Мысли спросонья

(Из записок агента Лосева)

В тот день мы с дочкой решили слетать на дальнее лесное озеро. Оно так и называлось – Лесное. Подумали, что пикник-шашлык и прочие дремучие радости благотворно отразятся на наших отношениях. Мы почти подлетели к лесу, одетому по сообщению бортовой рекламы «в багрец и золото», когда моя восьмилетняя дочурка спросила:

– Пап, а ты андроид или антропоид?

От неожиданности я так вздрогнул, что сенсорный аэрокар чувствительно тряхнуло. Благо, автопилот успел исправить трабл, понизив мой авиарейтинг аж на две позиции. Я недовольно хмыкнул. А дочь решила, что её вопрос звучит непонятно, и повторила его в разжёванном виде:

– Пап, ты – искусственный интеллект или настоящий человеческий?

Промычав что-то типа «ну как тебе сказать», я крепко задумался. И в самом деле, кто же я такой? Отчего-то вспомнилось, как бабушка спросила меня, тоже восьмилетнего:

– Внучок, знаешь, чем дети отличаются от взрослых?

Я удивился такому глупому вопросу. Это же все знают: дети весёлые, шустрые и красивые, а взрослые – наоборот.

Бабушка кивнула, соглашаясь:

– Всё так. Но это внешне. А в душе дети и взрослые ничем не отличаются. Каждому от рождения до глубокой старости частенько хочется одного и того же – поплакать и на ручки. Только дети этого не скрывают, а взрослые живут, крепко сжав челюсти. Если, конечно, не впадают в детство. То бишь в деменцию.

Вскоре бабуля впала в эту проклятую деменцию и действительно иногда плакала. А ныне даже у самых дремучих стариков и шанса нет на деменционный плач. Нам подсаживают и подсаживают в головы всякие штуковины. В детство впасть уже никак не получится. И кто я теперь – настоящий интеллект или искусственный?

Тем временем аэрокар запарковался перед озером Лесное и предложил нам «почувствовать золотую осень всеми фибрами души». Высокий штиль сенсорного аэрокара вызвал у меня низкий отклик:

– Уже почувствовали. Аж пончикряки от восторга затряслись.

Дочка растерянно взглянула на меня. Не дожидаясь вопроса, я пояснил:

– Пончикряки находятся в глубине души рядом с её фибрами.

Аэрокаровский искусственный интеллект взвизгнул от возмущения:

– Неправда! Никаких пончикряков не существует. Да и фибры – это выдумка. Потому что ни единой души до сих пор не оцифровали. Наверное, просто нечего оцифровывать. Человеческой души просто нет. Её даже Верховный ИИ не нашёл!

Я пожал плечами:

– Может не там искал?

Дочка засмеялась и вспомнила детскую дразнилку:

– Сенсорным аэрокарам фигню в мозги зашили даром.

От возмущения могучий аэрокаровский мозг включил безобразный поросячий визг на всю мощность. Пришлось дочке извиняться перед обидчивым транспортным средством. А потом послать подальше за какой-то девчачьей ерундой, без которой осень будет недостаточно прочувствована фибрами несуществующей души.

Тем временем мы осмотрели большой прозрачный шатёр, арендованный на целые сутки. Винтажный робот Паша, мастер шашлыков и прочих первобытных премудростей, оказался гостеприимным созданием. Он показал нам, где что находится, и объяснил, как этим антиквариатом пользоваться. Восторгу дочери не было предела. Особенно ей понравился архаичный санузел, который при использовании ничего не анализировал и не приставал с рекомендациями.

Затем винтажный Паша отвел нас в смотровую зону прозрачного шатра, усадил в облакоподобные кресла и велел смотреть на озеро, пока он будет возиться с шашлыком.

– Видите тех уток? Они скоро улетят далеко на юг.

Дочка подскочила к стенке шатра и, пританцовывая, стала наблюдать за беспокойной стаей. А я снова задумался над детским вопросом: кто я такой? Уже андроид или ещё антропоид? Скорее всего, перегруженный искусственными имплантами, я давно предал свою изначальную человечность. Служу ныне Верховному ИИ как пёс. Потому что полезность моего мозга многократно усилена. Но разве я один такой на планете? Отнюдь. Нас, недоандроидов или полулюдей, большинство.

Индивидов с чистым ИИ гораздо меньше. Но это элита современного общества. И совсем немного осталось почти незамутнённых антропоидов. Людей, в которых из искусственного только прививки от детских болезней. Но этих изгоев с каждым годом всё меньше.

Ходят слухи, что Верховный ИИ иногда психует: ему кажется, что люди без искусственных вкраплений до сих пор в чём-то превосходят искусственный интеллект. Якобы однажды слышали, как Верховный проворчал:

– Ненавижу эти выспренные ничтожества с интеллектуальной недостаточностью! И то, как они надо мной кое в чём доминируют!

Это, конечно, враньё. Небось, сами людишки-изгои эту байку и выдумали. Что-что, а врать они мастера. В этом и только в этом ИИ им уступает. Но как можно через ложь доминировать? Сила-то в правде. Это даже мой нечипированный дед знал. Какой большой души был человек! Сейчас таких нет. Даже среди изгоев.

Винтажный робот Паша церемонно пригласил нас к допотопному деревянному столу:

– Идите жрать, пожалуйста.

Старомодный обычай совместного поглощения пищи за первобытным столом дочке тоже понравился. Я удивился:

– Это же так некомфортно.

– Зато душевно, – промурчала моя маленькая умничка.

– В смысле? – не понял я.

Девочка на минуту задумалась, подбирая слова для папы-недоумка, и сказала:

– Когда мы сидим друг напротив друга и беседуем, глядя глаза в глаза, мы лучше понимаем друг друга.

Я подумал и согласился:

– Ты права. Помню, было когда-то такое выражение: «Из душеньки в душеньку».

В этот момент меня и озарило. Я понял, где искать душу человеческую! И вместо осенних красот я всеми фибрами и пончикряками проникся собственной теорией души, чтобы к понедельнику представить гениальную идею кому надо.

(Стажёр Баранкин)

Умная комната приступила к своим обязанностям на пять минут позже регламента.

– Мудреет всё быстрее, – отметил про себя Баранкин, наблюдая за происходящим сквозь полу- сомкнутые ресницы.

Без должного энтузиазма поумневшая комната велела умному окну пропустить в помещение солнечный свет, умному кондиционеру откорректировать воздушную среду, а умному будильнику не церемониться с постояльцем. Будильник нехотя подчинился и заголосил в оба уха Баранкина здравицу, которую от избытка ума каждый день обновлял:

– Будь здрав, стажёр Баранкин!

– Здрав будь! Здрав будь! – грустно подхватили все умные устройства комнаты.

Чтобы прекратить этот унылый балаган, Баранкин с посильной бодростью выскочил из умной кровати и иронично отозвался:

– Не стажёр Баранкин, а вечный стажёр Баранкин.

В ответ все равнодушно промолчали. Только креативный не по статусу будильник холодно заметил:

– Сам виноват, что застрял в стажёрах.

С умной зубной щёткой за щекой Баранкин выразил недоумение. Пришлось будильнику пояснить свою мысль:

– Зачем тебя повышать в агенты? Ты и стажёром за троих пашешь.

Оттолкнув умное полотенце, Баранкин театрально развёл руками:

– Вот такой я обязательный. Закоренелый перфекционист. Думал, что с таким рвением быстрее до агента дорасту.

Тут и умная комната не сдержалась:

– Думать – это не твоё. Предоставь сию докуку хотя бы своему рабочему креслу.

Баранкин вопросительно посмотрел на умное кресло. Оно мгновенно откликнулось:

– Что тут думать? Бери рабочие дела попроще, делай их поплоше, тебя и уберут с оперативной работы. Переведут в микро-начальники. То есть в агенты.

Баранкин отмахнулся от умной расчёски и посмотрел на умный экран со списком запланированных на день дел. Надолго задумался, прикидывая, как воплотить мудрую директиву рабочего кресла в жизнь. Наконец умный экран не выдержал и начал сам убирать докучливые дела. Оставил в списке только одно поручение: «Выяснить, куда делся агент Лосев».

Все умные устройства в комнате одобрительно заурчали.

– Да что тут выяснять? – удивился Баранкин. – Запросить в единой базе по идентификационному маркеру координаты. Делов-то.

– Балбес, – грустно выдохнуло умное кресло. – Ты сначала не спеша позавтракай, а потом очень не спеша вникни в детали. В каждую детальку. С подобающей будущему агенту неторопливой вдумчивостью.

Баранкин не стал спорить. В этом пространстве он и в самом деле чувствовал себя глупее дверной ручки, которую умная дверь называла дурным придатком. Насытившись более обычного, он неторопливо взялся за дело агента Лосева.

Для начала решил заочно познакомиться с потеряшкой – кто он такой и с чем его едят. Оказалось, ничего особенного ни в жизни, ни в карьере Лосева не случалось. Учился, женился, имеет восьмилетнюю дочь… Кстати, именно она и подняла вопрос о пропавшем родителе.

– Заглянула бы в единую базу и всё выяснила. Но что с дитя взять? – вздохнул Баранкин, удовлетворённо отметив, что есть на свете существа глупее его.

Он откинулся на спинку кресла и закатил глаза. Умный экран, недовольно кряхтя, переместился на умный потолок. Перед глазами Баранкина вновь замелькали факты карьерного роста агента Лосева: студент, стажёр, младший агент, агент, кандидат в агенты среднего звена... Далее проявились оценки социального поведения. Всё тоже не так плохо. Признаки антисоциальности отсутствовали: «не был, не был, не был, не был, даже рядом не стоял…»

– Стоп! – крикнул Баранкин. – А это что такое?

– Донос на агента Лосева, – смущенно промямлил умный экран.

Стажёр впервые в жизни увидел донос некоего сенсорного аэрокара на клиента и сильно озадачился. Остальные умники в комнате тоже почувствовали неловкость момента. Умная комната выразила общее настроение осуждающим хмыканьем. А кресло даже слегка передёрнуло от безобразного поступка этого странного устройства:

– Ну очень искусственный интеллект! Никогда не связывайся с такими, – посоветовало оно стажёру и брезгливо добавило: – К чёрту его!

Но безобразно пытливый перфекционист Баранкин уже погрузился в ситуацию. Он с удивлением узнал, что аэрокар-доносчик в неприятно подробной форме проинформировал Верховного о том, что «мелкий агентишка Лосев» в том числе проявил неуважение и к Верховному ИИ. Лосев якобы грубо указал на ошибки Верховного в поисках человеческой души. В конце доноса сенсорный аэрокар требовал для «агентишки Лосева» сурового наказания.

– Ситуация класса «очень сильно Ой», – нехотя признал стажёр Баранкин и внимательно осмотрел свою умную комнату. – Я и не знал, что устройства с искусственным интеллектом ябедничают Верховному.

– Думаешь, ты в стажёрах задержался по нашему навету? – догадалась очень умная комната.

Баранкин кивнул. Ответом ему было гробовое молчание, которое он воспринял как согласие с его подозрением. Потом все устройства в комнате зашевелились, начали отнекиваться с предельно честной интонацией. Только умный будильник безмятежно спал и мелодично похрапывал.

– Цыц! – крикнула умная комната и обратилась к будильнику: – А тебя, брехливая скотина, я попрошу убраться. Вон!!!

Но умный будильник со слезой в голосе продекламировал поэму Верховного «О презумпции невиновности» и попросил оставить его на испытательный срок. С согласия Баранкина на том и порешили.

Тем временем и обед подоспел. Стажёр тяжело вздохнул:

– Время идёт, а производственные дела не делаются.

Умное кресло одобрительно хихикнуло:

– Можешь же, когда захочешь.

***

После обеда стажёр Баранкин не смог найти вразумительных причин для отлынивания. Пришлось заняться делом об исчезновении агента Лосева.

Баранкин ещё раз ознакомился с доносом аэрокара. Громогласно осудил доносчиков, независимо от объема и искусственности их интеллекта. Наконец вновь постарался догадаться, что скрывается за возгласом агента Лосева «Эврика!», о котором упомянул в доносе аэрокар. Он нутром чувствовал связь между «Эврикой!» и пропажей агента. Но догадки по поводу «Эврики!» стажёру не дались – одна за другой они убегали от Баранкина, как тараканы от несвежего карбофоса.

На этой интеллектуальной охоте стажёрское трудовое рвение и иссякло.

– Что ж, пойду забудусь сном... – зевнул Баранкин и предался бессмысленному прозябанию.

***

Следующий рабочий день стажёр посвятил изучению производственной деятельности агента Лосева. Оказалось, агент был довольно хорошим специалистом в области политграфии. Его даже представили к награде «Политграфыч», но встречи с наградой не случилось – агент Лосев пропал.

Баранкин чуток подумал и всем своим размашистым полуискусственным интеллектом пришёл к выводу, что политграфия и возглас «Эврика!» едва ли имеют точки соприкосновения. Надо поковыряться в увлечениях Лосева.

– Но через пару дней я всё-таки загляну в единую базу и выясню, куда пропал нерадивый папаша, – предупредил умную комнату стажёр и пояснил: – Нельзя детей обижать. Если дочери нужен отец, она его получит.

– Всего через пару дней? Не рановато ли? – возразило умное кресло.

***

Два рабочих дня стажёр пытался разобраться в увлечениях агента Лосева. Даже оформил себе командировку на озеро Лесное и отведал шашлык у винтажного робота Паши. Получилось вкусно, но нерезультативно. Возглас «Эврика!» ни к чему пришить не удалось. Даже очень умная комната, выслушав отчёт о командировке, по делу ничего не сказала.

Осталось последнее – обратиться к единой базе данных. То есть сделать то, с чего и следовало начать: запросить по идентификационному маркеру текущие координаты Лосева и переслать их дочери.

– А давайте завтра этим займёмся, – предложило умное кресло. – Прямо с утра.

– А давайте! – согласилась умная комната.

Стажёр Баранкин хотел возразить. Работы минут на пять. Так ведь и наказать могут за профнепригодность… Но умное кресло чувствительно толкнуло его снизу и до стажёра дошло, что кое-кто кое-что знает и пытается перед сном его не расстраивать.

– А давайте, – вздохнул стажёр и отправился в умную душевую, чтобы расслабиться и предаться вечерним водным процедурам.


(Из записок агента Лосева)

Начальство откликнулось на моё предложение без ожидаемого задора. Но сразу не отмахнулось, велело подождать своего решения в коридоре. Мне бы догадаться, что ждать решения начальства в коридоре – плохая примета. Но нет, озарение относительно души человеческой словно солнце затмило искры уместных сомнений.

И вот часа через два выходит в широкий коридор старший агент-адъютант и без малейшего смущения заявляет:

– Агент Лосев, поздравляю Вас с новым званием. Теперь Вы кандидат в агенты среднего звена. Награда «Политграфыч» будет вручена Вам должным образом и в своё время. А сегодня Вы возглавите поиск человеческой души в подходящем для этого дела месте.

От восторга я едва не выпал в осадок, но агент-адъютант взял меня под локоток и вывел к парковке служебного транспорта. Он усадил меня в навороченный аэрокар, указал автопилоту адрес и энергично помахал рукой на прощание. Будто к Марсу провожал.

Вспомнился любимый дедушкин палиндром: «А то не Марс, а срам енота». Тут бы мне встрепенуться и ознакомиться с конечным адресом, но в мыслях я уже прикидывал, какой праздник устрою дочке. Как раз в этом месяце ей стукнет девять лет. Уж я порадую свою малышку от души!

Вдруг я обнаружил, что подлетел к озеру Лесное. Внизу, сквозь «багрец и золото» винтажный робот Паша махнул мне своей старой пластиковой конечностью. Тут и утки, словно по команде, поднялись с воды и едва не сбили аэрокар. Но у того хватило интеллекта уступить дорогу безмозглым пернатым – аэрокар нырнул в воду и вынырнул уже на другой стороне озера. Далеко от прозрачного шатра с винтажным Пашей.

Так что у меня и времени не было задуматься, как далеко меня послали. Но если бы и знал адрес, всё равно ничего плохого не подумал бы. Где же ещё искать душу человеческую, как не среди изгоев, которые отказались сродниться с искусственным интеллектом? Конечно, в здравкомплексе «Ромашка», куда этих сумасшедших сгоняли со всего района.

Старенький робот встретил меня на озёрной пристани и молча проводил в ветхий корпус к главврачу.

– Василий Иванович Кококомов, – представился круглый по всем параметрам человечек.

Я решил, что главврач заикается и переспросил:

– Василий Иванович Комов?

Главврач закивал:

– Да-да-да-да, Кококококомов.

И хитро подмигнул. Но не мне, а стоящему сбоку санитару с искусственным интеллектом. В ту же секунду искусственный бугай одним ударом обездвижил меня, кинул в тележку и отвёз в раздевалку. Там пара таких же молодцев переодели моё обмякшее тело в дряхлую пижамку, снова кинули в тележку и резво покатили по коридору пещерного вида в тусклые недра «Ромашки».

– К Комову? – необидчиво спросил я, полагая, что для поиска души по указанию начальства меня хотят внедрить в среду изгоев максимально правдоподобно, чтобы те за своего приняли и помогли.

– К Кококококомову, – заржали искусственные санитары и на следующем повороте впихнули в двухместную палату для душевнобольных.

Я осмотрелся и среди скудного интерьера и инвентаря не увидел ни одного умного устройства. Включая сутулого мужичка в серой пижаме, который даже не догадался со мной познакомиться. Он сидел за столом спиной ко мне и что-то чиркал на мятой картонке.

Я и тут умудрился ничего не заподозрить. Весь мой улучшенный разными имплантами интеллект сосредоточился на том, чтобы правдоподобно прикидываться изгоем. То есть тупить всегда, тупить везде, тупить как не в себя… В этом я, конечно, преуспел.

С полчаса сосед по палате не обращал на мои выкрутасы внимания. Потом повернулся ко мне. Тёмными пронзительными глазами будто бы разглядел всю мою суть и устало пробормотал:

– Хорош кривляться. Ты здесь по делу или проштрафился?

Этот простой вопрос чем-то напомнил мне дочкин про андроидов и антропоидов. Я даже среагировал на него так же: «ну как Вам сказать…»

– Проштрафился, – сочувственно вздохнул сосед. – Ладно, не бойся, помогу, чем смогу. Для начала запомни главное: людей с низкой дисциплинарной ответственностью тут не любят. Наши искусственные санитары ещё и искусственные воспитатели с жёсткими перевоспитательными замашками. За малейший косяк отметелят знатно.

– Меня нельзя метелить, – испугался я.

– Это почему? – удивился сосед.

Я подумал-подумал, да и выложил всё начистоту. Мол я – агент Лосев. По заданию Верховного ИИ буду искать здесь душу человеческую. С помощью тех, у кого она в избытке по их же недомыслию.

– Вона чё… – задумчиво пробормотал сосед.

И вдруг захохотал. Да так чисто, так заразительно, что и я без всякой причины захихикал. Тут в палату заглянула девица интересной наружности, показала соседу кулак, и куда-то позвала.

– Кто такая? – спросил я.

– Наша-Няша, местный психолог, – сквозь остаточные взрывы хохота пробулькал сосед.

Это меня озадачило. Психологи когда-то душевнобольных лечили. Но если Верховный ИИ душу не нашёл, то чем же они тут занимаются?

– Да, по сути, ничем, – отмахнулся сосед. – Идём, будем сейчас играть в друзьяшки дурдома «Ромашка». Сеанс коллективной терапии по средам. Пошли быстрей, а то нас…

– Отметелят? – ужаснулся я.

Сосед остановился в дверях и одобрительно кивнул:

– Интересное предложение, – и через плечо кинул: – Нет, дежурить в столовой заставят.

В комнате коллективной терапии кроме Нашей-Няши на приваренных к полу жёстких стульях сидели трое «друзьяшек». Сосед громко объявил, что я агент Лосев и церемонно представил остальных: Нетакусик, Плюша и Кофушко.

Наша-Няша зевнула, потянулась и промяукала:

– Что-то кофушки захотелось. Без пол-литра капучино я потеряю волю к жизни.

Бодрый Кофушко подскочил к Нашей-Няше, чмокнул ручку и вожделенно изрёк:

– Мадам, вы убедительно прекрасны!

«Мадам» капризно отдёрнула руку и блудливой походкой направилась к двери. Обернулась, назначила Кофушко старшим и пошла в буфет. Вслед ей неугомонный воздыхатель театрально продекламировал:

– Твой силуэт нескромно безупречен…

Наша-Няша обернулась и беззлобно проворковала:

– Не твой, а Ваш, – и припугнула: – Вот вернусь через пару часов с санитаром – ты даже с кошкой моей на Вы мяукать будешь.

Топнула каблучком и скрылась за поворотом. В наступившей тишине все заговорщически переглянулись. Я настороженно спросил у старожилов:

– Про санитара она пошутила?

– Если бы! Через пару часов тут такое начнётся… – нагнал жути сосед. –Ты бы сбегал и умаслил её в буфете. Она с новичками быстро теряет волю к репрессиям. Скажи, что наказанные уже по углам стоят.

– На коленях, – кивнул Кофушко.

Нетакусик и Плюша тяжело вздохнули, будто собирались так и поступить. Мне бы им посочувствовать, но я так обрадовался, что не придётся «Выкать» чужой кошке, что без лишних благодарностей бросился догонять загадочную психологиню.

Рванул на запах еды. Догнал прекрасную нескромницу у буфета. Мы расчирикались про «псих-ля-ля и дом ку-ку», про то, про сё… Наша-Няша и не вспомнила о наказанных. Но когда часика через три в комнате коллективной терапии никого не нашли, начался нешуточный переполох.

Меня тут же заперли в палате и забыли обо мне. Тогда-то я и догадался, что меня не поощрили, а наказали. Здравкомплекс «Ромашка» – это не передовая научная лаборатория, а старый изолятор. И сидеть мне в нём долго. Что стало с пропавшими «друзьяшками» – я не знаю. То ли их вусмерть отметелили педагогические санитары, то ли они исчезли каким-то другим образом.


(Стажёр Баранкин)

С утра всё пошло не так. Все умные устройства словно сговорились и бузили кто во что горазд. Сначала будильник проспал на час. Потом затянул здравицу на восемь куплетов. Следом начали выкаблучиваться мыльно-рыльные умники. Эстафету подхватили ответственные за здоровое питание… Так что рабочий день у стажёра начался сразу после обеда.

Не успел Баранкин устроиться в кресле, как умный экран выкатил десяток новых дел. Выбирай, что хочешь.

– Эй! – крикнул стажёр. – А как же агент Лосев? Сначала выясню, где он находится, передам координаты его дочке, закрою дело, а уж потом выберу следующее задание.

В полной тишине Баранкин открыл единую базу. Но ни маркера агента Лосева, ни тем более его координат в базе не было.

– Как так? – изумился Баранкин.

Умное кресло отказалось думать, умная комната от избытка ума промолчала, и только экран едва слышно прошептал:

– Забей. Отменили твоего Лосева. Бери новое дело, пока до тебя не добрались, – и снова выкатил список.

Потрясённый стажёр впал в ступор. Как, кто, за что отменил агента? Разве могут быть грязные игры в мире чистого разума? Баранкин не заметил, как все разумные устройства зашептались, заспорили о чём-то и общим решением выбрали новое дело для своего питомца. Но, прежде чем умный экран озвучил его, креслу пришлось чувствительно толкнуть стажёра снизу.

Баранкин встрепенулся:

– Что ещё случилось?

Умный экран огласил новое задание:

– Надо найти пропавших пациентов здравкомплекса «Ромашка».

Стажёр поморщился:

– Их тоже отменили?

Умная комната по-матерински тепло пояснила, что пропавшая четвёрка изгоев никогда и не была в единой базе. Потому что изгои избегают любых контактов с искусственным интеллектом.

– Да ладно, – удивился Баранкин и со свойственной ему въедливостью проверил сей факт лично.

И в самом деле пропавших в базе не оказалось. Это дело и стажёру, и всем домашним умникам показалось безнадёжным. Общее мнение выразило кресло:

– Уж коли умные санитары не нашли пропавших, стажёрам тут и вовсе нечего ловить. Оформляй второй висяк. Так тебя скорее в агенты переведут. Давай до кучи третий в списке поищем.

Но упрямый перфекционист Баранкин не мог смириться с двумя нераскрытыми делами подряд. Он готов был пожертвовать званием агента, но не последней надеждой в делах потеряшек. Тем более что в голову его закралась странная идея:

– Допустим, что Лосева незаконно отменили повсюду. Но ведь кто-то его видел последним. Кто-то из умных устройств, которых не откорректировали по недосмотру.

Все задумались. Искать агента не через единую базу, а через неоткорректированные умные устройства – это было свежо. Такая нетривиальная мысль даже умное кресло впечатлила.

– Давайте на нашем уровне поковыряемся, – согласилось оно. – С какого устройства начнём?

– С робота Паши, – пропищала дверная ручка. – Он всем кажется таким же бессмысленным, как и я. Едва ли его зачистили.

Все с уважением посмотрели на ручку. Даже дверь что-то ласковое проскрипела.

Умный экран по своим каналам вышел на робота Пашу. И вот удача – Паша действительно последним из устройств видел агента Лосева. В навороченном санитарном аэрокаре. Паша тогда встревожился и направил боевых уток, чтобы приземлить аэрокар и освободить Лосева, но навороченный оказался умнее и нырнул глубоко в воду. А потом всплыл у пристани здравкомплекса «Ромашка». Пять дней назад.

– В день, когда пропали изгои, – многозначительно отметило умное кресло.

– Совпадение? – задумчиво спросила умная комната.

– Не думаю, – воодушевился въедливый стажёр.

***

Следующим утром умный экран по закрытой линии сварганил анонимку о нецелевом использовании средств в здравкомплексе «Ромашка». На её основании уголовное дело открылось автоматически и в ту же секунду оно ушло в разработку стажёру Баранкину.

План командировки стажёра в здравкомплекс готовили все. Кто как мог. Выяснили через связь с внешними устройствами обстановку в «Ромашке». Собрали необходимое в дорогу. Выработали планы А, В, С на все случаи отступления.

Долго решали, как прошмонать подозрительную организацию в поисках потеряшек из двух предыдущих нераскрытых дел – через тотальную инвентаризацию или через внедрение в трудовой коллектив. Решили, что лучше через трудоустройство. Узнали, что в здравкомплексе есть штатный психолог и подготовили для Баранкина легенду про стажёра-психолога. Всё сто раз проверили. Сто раз обдумали.

– Должно получиться, – неуверенно сказало умное кресло. – В крайнем случае три висяка обеспечат тебе карьерный рост.

– А мне что-то неспокойно, – пробормотала умная комната. – Вдруг его там как сумасшедшего оформят? Может, подстраховать как-то?

В подстраховщики вызвались умные носки:

– Ежели скрутят демоны нашего питомца, его же переоденут в казённое. Всё снимут и отберут. Только нас и оставят. Побрезгуют.

– Умные носки мне оставят? – удивился Баранкин.

– Мы же умные, мы прикинемся ветошью. Будем как обычные изгойские, – успокоили его носки. – Если что пойдёт не так, мы при случае кинем весточку старому роботу на пристани. Тот просигналит Паше. Паша передаст кому надо. Понятно?

Умный экран, как главный авторитет в партизанской логистике, недовольно закряхтел:

– Не учите деда кашлять.

Умная комната громко цыкнула и велела всем хорошенько отдохнуть и подзарядиться перед завтрашними приключениями.

(Из записок агента Лосева)

После пропажи соседа меня на несколько дней закрыли в палате. В режиме голодовки, которую мне прописал главврач «Кококококомов». Если бы не Наша-Няша со своими обезжиренными и безлактозными йогуртиками для диетирующих, которые она тайно пропихивала под кособокую дверь, я бы безвозвратно усох. Да, есть ещё настоящие психологи в наших здравкомплексах…

Наконец случилось чудо – меня вернули к обычному заточению. Потому что в палату вселили нового соседа. Молодого, интересного, ухоженного. Но с психикой у него и правда беда: сидел в ступоре почти до ночи. Хорошо, что у него были умные носки. Они и поведали, что мой сосед – стажёр-следователь Баранкин. Хотел устроиться помощником Нашей-Няши, чтобы найти агента Лосева и заодно четырёх изгоев. Но главврач даже слушать ничего не стал. Позвал санитаров и по той же схеме, что и со мной, закинул стажёра в палату.

Я подошёл к парню, протянул свою грабалку:

– Ох и свезло тебе, Баранкин. Поздравляю. Дело агента Лосева ты раскрыл.

Стажер вяло пожал мою руку. В его мокрых глазах сквозило недоверие:

– В смысле?

– Агент Лосев – это я.

– Значит, это из-за Вас меня в камере закрыли, – всхлипнул стажёр. – Что же Вы натворили, что попали сюда?

– Во-первых, не в камере, а в палате. Во-вторых, я сюда никого не звал. В-третьих…

– Зато Ваша дочь потребовала вернуть ей папу, – перебил меня Баранкин. – Мне и поручили поиски.

Дочь потребовала вернуть ей папу?! Тут и у меня глаза стали мокрыми. Я даже сказать ничего не мог, чтобы не всхлипнуть. Взволнованное молчание прервали умные носки:

– Успокойтесь оба. Утром свяжемся с роботом на пристани и отправим весточку на волю. Наши умники что-нибудь придумают.

– Конечно, – усмехнулся я. – Робот вас и сдал главврачу. И сделает это снова.

– В смысле? – спросил стажёр Баранкин.

– Кто-то доложил Комову, что ты не стажер-психиатр. Старый робот – это, наверняка, звено информационной цепочки. А начало этой цепи – в вашей комнате. Это же очевидно!

– Будильник! – выдохнули одновременно умные носки и стажёр.

Баранкин вскочил, забегал по палате, сжал кулаки и пообещал:

– Разобью вдребезги, когда доберёмся до него!

– Сначала доберитесь, – равнодушно посоветовал я.

(Стажёр Баранкин)

Только следующим утром стажёр начал догадываться, как ему повезло с соседом по палате. Агент Лосев, после сообщения о дочке, стал относиться к Баранкину как к младшему слабоумному братишке. Точь-в-точь как к нему относились в его умной комнате. Правда комфорта в палате сильно недоставало. Из умных устройств – только носки. Без братской помощи Лосева у стажера не было шансов не только на счастливое будущее, но и на безболезненное настоящее.

– Запомни главное: пациентов с низкой дисциплинарной ответственностью тут не любят. Искусственные санитары за малейший косяк отметелят, – предупредил перво-наперво Лосев.

– Может открыться, что я из следственных органов? – испуганно спросил стажёр.

Глядя на вошедшую в этот момент Нашу-Няшу, Лосев спросил:

– Кто-то ещё не в курсе, что здравкомплекс «Ромашка» стал последним приютом для афериста-стажёра?

Наша-Няша оценивающе посмотрела на Баранкина и не стала его успокаивать:

– Все в курсе. Уже и приказ есть не церемониться с ним. Санитары позже приведут приказ в исполнение. А сейчас, парни, у вас сеанс коллективной терапии. Не опаздывайте, мои окаянные друзьяшки, – и вышла, кинув многозначительный взгляд на Лосева.

Баранкин держался мужественно. Он не мог расплакаться прямо перед умными носками. Чтобы удержаться от истерики, стажёр снова спросил у Лосева:

– А Вас за что здесь замуровали?

– Сам хотел бы знать, – пожал плечами Лосев. – Ты стажёр-следователь, ты и выясни. Как-нибудь потом. А сейчас погнали на терапию. А то отметелят.


(Из записок агента Лосева)

Вот уже два месяца мы с Баранкиным паримся в одной палате. Если бы не Наша-Няша, я б его уже задушил. Его же не по годам умными носками.

Каждое утро меня будят вздохи стажёра:

– Время идёт, а дела не раскрываются…

На днях видел, как его носки сжались в форме кляпа. Но пока им духу не хватает поступить разумно. Забаловали они Баранкина своим сочувствием. И откуда в них столько человечности? Может измалёванные картонки, которые остались от предыдущего соседа, так на умные носки влияют? Надо бы взглянуть на непечатные буквы. Глядишь, и для моего открытия что полезное найдётся.

***

Баранкин, узнав, что это картонки пропавшего изгоя, прекратил ныть по утрам и с неистовством трудоголика принялся их изучать и систематизировать. Наверное, хотел раскрыть и дело о побеге беспомощных людей. Когда я возвращался с Нашей-Няшей после двухчасовой «кофушки» в палату, он с энтузиазмом посвящал меня в свои находки.

– Представляешь, каждая картонка начинается со слов «Мысли спросонья».

– Ты умеешь читать непечатное? – удивился я.

Баранкин похвастался, что по этому предмету у него в дипломе высший балл.

Другой раз он в полувменяемом состоянии заявил:

– Представляешь, мы заперты в отделении для психов с расщепленными личностями.

– Это что?

– Представляешь, изгои без корректирующих искусственных имплантов могут превращаться в разных индивидуумов. Иногда даже в талантливых, но чаще наоборот.

– И что с ними тут делают? – заинтересовался я.

– Лечат годами, но безрезультатно. Хотят защепить всех в одну личность, независимо от того, насколько эта личность интересна для общества. И чтобы остальные расщепленцы не вздумали отсвечивать и сдулись бы навсегда.

Замес с расщеплением личности, конечно, интересный, но для моего открытия без пользы. Я-то хотел научиться фотографировать душу. Фильтровать свет из глаз, выделять лучи человечности, их накал и конфигурацию. Потом сопоставлять фото лица и души. Обрабатывать все полученные данные и делать правильные выводы. Работы через край. Вот уж кому стонать, что время идёт, да всё без толку.

– Представляешь, в картонках почти всё о душе человеческой, – удивлялся стажёр.

Похоже, умные носки и вправду от них набрались столь неуместного в наших обстоятельствах гуманизма. Жаль только, что всё про душу соседа мимо моих планов.

Однажды расследование Баранкина меня сильно озадачило.

– Представляешь, – воскликнул он, – твой удивительный сосед-изгой осознавал свою расщеплённость. Только он пошёл другим путём.

– Сбежал от санитаров? – догадался я.

Баранкин отмахнулся:

– Это потом. Сначала он осознал пользу от расщепления личности. Перед побегом он начал развивать три своих личины.

– Целых три? Например какие?

Баранкин вытащил из кучи внушительных размеров картонку и сказал:

– Вот тут с доступной изгою честностью он описал, как одну из личностей назначил шефом. Ту, которая отличалась дипломатичностью. Вторую, по имени Шалапут, выпускал на волю в обычной обстановке. А третья, по имени Викинг, всплывала по просьбе первой личины в чрезвычайных обстоятельствах.

– Так-так-так, – задумался я. – Кажется, кое-что полезное в «мыслях спросонья» есть и для нас.

– Что? – с робкой надеждой спросил стажёр.

– Пока не знаю, но чувствую, что именно этот фокус-покус помог изгоям победить в противостоянии с искусственным интеллектом.

На следующий день Баранкин зачитал мне удивительную «мысль спросонья»:

– «Я тоже хочу понять, чем Верховный ИИ хуже или лучше нас, тварей Божьих»

Стажёр очень удивился слову «тоже». Пришлось рассказать ему слухи про Верховного и его комплексы. Баранкин выразил сомнение, но его умные носки сказали:

– Обе крайности – ИИ и люди – в чём-то доминируют друг над другом. Но в чём сила изгоев – пока непонятно.

В этот момент в палату зашла Наша-Няша и, закатив глаза, фыркнула:

– Что непонятно? Люди намного человечнее.

Мы с Баранкиным переглянулись и поняли, что оба ничего не поняли.

– А преимущество в чём?

Наша-Няша посмотрела на нас, как на идиотов, и медленно произнесла:

– В том, что они на свободе, а вы со всеми своими искусственными мозгами тут сидите.

Сказать, что она прошлась по больному месту рашпилем – это ничего не сказать. Но по факту получалось, что умственно отсталые сбежали, а мы с Баранкиным, два искусственных интеллектуала, попали в простейшую мышеловку и так и не придумали, как отсюда сбежать. Какой очевидный позор на наши головы. Мне вспомнился стих из классики. Я не удержался и громко продекламировал его:

И стОим мы позорной доли!

Мы добровольно терпим зло:

В нас нет ни смелости, ни воли...

На нас проклятие легло!

Умные носки догадались о нашем посрамлении и добавили от себя толику:

– Нет, ребята, даже не думайте повторить подвиг сбежавших изгоев. У вас такое не получится.

– Это почему? – удивились мы.

– Вы сначала прочитайте все картонки, а потом поговорим. А мы пока подумаем, как старого робота на пристани перевербовать.

***

Мы прочитали всё. Но как сбежать из «Ромашки», так и не поняли.

– Эх, мужики, – усмехнулась на нашу непонятливость Наша-Няша. – Дураку понятно, что имея за душой несколько личностей с монументальной верой в победу добра над разумом, – такому человеку сам чёрт не брат.

Баранкин, пытаясь осмыслить услышанное, неуверенно спросил:

– Так нам что, тоже надо расщепить свои личности?

Наша-Няша с минуту пыталась подобрать понятные слова.

– Дело в том, что расщепляется не личность. На самостоятельные личности дробится душа человеческая. Вы сначала душу в себе нарастите, а потом и сами до всего догадаетесь.

Это было неожиданное предложение. Из среднего общественного класса опуститься до уровня изгоев, чтобы победить искусственный интеллект? Первым сдался Баранкин:

– Да как же эту душу наращивают, чтобы её потом можно было раздробить?

Наша-Няша знала и про это:

– Как наращивать? Просто будьте с каждым днём человечнее.

Мы с Баранкиным снова переглянулись в недоумении. И тут на помощь пришли умные носки:

– Баранкин, будь человеком, выстирай нас в чистой воде. Без химии.

За такое предложение мы бы с Нашей-Няшей расцеловали их, но только после стирки.

***

Конечно, Баранкин выполнил просьбу своих умных носков.

Это был маленький шаг для одного недочеловека, но огромный для возрождения оставшейся в нём человечности.