судьба подарила ей Гения, и она несла свой крест молча, не сетуя, не хвастая, никому ничего не доказывая.
 
     Слышу ваш вопрос: «Счастливы ли были Пушкин и Наташа Гончарова, ведь характеры-то совершенно разные?!»

       По темпераменту – да, безусловные  антагонисты. Он типичный экстраверт:  импульсивно энергичный, бурно реагирующий, непредсказуемый.  Она терпелива, спокойна,  послушна, вдумчиво рассудительна  – глубокий интроверт.  Но как много и общего!

     При всей вспыльчивости никогда не было в душе Александра Сергеевича ни злобы, ни желания  мстить. Желание простить – было! На примирение шёл охотно, соглашаясь с доводами друзей.

     Дуэлей 29 – но никого не убил и даже не ранил. В юности ещё  доверял  «словам и ласкам ложным» – с возрастом видел собеседника насквозь.  Ошибки мог извинить, нечестность отвращала напрочь. 

     Такой же чуткой  была и Наташа. Вспомните её девичью тетрадь и «Правила жизни»! Неколебимы и святы были для неё христианские высоконравственные заповеди и обет, данный Господу при венчании.

    Основа  её характера – не гордое самоутверждение, но тихое смирение.  «В молчании добро должно твориться» – разве не об этом же строка Александра?
 
      После венчания на первом месте для Наташи  всегда оставался извечный долг жены и матери, забота о близких.  Не на словах, но всей последующей жизнью Наталья Николаевна доказала преданность этому христианскому долгу.

   Прекрасно и мудро восклицает  в своей  книге «Счастливый брак»  Лариса Черкашина:

     «Её тайна, её трагедия, а может, и смысл жизни: до конца своих дней она не переставала любить Пушкина.  Любовь – это дар, данный ей Богом и по силе, быть может, не уступавший пушкинскому гению!»

        Дмитрий, старший брат Наташи,  в письме деду Афанасию Николаевичу (1831 г.):
     «Таша обожает своего мужа, который также её любит; дай Бог, чтобы их блаженство и впредь не нарушалось».

         Поистине они были идеальной семейной парой  и при других обстоятельствах, вне всяких сомнений,  сохранили бы гармонию отношений на  долгие счастливые годы. Но им не позволили этого сделать те, кто завидовал их счастью, те, для кого красота Натали и гений Пушкина стали бельмом на глазу и притчей во языцех.

       Пусть же скажут и сами герои. Александр в письме Плетнёву сияюще откровенен:

   – Я женат и счастлив. Одно желание моё, чтобы ничто в жизни моей не переменилось.

    Наташа в письме П.П. Ланскому признаётся:

   – Из сострадания ко мне, счастье СНОВА вернулось вместе с тобой.

      Это признание («снова»), вырвавшееся из глубины души, говорит без всяких экивоков: она была счастлива с Пушкиным! 

      Никогда я не поверю, что умная, чуткая, прозорливая, тонкой душою понимающая людей женщина могла полюбить Дантеса, видя его театральное лицемерие, пробивную наглость, непробиваемый эгоизм.
      
      Есть, однако, сомневающиеся: напрягая усилия, они находят  «доказательства»  обратному – и где бы вы думали? В письмах Дантеса, где пылкие фразы о его сердечных страданиях соседствуют с откровением: «…она сказала: «Я люблю вас, как никогда не любила».

    Да полно, Наташа ли это?!!! Никто, кроме Серены Витале,  не видел оригиналы этих писем – видели лишь списанные копии.  Разве мог смириться  не знавший доселе отказа донжуан с тем, что его отвергли?!
 
       Знающие специалисты с полным основанием считают, что эти письма – очередная мистификация Идалии Полетики, а может, и умудрённого жизнью Жоржа, решившего романтической ложью в конце жизни  реабилитировать себя.
 
       Много лет позже молодой В.И. Немирович-Данченко, будучи в Баден-Бадене, ежедневно наблюдал  такую сцену. Мимо скамейки, на которой сидела дама преклонных лет (Вера Фёдоровна Вяземская), проходил красивый седой старик. Он кланялся, а она презрительно холодно отворачивалась.
     Как вы думаете, что чувствовал преуспевающий  сенатор, видя такое откровенное презрение? Вот и сочинил на старости лет...
                ***

      А в петербургских гостиных декабря 1830 года продолжали вещать и верещать неугомонные любители бесплатных развлечений. Искусная сплетница Софи Карамзина сюсюкает: «Ах, бедный Дантес перенес воспаление в боку... Похудевший, бледный, интересный, он так нежен, как это бывает, когда человек очень взволнован или очень несчастен».

      Фрейлина Мари Мёрдер уверяет: «Ах, Натали и Дантес безумно влюблены друг в друга!»   

       На слуху самые нелепые «жареные факты»: чем невероятнее, тем привлекательнее. Дескать, поэтша, эта коварная женщина-вамп, сама домогается  кавалергарда. 

      Аннета Вульф сообщает друзьям: «Пушкин, представьте!  получил по почте диплом с золотыми рогами – вследствие этого и устроилась свадьба Екатерины Гончаровой».

       П.А. Вревский – брату: «Знаете ли Вы, что старшая из Льва Сергеевича своячениц, дылда, похожая на ручку от метлы, вышла замуж за барона Геккерна — бывшего Дантеса, вертопраха из последнего потока французских эмигрантов?»

       В.Соллогуб – в воспоминаниях: «Пушкин в припадках ревности брал жену к себе на руки и с кинжалом допрашивал, верна ли она ему».   
                ***

     Уже два столетия упрекают Наталью Николаевну в любви к пресловутым балам. Но подумайте сами: как могла она, обласканная императорской четой, получив пригласительный билет, проявить неуважение и не появиться в зале или отказать кавалеру в танце?

      Как ни учила её три года назад Идалия Григорьевна, давая мастер-классы «модных жён», Натали так и не усвоила хитрого искусства кокеток, не стала опытной светской дамой – оказавшись безоружной против интриг.

      Ответ обвинителям, как ни странно, мы найдём в письме Софи Карамзиной. Этой взбалмошной сплетнице можно и спасибо сказать. После смерти Пушкина она была свидетельницей отъезда Наташи в Полотняный Завод и записала её прощальные слова. Вот они:

     «Я совсем не жалею о Петербурге; … что до самого Петербурга, балов, праздников — это мне безразлично».

   Ещё одно подтверждение  в письме Петру Петровичу Ланскому. Наталья Николаевна объясняет так же – бесхитростно, искренне:

      «Втираться в придворные интимные круги – ты знаешь моё к тому отвращение… Я нахожу, что мы должны появляться при дворе, только когда получаем на то приказание… Я всегда придерживалась этого принципа».
                ***

       – Проходите, гости дорогие! – статный подполковник встречает Александра и Наташу приветливой улыбкой, прячущейся под густыми усами. Глаза сияют радостью.

      Пётр Иванович Мещерский  церемонно целует пальчики даме, крепко, по-английски пожимает руку Александру, провожает в гостиную, где в окружении роз  царит княгиня Мещерская. Тёмно-зелёное платье украшено бантами и кружевами, в руке только что вышедший томик «Онегина», за спиной книжный шкаф… Кого-то  напомнил Александру этот романтический облик, но кого? Вспомнил! У Виельгорского видел он портрет мадам де Помпадур кисти Франсуа Буше.
 
      Вот и у княгини Екатерины Николаевны характер такой же сильный, как у маркизы, ум незаурядный, не склонный ни к пустым разговорам, ни к развлечениям никчёмным. Болезненно хрупкая, она, единственная из сестёр Карамзиных, вышла замуж, обретя счастье в семье.

     Пётр Иванович, потеряв первую жену, умершую при родах, обожал драгоценную  Катрин, оберегая от хлопот, помогал во всех её планах. Остроумный, лёгкий в общении, добродушный, был всегда рад гостям.

      Хозяйка, увидев вошедших, словно расцвела. Наташу целует в щёчку, Александру подаёт  маленький, в коричневом переплёте альбом, оклеенный золотой бумагой:

  – Узнаёте, Александр Сергеевич?
 
     Как не узнать-то? Девять лет назад, радуясь чудесному спасению от  бури, едва не погубившей его, он записал в этот альбом продолжение «Ариона», хвалебное песнопение «Акафист Екатерине Николаевне»! Читает вслух задушевно-звучно:

 Земли достигнув наконец,
От бурь спасенный провиденьем,
Святой владычице пловец
Свой дар несет с благоговеньем.
Так посвящаю с умиленьем
Простой, увядший мой венец
Тебе, высокое светило
В эфирной тишине небес,
Тебе, сияющей так мило
Для наших набожных очес.

     – Святой владычице – это вам! – целует тонкие запястья. В глазах княгини искры благодарности и безмерного уважения.

      Из-за слабого здоровья Катрин большую часть года Мещерские жили в деревенском имении, далеком от светских интриг. Зимой возвращались в столицу на праздники, и тогда княгиня приглашала  хороших знакомых  в свой салон.

     На диване с бокалом  в руке вальяжно расположился располневший донельзя Александр Иванович Тургенев  в широком сюртуке и пышном галстуке. Недавно вернувшись из Европы,  рад рассказать о заграничных встречах. Князь, напротив, интересуется столичными новостями:

    –  В «Северной пчеле» прочитал  недавно о Пушкине: чахнет, дескать… 
 
   – То Булгарин изгаляется, – отмахивается Тургенев. – На самом деле Александр Сергеевич здоров, полон идей, мы очень сходимся друг с другом в наших нескончаемых беседах.

    – Но… слухи, как бы сказать помягче, непонятные какие-то… Безмерно удивляюсь им.

    – А вы ни Булгарина не читайте, ни сплетен не слушайте: всё бред!

     – Наталья Николаевна…

     – О! она всюду прекрасна: как на балу, так и у себя дома, так и в гостях.

       – Я не спорю, друг мой, но Дантес…

         Осторожный царедворец  умеет увиливать от неприятных тем:

       – Жених её сестры сейчас болен, он не видается с Пушкиными.

       Так и не добившись внятных разъяснений, Пётр Иванович спешит встречать новых посетителей.

       Рядом с Натали Вяземский соловьём разливается, а мужа её Екатерина Николаевна увела в библиотеку. Софи пыталась присоединиться или хотя бы подслушать, но сестра решительно закрыла перед её носом дверь.

        Горячо, откровенно, подробно открыл княгине Александр предысторию и «темные подробности»  истории  последних событий. Видел в глазах собеседницы понимание его душевных мук, искреннее сочувствие.

       Именно княгиня Мещерская после трагедии первой назвала убийцу Пушкина «гнусным обольстителем и проходимцем, у которого было три отечества и два имени».  Её письмо золовке – горькая обвинительная речь современницы событий, брошенная в лицо обществу:

            «Необходимость беспрерывно вращаться в неблаговолящем свете, жадном до всяких скандалов и пересудов, щедром на обидные сплетни и на язвительные толки;
      затем вдвойне преступное ухаживанье Дантеса после того, как он достиг безнаказанности своего прежнего поведения  женитьбой, —   
        вся эта туча стрел, направленных   против честной, гордой и страстной души, произвела такой пожар, который мог быть потушен только подлою кровью врага или же собственною его благородною кровью».
                ***

       Последний петербургский месяц 1836 года подходил  к концу. Торжественно звонили колокола во всех храмах.  Двадцать пятое  декабря – Праздник Рождества Христова, издавна любимый на Руси.  Благодаря императрице  Александре Федоровне  в Зимнем дворце появилась первая  в России ёлка, украшенная позолоченными и посеребренными фруктами, елочными игрушками, горящими  свечами.

      26 декабря Пушкин был с женой, в числе 950 приглашённых, – на Рождественском празднике в Зимнем дворце. Грандиозное мероприятие!

    Небогатый люд после церковных служб спешил на ледяные горки, в балаганы, на ярмарки. Над ними сияли с небес алмазные звёзды, обещая непременное счастье.
 
      Ярче небесных, ослепляя роскошью, на весёлых балах в  Дворянском собрании, у  Люцероде и Энгельгардта, у  Барятинских, Воронцовых-Дашковых, на маскараде в Зимнем дворце сияло великолепие орденов, позументов, бриллиантов  императорской челяди, счастливых баловней фортуны.   

       28 декабря после болезни в свете появился Дантес. Алчным любопытством зажглись черные глазки Софи Карамзиной: бегают от одного лица к другому, всё-о-о примечают. Ах, как божественно красив страдающий  Жорж! Любуется им Софи, восхищается.

    В отличие от него, Пушкин ей глубоко  антипатичен.   Развлекающаяся компания смотрит на него и видит, словно в кривом зеркале, искажённый  буйной фантазией облик:

       "Мрачный, как ночь, нахмуренный, как Юпитер во гневе, Пушкин прерывал свое угрюмое и стеснительное молчание лишь редкими, короткими, ироническими, отрывистыми словами и время от времени демоническим смехом. И это было ужасно смешно". 

      Им ужасно смешно?! Увы, да! Толпа хихикает, обсуждая взгляды, жесты – замечая даже  то, чего на самом деле не было и не могло быть.

      Беспардонная Софи препарирует  поведение Наташи, не желая понять,  перевирает  смысл увиденного:

        «…Натали ведёт себя не очень прямодушно: в присутствии мужа делает вид, что не кланяется с Дантесом и даже не смотрит на него, а когда мужа нет, опять принимается за прежнее кокетство потупленными глазами, нервным замешательством в разговоре,  а Дантес  снова, стоя против нее, устремляет к ней долгие взгляды и, кажется, совсем забывает о своей невесте, которая меняется в лице и мучается ревностью...    Словом, это какая-то непрестанная комедия…»

       Комедия?!!! Как же предвзято, несправедливо, странно и, по сути, страшно ваше мнение, Софи!

      Попробуем разобраться. Мысленно встаю рядом с вами, любуюсь вашим жемчужным ожерельем, кружевным  декольте, изящным током со страусовым пером на голове. Перо дрожит и при каждом движении колеблется, будто мистический индикатор ваших бурных чувств.

     Что же мы видим? Натали при муже не кланяется Дантесу – и правильно делает! А без мужа неужели кланяется?! Вы об этом умалчиваете.

     Без мужа она не смотрит на наглеца, а при муже опускает глаза – разве это не одно и то же? Но вы почему-то считаете эту деталь кокетством… Странно.

       Дантес застыл перед Натали, гипнотизируя её пристальным взглядом. И что же ей, по-вашему,  делать? Дать пощёчину? Гордо удалиться? Но он непременно последует за ней, и…  Катя может подумать… Нет-нет, нельзя его ни оскорбить, ни приструнить – ради Кати, чтобы не расстроить свадьбу!

    Естественно, Наталья Николаевна нервничает,  но выход находит: просто опускает глаза, и это нисколько не «кокетство», но самое верное решение.  Где же тут комедия, дорогая Софи? Над чем вы решили посмеяться? Эх!

      А почему бы вам не пожалеть  Екатерину Гончарову, ведь воспетый вами Жорж буквально над нею издевается, растоптав её гордость и стирая в пыль девичье самолюбие! Катрин  «мучается ревностью», но о жалости к ней у вас ни слова. Напротив, вы жалеете Жоржа. Где же ваша справедливость?!      
                ***

        Свой последний новый год Александр встречал у Вяземских. Вера Фёдоровна ограничилась в воспоминаниях лишь краткой фразой:

    "В качестве жениха Геккерн явился с невестою. Отказывать ему от дома уже не было повода. Пушкин с женою был тут же, и француз продолжал быть возле нее».

     Продолжал быть и смотреть на Натали всё так же пристально, навязчиво, напоказ всем зрителям. Его невеста сжимала губы и раздувала ноздри, улыбаясь через силу так же напоказ, и рассказывала всем, как братья любят её и что они приедут на свадьбу непременно.
   
    Софи подошла  к Наташе, взяв под руку, уединилась с ней в стороне от всех, присев на  изящное канапе. Расспросив вначале о здоровье детей, перешла на животрепещущие темы:

   – Дорогая моя, Пушкин сказал, что на свадьбе вашей сестры вы не будете,  и принимать её у себя тоже не будете. Неужели это правда?

     Наташа пожимает плечами:

   – Я не знаю, Софи, я ничего не знаю! –  в голосе молодой женщины растерянность. – Время ещё есть, может, что-то изменится. Но Господи! Я молю Создателя, чтобы свадьба эта наконец-то свершилась!

       Софи упряма и самонадеянна, ей кажется, что она может управлять событиями, поэтому  так жестки  её фельдмаршальские ноты:

   – Заставьте его отказаться от этого нелепого решения, ведь оно приведёт в движение все языки города.

      Тихий безнадежный вздох в ответ:

   – Они уже давно в движении! И разве возможно заставить их замолчать?
   
      Увы, в свете всё сильнее бурлит управляемое невидимой властной рукой броуновское движение слухов и сплетен. Чёрное вороньё даже в святые  Рождественские дни злобно каркает, смакуя чудовищное  в своей двусмысленности сплетнословие.

       Софи всё-таки не утерпела  от восторженного хвастовства:

     –  Мы были у Дантеса. Мои братья, и особенно Вольдемар (очень чувствительный к роскоши), ослеплены изяществом их квартиры, богатством серебра и той совершенно особой заботливостью, с которой убраны комнаты, предназначенные для Катрин…

     – Я рада за сестру, – тихо роняет Наташа,  не поднимая глаз.

   – Но ведь ваш муж продолжает вести себя самым глупым и нелепым образом… Надо было видеть, с какой готовностью, с каким жаром он рассказывал моей сестре Катрин обо всех темных и наполовину воображаемых подробностях этой таинственной истории!  Аки тигр дикий!

    Наташа почти не слышит восклицаний собеседницы. Она не отрывает глаз от невысокой, стройной фигуры Александра, застывшего в одиночестве у окна.  Софи, сама не желая, угадала: сколько в нём гибкой грации хозяина джунглей, с которым она его сравнила! Издревле тигр — символ силы, отваги, ума. Необыкновенно пластичен, наполнен внутренней  живой энергией.

        Разве можно сравнить его облик с надменно холодным лицом  Дантеса, а внимательный, тёплый взгляд поэта с ледяным прищуром безжалостного хищника?

     Ни у кого, кроме её мужа, нет  таких одухотворённых голубых глаз, выразительно выпуклых  губ и, словно жемчуг, белых зубов, сверкающих, когда он смеётся….

   Уколола сердечная боль беспокойства за любимого. Оставив Софи в недоумении, подходит к Александру. Так же молча смотрит в заоконную тьму. Воздушная пена кружевных оборок  едва касается его плеча, сквозь них он чувствует её тепло, нежная улыбка озаряет лицо, и, предвосхищая  вопрос,  губы произносят из «Медного всадника» едва слышно:

О чём же думал он? О том,
Что был он беден, что трудом
Он должен был себе доставить
И независимость и честь…

     За их спинами звенели бокалы, шумели беззаботно весёлые голоса, звучали тосты. Им вдвоём не нужен был никто. Незаметно выскользнув, ушли тихо, по-английски, не прощаясь…
                ***

   Иллюстрация: картина Б.В. Щербакова «Пушкин» находится в Сочинском художественном музее.

            Продолжение: глава 62 «Смертельный январь»