Ирония американской цивилизации

АНТОЛОГИЯ ОЧЕРКОВ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Эта книга озаглавлена неправильно. Ее не следовало называть “
Антология эссе Bookman”. Это не сборник эссе.;
но о набросках, дискуссиях, литературных заметках, о разном
статьи, которые были опубликованы в + The Bookman + за последние два
Я собрал их за последние несколько лет. Оправдываю себя тем, что по большей части они стоят того, чтобы их прочли, и в целом, как мне кажется, отражают
современное литературное течение в Америке.

 Для настоящей антологии эссе пришлось бы включить работы
таких английских писателей, как Честертон, Лукас и Беллок, и таких американских писателей, как Агнес Репплиер, Сэмюэл Кротерс и Гамалиил Брэдфорд.  Возможно, когда-нибудь мне посчастливится подготовить такой сборник; Но на данный момент я попытался в неформальной манере рассказать вам о том, как мыслят те, кто пишет для наших книг и журналов.
Сегодня. Эти прозаические произведения не принадлежат перу представителей какой-либо одной школы или группы писателей. Лично я один из тех, кто считает, что в Соединенных Штатах нет таких школ или групп.
 В любом случае, здесь представлены
различные точки зрения, разные стили письма, разные настроения. Негр рассуждает о положении своей расы среди американских писателей; один театральный критик рассказывает истории об О.
Генри, еще один, воспоминания о Саре Бернар; Хейвуд Браун описывает
чтение великого боксера; Хью Уолпол упрекает непостоянного
Мистер Менкен, и мистер Менкен отвечает. Чарльз Генри Мельцер много лет назад был театральным критиком в Нью-Йорке.
Сейчас эту должность занимает Александр Вулкотт. Оба они представлены здесь. Артур Боствик — известный библиотекарь, Уильям Макфи — судовой инженер, пишущий романы. Уильям Лайон Фелпс — критик, полный энтузиазма и опыта. Бертон Роско — молодой человек с острым языком и свежим взглядом. Здесь они говорят сами за себя. Как видите, я попытался представить
контрасты без предвзятости.

Из англичан здесь представлены только Уильям Макфи и Хью Уолпол.
Оба они настолько тесно связаны с Америкой, что кажутся частью нашей литературной сцены. Макфи уже много лет живет в Нью-Йорке и вот-вот получит американское гражданство. Уолпол в детстве учился в школе в Нью-Йорке, с успехом читал здесь лекции и, на мой взгляд, понимает Соединенные  Штаты и, кажется, любит их больше, чем кто-либо из приезжих английских романистов.

Чтобы понять современные литературные тенденции в Америке, нужно
Геркулесова задача. Чтобы проникнуться сочувствием к таким тенденциям после того, как они были раскрыты, как мне кажется, нужно обладать способностью хамелеона. Однако изучать их увлекательно. Мы, публика, еще так молоды и
впечатлительны, что поворачиваем то вправо, то влево при малейшем дуновении ветра.Следуя по стопам мистера Барнума, наши наставники особенно преуспели в том, чтобы раздувать ветер рекламы. Благодаря этому наши литературные клубы, учебные программы колледжей, литературные журналы и приложения к газетам остаются на плаву.Анализ мнений, высказанных одним и тем же автором в течение года,непременно выявил бы вызывающее смех непостоянство.
 Несмотря на все это, у нас постепенно формируется национальный вкус в
чтении и национальный интерес к культуре.  Я хочу обратить ваше внимание на то,что мои авторы постоянно упоминают Гарольда  Белла Райта как символ американского вкуса.
Я надеюсь, что на следующих страницах вы найдете не слишком тяжелый ключ, который откроет по крайней мере одну дверь в крепости американского общественного мнения. Как и в «Антологии поэзии» издательства Bookman, я надеялся, что
Поначалу вы будете читать бегло, и я буду рад, если вы быстро просмотрите этот том.
Если моя попытка окажется успешной, вы получите неформальное, веселое и в то же время реалистичное представление о современном литературном мире Америки. Когда вы вернетесь к своим любимым произведениям, когда вы, возможно,
заглянете не только в этот сборник, но и в другие, я надеюсь, вы
обнаружите, что американская литература, несмотря на то, что она
формируется, часто бывает грубой и порой невоспитанной, обретает
жизнеспособность в выражении мыслей и взглядов, которую теряет
или уже утратила литература более утонченных стран.
 Дж. Ф. _Нью-Йорк,_ _сентябрь 1923 года_.

 БЛАГОДАРНОСТИ

Редактор хотел бы поблагодарить издателей и авторов следующих томов за разрешение перепечатать некоторые материалы из них:

 +George H. Doran Company+ — за книгу Хейвуда Брауна «Мистер Демпси»
 Пять футов полка” от _Pieces из Hate_; Алина Килмер “на строительство
 ведения” от _Hunting власяницу и других духовных
 Приключения“; ”Сотая поправка" Оливера Херфорда из книги
 "Ни здесь, ни там".

 +Duffield and Company+ — за книгу Джона Эрскина «В центре внимания или слава» из
 «Литературной дисциплины».

 +Century Company+ — за книгу Александра Вулкотта «О. Генри, драматург»
из «Крика и шепота».

 +Harcourt, Brace & Co.+ — за книгу Кеннета Макгоуэна «Религия и театр» из
«Континентального сценического искусства».


 АНТОЛОГИЯ BOOKMAN
 Из ЭССЕ




_хейвуд Браун_


 Крупный, неуклюжий, часто смущающийся, добродушный, но при этом с той странной отрешенностью, которая свойственна тем, кто глубоко погружен в свои мысли, Хейвуд Браун неизменно производит впечатление человека, обладающего
Детская непосредственность. Будь то спортивный журналист, очеркист, театральный или книжный критик, колумнист, эссеист или романист, его работы
отличаются той же свежестью и точностью изложения. Он родился в
Бруклине. Какое-то время учился в Гарвардском университете. Больше всего
он любит бейсбол, хотя увлекается и покером. Мне
больше всего нравится представлять его в его кабинете в нью-йоркской газете «Уорлд»,
примерно за пятнадцать минут до выхода утреннего выпуска, в окружении
бумаг, писем от авторов, собственных заметок и прочего.
плетет паутину из ничего, прислушиваясь к ветру, свистящему в башне Пулитцеровского центра. Его жена — мисс Рут Хейл, писательница и кинокритик. Его сын хорошо известен публике по публикациям отца под псевдонимом «H 3d». Я бывал на футбольных матчах, в театрах, на ужинах и, боже упаси, на чаепитиях с мистером
Брауном. Он всегда проявляет неподдельный интерес к происходящим событиям,
мягко относится ко всем типам людей и не терпит никаких проявлений снобизма.
Вполне естественно, что в следующем эссе он
должен защищать несколько нахмуренного чемпиона ринга. Демпси.
детская решительность не могла не понравиться мистеру Брауну.
Если бы он не был таким умным, он был бы сентиментальным; а так он
настоящий человек.


ПЯТИФУТОВАЯ ПОЛКА МИСТЕРА ДЕМПСИ

Вряд ли справедливо ожидать, что Джек Демпси будет относиться к литературе очень серьезно
. Как, например, он может позволить себе уделять много внимания
Джорджу Бернарду Шоу, который незадолго до боя заявил, что Карпантье
не может проиграть и его шансы на победу оцениваются как 50 к 1? Из
таким образом, точка зрения Демпси, творческая эволюция, сверхчеловек
и все остальное - сущий бред. Он вполне мог бы занять такую позицию
поскольку мистер Шоу был так явно неправ относительно исхода
боя за два дня до того, как он произошел, вряд ли кому-то подобает
уделите большое внимание его предсказаниям относительно судьбы мира и
человечества через две тысячи лет.

Какова бы ни была причина, Джек Демпси мало читает Джорджа Бернарда Шоу
. Но он о нем слышал. Когда за день или около того до боя к Демпси пришел какой-то репортер и сказал, что Шоу поставил на него 50 к 1, тот ответил: «Ну и что?»
Когда Карпентье назвал свои шансы на победу, чемпион никак не отреагировал.
Журналист, разочарованный тем, что сенсация не состоялась, спросил, слышал ли Демпси когда-нибудь о Шоу, и боец уверенно ответил, что слышал.
На этом расспросы прекратились, но можно предположить, что Демпси действительно был знаком с великим британским спортивным журналистом. Неудивительно, что он не обратил внимания на его прогноз.
Демпси не впечатлил бы даже прогноз Хьюи Фуллертона.

Другими словами, в творчестве Демпси литература и жизнь — вещи несовместимые.
mind. Он действительно читает. Когда мы впервые увидели Демпси, он с немалым интересом обсуждал книги. Когда мы приехали, его не было в тренировочном зале, но его пресс-атташе показал нам, где он находится. Этот пресс-атташе был на редкость почтительным человеком. «Вот, — сказал он и, кажется, понизил голос, — кровать, на которой спит Джек Демпси». Все Луизы знали кровати получше, и Лафайет тоже, даже когда был чужестранцем в чужой стране. Сам Вашингтон в разгар войны чувствовал себя лучше.
 Нельзя сказать, что в его действиях было что-то особенно убедительное.
Комната, в которой спал Демпси. В ней было просторно, но ничего примечательного. На стене висели всего две картины. На одной был изображен мощный прибой на
неопределенном, но скалистом побережье, а на другой — спящая дама,
над кроватью которой парят купидоны. Несмотря на эротический подтекст,
художник убрал все лишнее.

 Гораздо более поразительным было то, что на стуле рядом с кроватью Демпси лежали несколько книг и журнал. Это был не +The Bookman+, а «Фотоплей».
Книги были такие: «Царский шпион» Уильяма Ле Ке,
«Разорители» Рекса Бича и еще как минимум один вестерн, который мы, к сожалению, забыли.
Насколько мы помним, это был роман «Удача лентяя» или что-то в этом роде.
Пресс-атташе сказал, что Джек довольно много читал, и указал на лампу для чтения,
прикрученную над его кроватью. Затем он показал нам шкаф и бюро чемпиона,
чтобы доказать, что тот не был рабом моды. Мы можем
свидетельствовать, что только у одной пары обуви в комнате были замшевые верха серого цвета.
Потом мы увидели кухню, и с нас было довольно.

Дирижер с самого начала говорил с благоговением в голосе.
«Сегодня на ужин у Джека будет жареная баранина», — объявил он
ужасно тихим голосом. Даже когда мы вышли из дома, он не удержался и
сказал, понизив голос: «Это вешалка для шляп. Вот куда чемпион
кладет свою шляпу». Мы отошли от дома всего на пятьдесят ярдов,
как подъехал большой коричневый лимузин. «Это, — сказал пресс-атташе,
и на этот раз мы испугались, что он сейчас умрет, — сам Джек Демпси».

Подготовка была так похожа на первый акт «Мадам Баттерфляй»,
что мы ожидали от звезды темперамента и жестикуляции. Он нас разочаровал
Я чувствовал себя совершенно спокойно, хотя был напуган гораздо сильнее, чем кто-либо из гостей. Как кто-то сказал: «Любая мышь может заставить этого слона взвизгнуть». Джек Демпси, безусловно, был робким человеком, и позже мы узнали, что он был очень мягким. Сначала он отвечал: «Да, сэр» и «Нет, сэр». Если бы у нас были его спина и плечи, мы бы не оставили в живых ни одного человека. Постепенно он немного расслабился, и кто-то спросил его, что он читает. Он не очень хорошо запоминал названия книг и всегда забывал имя автора, что несколько портило впечатление.
Эта статья может служить руководством для читателей. В его распоряжении было почти триста книг,
поскольку его тренировочный лагерь когда-то был авиационным. Это были книги летчиков.
Здесь были представлены практически все популярные авторы романов и рассказов.
Мы помним несколько книг Мэри Робертс Райнхарт, Ирвина Кобба, Зейна Грея,
Руперта Хьюза и Рекса Бича. Книг более старых авторов было мало.
Единственная, которую мы заметили, была «Повесть о двух городах». Этого Демпси не читал. Возможно,
Джек Кернс отговорил его от этого из-за возможных неприятных последствий
психологические эффекты главы со всеми этими подсчетами.

 Демпси сказал, что большую часть времени посвящал вестернам.
На вопрос о том, как он к ним относится, он ответил, что не
полностью им отдавался. «Когда-то я был ковбоем, — сказал он. — В этих книгах много
чуши». Но когда его спросили, что ему действительно нравится, его
лицо просветлело, и он даже вспомнил название книги. — Я читал одну книгу, — выпалил он. — Замечательная книга.
Она называется «Царский шпион».

 — Может быть, — предположила Рут Хейл, обращаясь к гостям, — великий герцог
Я бы сказал, что в этом много надуманного».

 Демпси не смущали подобные критические замечания.
Он никогда не был великим герцогом и не беспокоился о достоверности
историй. Это была сфера, далекая от жизни. То, что мы собрали,
было его представлением о том, какой должна быть художественная литература. В жизни Демпси — суровый реалист. Романтиком он становится только на страницах книг. Более впечатлительного человека могла бы встревожить атмосфера таинственности, окружавшая лагерь Карпентье. Но Демпси это никогда не беспокоило.
 Он был готов ко всему и не допускал мысли о непредвиденных обстоятельствах. Он не
Он даже не любил говорить о драках. Никто из нас особо не расспрашивал его о боксе.
 Кто-то сказал ему, что, по словам Джима Корбетта, когда он впервые встретился с  Карпантье, у него возникло огромное искушение сделать ложный выпад в сторону француза, чтобы проверить, не займет ли тот оборонительную позицию. «Да, — хихикнул Демпси, — было бы забавно, если бы Карп врезал ему в челюсть». Это показалось ему чрезвычайно забавным, и он то и дело посмеивался над этим.
 Пока он пребывал в хорошем расположении духа, кто-то спросил его, что
что он сделает, если проиграет; точнее, было сказано, что старый боец, некогда чемпион, возвращается на ринг и заявляет, что он в отличной форме.
 «А почему бы и нет? — немного резко ответил Демпси.  — Никто не хочет видеть человека, который говорит, что он уже не так хорош, как раньше».
 «Вы бы так сказали?» — спросили его.
“Ну”, - сказал Демпси, и на этот раз он немного поразмыслил, “это будет
все зависит от того, как я устроюсь. Если бы мне понадобились деньги, я бы это сделал. Я бы использовал все старые алиби ”.
Нам понравилась эта откровенность, и нам снова понравился Демпси, когда кто-то захотел - Я не понимаю, как он мог сказать что-то подобное на ринге во время боя, чтобы «поддеть Карпантье». «Мы с ним недостаточно хорошо
знакомы для этого», — сказал Демпси, и мы поняли, что, по его
мнению, нужно хорошо знать человека, прежде чем его оскорблять.
Чемпион — не из тех, кто ждет ответных реплик, хотя за последние
полтора года ему часто приходилось их выслушивать. Критика задела его за живое, ведь он не бесчувственный. Он просто не умеет выражать свои мысли. Должно быть, именно это побудило некоторых
Спортивные журналисты считали, что он выйдет на ринг сломленным и подавленным из-за того, что не смог ответить на все выдвинутые против него обвинения. Но этого не произошло. У Демпси был способ выразить себя, и он им воспользовался. В силе нет логики, но человек может сказать кулаками: «Так ли это?» Демпси так и сделал. По мнению фрейдистов, драка — это его «бегство». Определённо,
у него комплекс неполноценности. Но для его боксерских навыков ему
очень не помешала бы литература. А так ему и читать не нужно
Он едва избежал нокаута. Такое случалось, например во втором раунде боя на «Тридцати акрах Бойла». Подводя итог, мы можем лишь добавить, что литература пока не оказала существенного влияния на жизнь Джека Демпси.

 Но что читает Карпентье? Должны признаться, это было частью нашего задания. Нам нечего сообщить. Претендент все это время тайно тренировался. Очевидно, его тренеры надеялись вывести Демпси из равновесия,
не сообщая ему, с кем Карпантье — с Расином или с Полем де Коком.
И все это время Демпси придерживался версии «Царский шпион»
и ничуть не беспокоится. Мы не знаем, интересуется ли Карпантье литературой и влияет ли она на него, но драматургия его сформировала. Он и есть драматургия. Ни одна актерская игра не была столь совершенной, как трагедия, которую Карпантье разыграл в Джерси-Сити. Нам нравился Демпси, но как только на ринг вышел Карпантье, мы начали его подбадривать и не переставали. Толпа приветствовала его, когда он снял халат,
когда его фотографировали, когда он чуть не сбил Демпси с ног и когда
его самого сбили с ног. Чуть позже он покинул ринг.
Его приветствовали так, как не приветствовали ни одного поверженного бойца в Америке.

 Мы бы хотели, чтобы каждый молодой американский драматург, собирающийся написать трагедию,
увидел этот бой.  Тогда бы он понял, что школа, основанная
Юджином О’Нилом, основана на неверном понимании духа трагедии.
Дело не в том, что человек мал и беспомощен в руках судьбы, которая превосходит его и в силе, и в могуществе. Трагический факт заключается в том,
что в моменты вдохновения человек почти способен одержать победу. Он может
вдохновить судьбу, но не подчинить ее себе. В этом и заключается трагизм борьбы. Но
Если подумать, в трагедии нет ничего по-настоящему печального.
 Судьба, как Джек Демпси, завоевывает титул чемпиона, но жест остается за человеком, за легким тяжеловесом.
Когда он падает, он не слышит медленного отсчета.  Все заглушают аплодисменты.




_Уильям Макфи_



Уильям Макфи, кажется, родился на корабле своего отца. Большую часть своей жизни он провел на кораблях в качестве судового инженера. Он показал мне машинное отделение грузового судна с такой гордостью, словно это был сценарий нового романа. Сильный и решительный человек с морским чутьем.
Обладая чувством юмора и мудростью книголюба, он не сетует на ушедшие времена парусных судов.
Его романы посвящены быстрым современным кораблям, торговым судам и транспортным средствам. Как эссеист и критик он известен почти так же, как и своими романами.
Теперь он оставил море и купил коттедж в Уэстпорте, штат Коннектикут, где собирается жить со своей матерью, приехавшей из Англии. Но в последний раз о нем слышали, когда он отплыл с капитаном Дэвидом Боуном, автором «Бесстыдника», на корабле «Тускания». В этом путешествии можно было увидеть многих
Чат, подобный тому, что описан в следующем эссе. Однако, когда он
все-таки осядет в Новой Англии, он, несомненно, будет мечтать о море и
писать свои романы. Вот англичанин, который прочно встал на ноги в
Америке. Спокойный, вдумчивый человек, Уильям Макфи, скорее
крепкий, чем притягательный, скорее надежный, чем вспыльчивый.



«Благородные аргонавты»

Группа, собравшаяся сегодня утром в курительной комнате, была довольно репрезентативной.
Это был своего рода микрокосм. Двое мужчин отправились в путешествие, потому что в их бизнесе был затишье, а Европа была слишком далеко.
Это было слишком дорого и неудобно. На борту было несколько торговцев,
которые плыли в Вест-Индию, чтобы сбывать там свои товары,
чиновник с моноклем, направлявшийся в какое-то отдаленное британское
владение, и один или два корабельных офицера, которые со скучающим
видом созерцали сверкающую красоту голубых вод.
В дальнем углу молодой джентльмен с идеально уложенными черными волосами писал письмо.
Без сомнения, это был латиноамериканский юноша, который после бурного веселья возвращался в свою вулканическую страну.
Американский университет. Во внутреннем дворике с пальмами, за курительной комнатой,
возлежали несколько темнокожих ослепительных созданий, чьи руки,
плечи и уши сверкали массивными драгоценными камнями. Они тоже
возвращались в лоно своих семей после успешного сезона в Нью-Йорке.

То и дело в открытых окнах можно было увидеть, как он совершает свою
утреннюю прогулку, неизбежного пожилого и высохшего латиноамериканца
Американец огромного состояния, один из тех, кто в серых брюках и пальто из альпаки,
кажется, вечно бороздит воды Карибского моря.

И каким-то образом, о чем теперь забыли все участники разговора, речь зашла о книгах.


«Я никогда ничего не читал, — рявкнул один из участников поездки, потянувшись за
спичкой. — Моя жена без ума от книг — у нас в доме их полно: Ибаньес,
Гарольд Белл Райт, Шекспир и все эти ребята. Я ни одной из них не читал».


Пока он раскуривал сигару, все восхищенно молчали.

Монокль англичанина ослепительно сверкал, когда он смотрел на танцующее море.


«О, не стоит заходить так далеко, — пробормотал он.  — Знаете, в некоторых ситуациях это очень
помогает — привычка читать, вам не кажется?»

По нему не скажешь, но он провел год в тревоге в месопотамских тюрьмах.
Он бы сошел там с ума, если бы не потрепанная повесть, которую он перечитывал так часто, что она истлела у него в руках. Он получил неожиданную поддержку от другого путешественника.

 «Вы кое-что сказали, — согласился тот.  — Я считаю, что чтение — это прекрасно, действительно прекрасно.  Я коллекционирую книги, джентльмены, первые издания ныне живущих авторов. У меня на редкость прекрасная коллекция — все первые издания с автографами. Я отправляю свой экслибрис с письмом, а авторы присылают его обратно с автографом.

— Что в этом хорошего? — с подозрением спросил его спутник. — Посмотри, сколько это стоит!


— Автографы, — спокойно ответил тот, — дорожают. Некоторые из моих стоят по пятьдесят долларов.


У его вспыльчивого друга отвисла челюсть, пока он переваривал этот неожиданный факт. Он был заинтригован, но без особого энтузиазма.
Его подозрительность, грубость, интерес — все это отдавало притворством. Он был на отдыхе. Несомненно, его отношение к жизни
дома было вполне адекватным и даже веселым. Книги не были его призванием.

 — О, без сомнения, — говорил англичанин. — Это очень сложно
Если не считать обычных, всем известных мужчин, выбор у вас неплохой. Даже они, — добавил он, потирая нос указательным пальцем, — иногда подводят.

 Один из продавцов потянулся за чем-то, лежащим позади него на подушках, и достал
толстый том. — Что вы думаете об этом? — спросил он, протягивая книгу. — Кажется, сейчас все их читают.

Англичанин осторожно взял его, и на его суровом лице появилось выражение крайней обеспокоенности, как будто он почувствовал, что его поставили в невыгодное положение. Так и было. Он забыл об американском законе
Прикладная ответственность. Согласно этому закону, если вы проявляете какие-либо способности или склонности, вас тут же назначают на должность, где эти способности или склонности могут принести пользу обществу и принести вам прибыль. Этот необычный обычай неизвестен в Англии, где талантливый человек часто проводит половину жизни, скромно скрывая свои способности, а вторую половину — в ожидании, когда кто-нибудь умрет, чтобы получить возможность их применить. Однако, осознав, что он принадлежит к имперской
расе, этот англичанин собрался с духом, поправил очки и
и, осмотрев книгу, сказал, что прочитал ее и «нашел довольно
дрянной, знаете ли».

«О нет! — вдруг возразил один из офицеров. — Это очень
важная книга, если посмотреть на нее с правильной точки зрения. Вы
дочитали ее до конца?»

«Не смог, — ответил англичанин тихим, четким голосом. — Я дошел до... до... ну, в общем, мне пришлось ее бросить». Это не по моей части».

«Тогда вряд ли ты можешь судить об этом», — предположил собеседник.
Англичанин слегка обиделся.

«Только в том смысле, что я не смог пройти всю дистанцию», — возразил он.
“Вот критика так я воспринимаю это. Что!”

Там вообще смех и санации настроения как официанту
подошел с высоких бокалов.

“ Вы говорили... ” пробормотал англичанин после первого возлияния.

“ Что книга, подобная этой, плотно набитая художественной литературой, является
знамением времени. В нем вообще нет особых признаков оригинальности.
Но его тема и место действия — Маркизские острова или какая-то другая группа островов в Тихом океане.
А в настоящее время наблюдается очень своеобразное увлечение Южными морями.
Все, что угодно, лишь бы это было о
«Южные моря» могут пойти нарасхват, и издатели идут на самые безумные
риски. Люди, совершенно не умеющие писать, готовят огромные
массивы тривиальных рассказов о путешествиях и иллюстрируют их
фотографиями, на которых они запечатлены в набедренных повязках
в компании местных женщин, которые не выглядят красивыми даже на
гравюрах. Хит может получиться из чего угодно. Они, издатели,
думают о «Луне и шестипенсовике», забывая, что Сомерсет
Гениальность Моэма во многом проявилась в этой книге. Они помнят только, что, несмотря на Кервуда, Джека Лондона, Риджуэлла Каллама и других,
У специалистов по северным широтам наблюдается явная тяга к Южным морям».

 «Чем вы это объясняете?» — спросил один из присутствующих.

 «Я не могу этого объяснить, но иногда мне кажется, что люди тянутся к этим далёким уголкам земли как к своего рода современным  Гесперидам или Счастливым островам, где нет проблем, связанных с жизнью в
квартирах с паровым отоплением, универмагах и переполненном метро». Север и Запад изработаны до смерти.
Восток, Европа и так далее, по нашему мнению, превратились в райские
уголки. И вот, ведомые, как обычно, художниками, Гогеном,
Стивенсон и Сомерсет Моэм, мы все заняты на базарах,
требуя, чтобы частные ковры-самолеты доставили нас в Солнечные Южные моря,
где золотокожие мужчины и восхитительные девушки играют в _папалаги_ на
_вахинах_. Или это _вахины_ играют на _папалагах_?
 Я забыл. Да это и не важно. Поиски невинных и философских гаремов обречены на провал. Эти острова не существуют сами по себе, их создают художники.
Если вы оглянетесь на прогулочную палубу, то увидите, что большинство пассажиров читают о далеком прошлом.
коралловые рифы южной части Тихого океана, за одним-двумя исключениями,
напоминают коралловые губы героинь Этель Делл или загоны для скота
мужественных героев Зейна Грея. Однако автор этой книги опрометчиво
решил обойтись без фотографий отталкивающих полинезиек. Его герой,
красивый англичанин, влюбленный в дочь президента Латинской
Америки, устарел не только морально, но и физически. На самом деле нет ничего плохого в том, что картина
не соответствует канонам рисунка, как мы говорим, если она вас увлекает и передает
подлинная эмоция. Но быть устаревшим - худшее из литературных
преступлений. Все искусство - это условности, и поэтому крайне важно, чтобы
вы использовали существующие условности, чтобы раскрыть правду. Эта книга не раскрывает
ничего, кроме абсурдных представлений автора об ингредиентах
романтики ”.

“Романтика - это история любви, я так понимаю”, - сказал кто-то.

“Вполне возможно. Однако в наши дни романтика должна происходить на острове
. Вы когда-нибудь задумывались о том, какое очарование острова, кажется,
испытывают по отношению к писателям? Подумайте об островах литературы — это настоящее
Архипелаг! Шекспир со своей «Бурей» стал одной из первых жертв этой тенденции.
 Свифт придумал плавучий остров.  Вы, конечно, помните Дефо.  Современные авторы не обходят тему островов стороной.  «Остров сокровищ», «Остров доктора
 Моро», «Остров пингвинов», «Принцесса острова», «Ночи на острове»
 «Остров волнений», «Изгнанник с островов».
Если вы настроены саркастично, можно включить в список «Островитян» Киплинга и «Островных  фарисеев» Голсуорси.
В самой природе острова есть что-то романтичное, что-то ограниченное, замкнутое, отрезанное от мира.
отдаленный — центр таинственной полусферической вселенной моря и неба.
Я признаю это, потому что сам нахожусь под чарами острова. Я знаю один
не такой уж большой остров, который очень дорог моему сердцу. Днем и
ночью можно слышать, как в пещерах его скал, почти «неизмеримых для
человека», плещутся волны человеческой жизни. Каждый день нагромождаются огромные коралловые скалы,
созданные миллионами крошечных обитателей. У людей не золотая
кожа, но у них сильные сердца, ясный ум и доброе сердце.
товарищи. Что касается женщин, которые хотели оставить их для сомнительных
подвески из Полинезии? Женщины моего острова самые красивые в мире
, потому что их собрали со всего мира.

“Где это место?” - рявкнул яростный искатель здоровья. “На Западе
- Индии?”

Другой мужчина слегка улыбнулся и покачал головой.

— О нет, — сказал он, подавая знак официанту, — мы только что оттуда. Я говорил о Манхэттене.





Джон Эрскин


 Во-первых, любитель литературы, во-вторых, профессор, я бы сказал, Джон Эрскин. Этот крупный, добродушный, но решительный джентльмен уже давно
Среди студентов он один из самых популярных профессоров Колумбийского университета.
Тем не менее, несмотря на академические строгости, он сохранил необычайную терпимость к современным тенденциям в литературе.
Он мягко упрекает вас за небрежность в изложении или небрежность в формулировках, но при этом готов находить что-то хорошее в новых веяниях.
Его собственные стихи в последнем сборнике отличаются красотой слога, яркими образами и верностью старым образцам. Он всегда проявлял интерес к юному поэту, и мы видим в нем покровителя и советчика начинающих поэтов.
поэтические общества. Он родился в Нью-Йорке и получил степени бакалавра и доктора философии в Колумбийском университете. Однако это не сделало его замкнутым. Будучи президентом «Клуба авторов», он предпринимал отважные попытки уберечь это учреждение от слишком жесткой приверженности пыльным традициям.
И если его усилия по объединению и укреплению непокорного и аморфного
Поэтическое общество Америки не добилось успеха, и причина неудачи кроется скорее в самой организации, чем в недостатке усилий со стороны доктора Эрскина. Его точку зрения хорошо иллюстрирует этот пример.
эссе, в котором он осуждает журналистскую позицию. В конце концов, техника — это бог, от которого нельзя так просто отречься. Джон Эрскин — способный руководитель, обаятельный поэт, талантливый преподаватель — был стабилизирующей силой в американской литературе.



В ЦЕНТРЕ ВНИМАНИЯ ИЛИ НА СЦЕНЕ?

 Если современный популярный писатель задастся вопросом, каковы его шансы на славу, он вполне может прийти к выводу, что ему стоит надеяться только на популярность.
Он должен понимать, что публика привыкла читать книги
только один раз, как газеты, и что для сохранения своего положения он должен
Он должен продолжать выпускать новые книги, и когда его творческий путь подойдет к концу, его место займут другие писатели. Он также заметит, что авторы, которые когда-то пользовались большой популярностью, теперь не производят прежнего впечатления, хотя и продолжают выпускать книги, — как будто они сошли с дистанции, сами того не осознавая. Он может задаться вопросом, не повторяются ли они в угоду публике, которая жаждет чего-то нового, или же (как ни соблазнительно это звучит!) их работы стали лучше, чем того требует вкус публики.

Как бы он это ни анализировал, в нашем письме он видит одну и ту же тенденцию.
Склонность к журналистике вместо искусства. Наградой за журналистский успех может быть популярность, временное внимание публики, но это не может быть слава. Слава — это непрекращающееся восхищение чем-то вечным.
Журналистика оказывает нам огромную услугу, и мы должны быть ей за это благодарны, но эта услуга — на один день, а интерес одного дня — это новизна, новости, а награда за новости — это заголовок или внимание публики, а не слава. Наши книги по большей части написаны как новости, рекламируются как новости, критикуются как новости.
Мистер Ван Лун пишет, что Джеймс Харви
Новая книга Робинсона — «настоящая бомба». Другой современный критик говорит, что в новой книге мистера Ван Луна «есть все захватывающие элементы детективного романа о Нике Картере».
Поскольку описанные книги являются историческими исследованиями,
можно было бы ожидать, что их будут хвалить за достоверность, но правда и новости — не всегда одно и то же. Назвать книгу «бомбой» или сравнить ее с рассказами Ника Картера — значит похвалить ее, как хвалят новости, которые взрываются лишь однажды. Мистер Ван Лун и мистер Робинсон должны написать другие книги, если хотят оставаться в центре внимания. Однако бомбы памяти — это навсегда.
То, что мы лелеем, не может сравниться с реальными звуками.

 Журналистская тенденция ощущается, пожалуй, во всех видах искусства, но больше всего — в литературе и театре, меньше — в музыке, еще меньше — в живописи и совсем чуть-чуть — в архитектуре и скульптуре. Из этих последних двух видов искусства мы можем почерпнуть, если нам нужно напоминание, что такое условия для долговечности искусства и что такое слава в отличие от популярности. Скульптура и архитектура,
в силу своей материальной природы, должны подвергаться многократному
изучению, переживаться и, наконец, оцениваться по достоинству многими людьми в течение длительного времени.
Популярность такой работы, с которой вы сжились, будет зависеть не столько от первого впечатления, сколько от привычного контакта. Популярность такой работы — дело трудное, если не невозможное. «Три солдата» — популярная книга, а статуя Фаррагута на  Мэдисон-сквер — нет. Какая статуя может быть популярной? Она может иметь только успех иного рода, если вообще иметь его. Как и Фаррагут, она может быть знаменитой, любимой и возвращаться к ней снова и снова в течение неопределенного времени. Ибо
мы можем прочитать книгу один раз и отложить ее в сторону, послушать музыку или посмотреть спектакль
только один раз, а потом раскритиковать их. Выбор за нами.
Мы прочитаем или услышим что-то дважды. Насколько иной была бы наша критика, если бы она основывалась хотя бы на полудюжине прочтений и прослушиваний.

 Было бы ошибкой считать, что мы критикуем журналистику как таковую;
мы лишь хотим провести различие между журналистикой и искусством. Искусство — это отражение жизни, с которым мы привыкли сосуществовать. Но в жизни есть много такого, что нам следовало бы знать, но мы не хотим об этом задумываться и даже не получаем удовольствия от того, что слышим впервые. В этом, как и в других новостях, и заключается функция журналистики. Миссис Стоу
Возможно, раскрытие подробностей личной жизни Байрона было необходимо для печати, как она и считала, в интересах справедливости и нравственности,
но это была журналистика, а не искусство. То же самое можно сказать и о пьесах мистера
О’Нила, которые, сменяя друг друга в журналистской последовательности,
сохраняют журналистский успех, привлекая внимание к главным новостям
общества. Если бы мистер О’Нил перестал писать, удержались бы его пьесы на сцене? Конечно, этот вопрос не имеет значения, если он в первую очередь стремится донести до нас истину, как это делала миссис Стоу, но если он...
Если художник заинтересован в постоянной аудитории, в оценке, которая приходит с годами, он может задаться вопросом, написал ли он что-то такое, с чем люди захотят жить. «Три солдата», если вернуться к яркому примеру, были откровенно разрекламированы и справедливо раскритикованы как журналистское произведение, как новость, как откровение в духе «теперь-то можно рассказать». В том, что он хотел рассказать, мистер Дос Пассос, как и
Миссис Стоу в своей байронической повести, возможно, ошибалась, и о новостях нельзя сказать ничего хуже, чем то, что они неверны. Но ошибалась ли она?
Прав он или нет, но книгу будут читать до тех пор, пока психология американского солдата будет предметом популярных дискуссий, а потом она будет забыта, как и гораздо более сенсационный роман миссис Стоу. Насколько нам известно, мистер Дос Пассос может быть не только журналистом, но и художником.
 Когда он начнет карьеру художника, то узнает старую истину об искусстве: оно требует много времени, а слава приходит медленно.
То же самое ждет Скотта Фицджеральда и Дороти Спейр,
как и всех остальных, кто приносит нам вести о «Молодом поколении»; теперь они
Мы благодарны за новости, но в такой популярности всегда есть место пренебрежению и забвению.
Они должны приносить нам все больше и больше новостей, они должны быть в курсе событий, иначе мы получим еще одного глашатая. А какой глашатай, несмотря на всеобщее внимание, когда-либо был знаменит?

 Было бы заблуждением считать, что автор, не добившийся популярности, обязательно является художником или что даже временный успех не заслуживает восхищения. Но в американской литературе мы начинаем задаваться вопросом,
почему наши громкие успехи так недолговечны; почему писатель, который продает
Несмотря на то, что его первая книга разошлась большим тиражом, чем у Теккерея или Диккенса, он, в отличие от них, не смог завоевать широкую публику последующими книгами.
И в отличие от них, его не продолжают читать после того, как он перестал писать. Предлагаемое объяснение состоит в том, что большинство американских писателей не только сегодня, но и на протяжении последних двадцати пяти лет писали как журналисты — публиковали свои материалы не как описание жизни, а как новости о жизни. Критики обсуждали их как новости, а читатели привыкли искать в них только новости и ничего больше. Некоторые романисты
Писатели, которые до сих пор работают в этой сфере, начинали с успешных рассказов о местных красотах,
которые мы читали, чтобы узнать что-то о Луизиане, Пенсильвании или Среднем Западе.
Получив нужную информацию, мы отправлялись в другие места, чтобы открыть для себя что-то новое. Само собой разумеется,
что в ходе этого процесса мы, читатели, проявили несправедливость по отношению ко многим произведениям искусства. В «Старых креольских днях» и «Главных пройденных дорогах» каждый найдет что-то для себя, будь то постоянный читатель или любитель новостей, а «Трильби» — если говорить об английской книге — по-прежнему остается великолепным романом о дружбе.
и рыцарство, хотя и угасло само по себе, превратившись в бюллетень из Латинского квартала и документ по гипнозу.

 Не совершаем ли мы сегодня такую же несправедливость по отношению к произведениям искусства, требуя от них лишь временной службы?  Многие ли из нас перечитывают роман или стихотворение или ходят на одну и ту же пьесу несколько раз? Сколько молодых писателей стремятся угодить такой аудитории, которая требует от искусства
возможности погрузиться в роман, поэму или пьесу,
прожить жизнь героев, влюбиться в героя или героиню,
возненавидеть злодея и повторить этот опыт?
с более глубокими эмоциями при каждом перечитывании? Будущее нашей литературы
связано с такими вопросами. У нас будет много историй
умозрительного или психологического характера, много философских
или социально ориентированных романов и поэм, но этого недостаточно.
У нас должна быть возможность пережить что-то в собственном воображении
и поразмышлять об этом. Точка зрения автора, если она представлена
в отрыве от жизни или в качестве иллюстрации к ней, — это, в конце
концов, всего лишь новость. Мы прочитали книгу мистера Кейнса, чтобы узнать его последние идеи по
экономика, связанная с Договором, или книга мистера Шоу, чтобы узнать, что он скажет дальше,
или книга Уинстона Черчилля, который когда-то был художником, чтобы понять,
разделяем ли мы его мнение о церквях или его догадки о бессмертии;
но в искусство мы возвращаемся, чтобы встретиться со старыми друзьями, такими как Том Сойер,
Кожаный Чулок, Дэвид Харум или доктор Лавендар, побыть с ними,
погрузиться в их атмосферу, поразмышлять об их судьбах. Мне казалось, что я
видела такое искусство в «Веке невинности», но большинство моих соседей читали эту книгу как путеводитель по старому Нью-Йорку, чтобы застать миссис  Уортон
в информационных ошибках. Теперь я думаю, что вижу такое искусство в романе Джозефа Энтони «Банда», который я читаю с удовольствием, тем более что он не вызывает у меня беспокойства, потому что мои соседи не видят в нем ничего нового и поэтому не обращают на него внимания.




_Томас Л. Массон_


 Почти тридцать лет Том Массон был главным редактором журнала Life.
 Он застал его на разных этапах развития — от юмористического до пропагандистского. Он знал
писателей, сочинявших легкие и более серьезные стихи, художников, создававших веселые или
пронзительные зарисовки, сочинителей новых анекдотов, собирателей старых.
 Этот невысокий, худощавый, жилистый янки из Коннектикута смотрит на вас сквозь
Этот человек в больших и массивных очках, вероятно, прочитал, написал и спланировал больше шуток, чем любой другой живущий на свете человек. Его голос такой же сухой и резкий, как и его остроумие. Сейчас, когда он не редактирует свой раздел «Короткие заметки и бенефисы» для «Сатердей ивнинг пост», он сидит в Нью-Джерси и усердно пишет эссе и рассказы. Странно, что такой тихий человечек стал причиной стольких безудержных смешков. Я никогда не слышал, чтобы он сам громко смеялся — только тихо, коротко, нервно, почти виновато, как будто это казалось ему грехом.
На самом деле можно посмеяться над чем-то, что может оказаться не таким смешным, как хотелось бы.
 Однако за его очками всегда мелькает лукавый огонек. Как и в «Сдавшихся книгах», его эссе часто представляют собой спокойные книжные размышления,
обычно с необычной точкой зрения, подкрепленной несколькими тысячами бессвязных, но восхитительных слов. Его знакомство с американскими писателями не знает границ,
ибо нет такого скучного человека, который не любил бы считать себя смешным.
И я думаю, что многие читатели этих строк, далекие от литературы,
смущенно вспомнят то время, когда Том Мэссон
отклонил или, возможно, принял причудливую или, по крайней мере, претендующую на то, чтобы быть забавной, рукопись.



СДАВАЙСЯ, КНИГА
Есть категория книг, которую, судя по всему, никто раньше не объединял в группы.
Тем не менее они занимают очень важное место в сознании каждого из нас, кто любит читать, и знать, что это за книги, — значит обладать ценной информацией.
Я бы назвал их книгами для сдачи. И теперь я надеюсь на собственном примере доходчиво объяснить их суть.

 Конечно, списки книг, которые стоит прочитать, всегда зависят от личных предпочтений.
Ничто не вызывало столько споров, как вопрос о том,
такими и должны быть эти книги. В природе вещей не может быть какого-то
единого метода отбора, поскольку он всегда зависит от индивидуальных
предпочтений, предыдущего образования, наследия, окружения и т. д. Но
мне кажется, что можно создать новый стандарт, который будет касаться
только книг, отданных на благотворительность, и я думаю, что любители
книг в целом придут к единому мнению о том, что это за книги. Мы можем
ожидать разногласий, но не таких радикальных, какие мы наблюдали среди
тех, кто просто составляет списки лучших книг.

Что же такое книга капитуляции?

Под «покорностью» я подразумеваю ту власть, которую книга имеет над вами, заставляя вас полностью ей подчиниться.
Есть много хороших книг, которые не обладают такой силой.
Верно и то, что многие книги, обладающие такой силой, не обязательно являются романами. Книги, перед которыми невозможно устоять,
действительно стоят особняком — как я уже намекал, это уникальный класс,
не имеющий ничего общего с другими литературными жанрами. У меня есть несколько таких книг,
и я не расстался бы с ними ни за что на свете. Однако я не могу рассказать о них всех сразу. Я
могу делать это только понемногу. Если бы я попытался дать полное
определение книги сдачи, вы бы немедленно начали квалифицировать
это; однако это вполне определенно, когда вы понимаете условия.

Книга о самоотдаче - это та, которая несет в себе полную атмосферу. Это
как если бы автор обладал властью изобрести свой собственный мир, в
котором нет ничего лишнего, и из которого, однажды попав
в него, не хочется расставаться. Кроме того, весь внешний мир
от вас отвернулся; ничто другое не имеет значения. Способность делать это — нечто особенное
Сила; мне кажется, это особенность некоторых авторов. Возможно, это не высшая сила. Но она есть — это совершенно точно.

 Книга, от которой мы не хотим отрываться, — это та, с которой мы вполне можем побыть наедине. Это не обязательно захватывающая книга, которая, так сказать, действует на нас как наркотик. Она может обладать этим свойством, а может и не обладать. «Граф Монте-Кристо» — это книга о капитуляции. У нее есть свои
недостатки, но она вполне соответствует требованиям. По моему опыту, то же самое можно сказать и о «Истории Соединенных Штатов» Джеймса Форда Родса. Мистер Родс впервые
Он собрал материалы для своего мира, затем ассимилировал их,
а после этого с помощью особой силы, о которой я упоминал, создал
свою иллюзию. Когда вы открываете первый том, вы вместе с ним
переживаете историю своей страны. Он создал для вас атмосферу,
которая увлекает вас, полностью поглощает. Вам почти все равно,
что происходит за пределами книги. Полагаю, что о книге, которую читаешь, можно сказать, что она обладает гипнотическим эффектом.
То же самое можно сказать и о Джейн Остин, и о мистере Родсе. Я в курсе
Есть люди, которым не нравится Джейн Остин. Марк Твен ее терпеть не мог. Он
раздражался, когда упоминал ее имя. Он говорил, что любая библиотека была бы хороша и без произведений Джейн Остин. Но литературные суждения Марка Твена ничего не стоили. В произведениях Джейн Остин нет ничего лишнего. Она способна заставить вас почувствовать,
что вы находитесь там, перемещаетесь, ведомые ее волшебной палочкой, и вам не хочется быть где-то еще.

 В конце концов, я должен сказать, что автор способен создать эту иллюзию благодаря своему умению вдохновлять.
Наша непосредственная уверенность. Если вы в цирке и видите, что
акробат на трапеции колеблется перед выступлением, вы тут же начинаете
нервничать за него. Каждый момент, когда вы на него смотрите, — это
мучение. Но если он показывает, что прекрасно владеет собой, вы
наблюдаете за его выступлением с удовольствием и спокойствием. Эта
отдача происходит благодаря тому, с какой тщательностью автор написал
свою книгу, но это еще не все. Многие авторы, приложившие недюжинные усилия, оказываются смертельно скучными и раздражающе точными. И дело не в драматизме.
Некоторые авторы, владеющие этим драматическим приемом, постоянно подводят читателя к кульминации, которая полностью поглощает его внимание, но при этом он не
отдается ей целиком. Он сохраняет самообладание, продолжает смотреть на происходящее и одним глазом поглядывает на окружающий мир.

 Признаюсь, я часто пытался дать такое определение этому свойству, которое охватило бы его целиком, но безуспешно.
 Лучшее, что я могу сделать, — это привести примеры.

Например, «Ярмарка тщеславия» — это не книга о капитуляции. Некоторые ее части слишком отстраненны.
Это не умаляет ее достоинств;
Но, к сожалению, это не тот случай. Что касается ценности для читателя, я бы
предпочел «Ньюкомов», но Теккерей не относится к числу авторов, которые
заставляют читателя раскрыться. Как и Диккенс в целом. Он сбивает
с ног, швыряет тебя об стену, он поглощает тебя, он заразителен.
Но вспомните Паркмана и его рассказы о завоеваниях и индейцах. Здесь, благодаря той тонкой алхимии, о которой я говорил, вы мгновенно переноситесь в другой мир, ощущая быстрые и уверенные прикосновения.
После того как вы прочтете, например, «Заговор
«Понтиак», как же все по-другому. Для меня высшее удовольствие от чтения — это когда после того, как вы прочли книгу, которая стала для вас чем-то большим, чем просто книга, вам хочется прожить ее заново. Только гениальный писатель способен на такое.

 Возможно, самые великие книги в мире — это не книги, которые стали для вас чем-то большим, чем просто книги.
 Ни Шекспир, ни Платон, ни Библия не могут с ними сравниться.  В каком-то смысле они слишком масштабны. Конечно, в Библии есть истории, которые имеют большую ценность с точки зрения смирения. Чтение Шекспира может
Это занятие может легко увлечь. Я помню, как в детстве впервые прочитал его пьесы.
Их сюжетная составляющая завораживала и увлекала меня.
 Но чтобы познакомиться с этими тремя произведениями, проникнуться ими и понять их, нужен большой жизненный опыт.
На самом деле, только ближе к концу жизни, когда мы размышляем над ними, их великая красота и глубина почти благоговеют перед нами.

Однако если вы прирожденный книголюб, то можете начать коллекционировать книги практически в любой момент. «Отверженные» — одна из таких книг.
Это то, что Вальтер Скотт назвал бы «книгой, от которой захватывает дух».
К ней нужно готовиться почти как к посту и молитве, особенно в наши дни, когда беглый просмотр газетных заголовков и беспорядочное перелистывание страниц журналов притупляют чувство истинных литературных ценностей.
Я читал «Отверженных», когда выздоравливал после долгой болезни, когда мой разум был чист.
Это был чудесный опыт. Но, полагаю, самое прекрасное в мире занятие — это когда тебе нечего делать, кроме как читать Бальзака.

А теперь представьте некоторых наших современных авторов в сравнении с этими
книгами, о которых я упомянул! От них бросает в дрожь из-за их
мозаичности, из-за их полной неспособности увлечь вас куда-то,
чтобы вы не топтались на месте и не отвлекались каждые несколько
минут. Я имею в виду некоторые из наших последних книг, при чтении
которых у меня возникало ощущение, что я вынужден постоянно
подхватывать слова автора по ходу повествования.

 О некоторых книгах
вы говорите: «Он так долго тянет с ответом».

Но это не совсем так.

 Виктору Гюго потребовалось много времени, чтобы сказать кое-что, но как же хорошо он это сказал!
И пока он говорил, ты забывала, что он вообще что-то говорит.
 Ты двигалась вместе с ним, почти не осознавая этого.
Подумайте о бегстве Жана Вальжана!  Можно ли сравнить его с чем-то подобным?





Хью Уолпол


 Эгоизм большинства авторов прет из них, как только они входят в комнату.
Мне еще не доводилось встречать ничего подобного в людях.
Хью Уолпол. Он самый скромный писатель из всех, кого я знаю, и в то же время почему-то самый уверенный в себе. Он верит в свои книги, но не ждет, что вы будете в них верить. Если вы верите, он рад. Если нет — что ж, тогда...
Всегда найдется другая книга, другой шанс поверить в себя.
 Уолпол — высокий, широкоплечий, почти всегда улыбающийся.  У него широкий лоб.  Он носит очки.  У него великолепная манера держаться, и он говорит, как и пишет, вдумчиво и выразительно.  Произведения Уолпола богаты деталями, а также редким пониманием человеческой природы без излишней сентиментальности. Он мудр, терпелив и по-юношески свеж в своем интересе к жизни. Он родился в Окленде, Новая Зеландия. Он сын епископа Эдинбургского. В детстве он жил
В Америке он учился в частной школе на Вашингтон-сквер.
Будучи студентом Кембриджа, он написал два романа. Один из них, «Деревянная лошадка», стал его первым опубликованным произведением.
Говорят, что еще до этого, в возрасте двенадцати лет, он написал роман о Гае Фоксе для семейного повара. Какое-то время он работал журналистом в газете «Лондон стандарт». Сейчас и в Англии, и в
Соединенных Штатах он является очень популярным молодым писателем с признанным талантом. Его отношение к Америке гораздо более благожелательное, чем
Большинство английских писателей. Он сожалеет о любых разногласиях и, как видно по его небольшой размолвке с мистером Менкеном, стремится выступать в роли посредника.
Он популярен в обществе, его приглашают повсюду в Лондоне и Нью-Йорке, но настоящий Уолпол, на мой взгляд, — это тот, кто уединяется в маленькой корнуоллской деревушке Полперро, гуляет среди рыбаков и усердно работает над своими романами.


ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО Х. Л. МЕНКЕНУ

Мой дорогой Менкен,

уже несколько месяцев я собираюсь написать вам личное письмо, в котором не будет ничего срочного, кроме дружеского
Приветствую вас и настоятельно прошу вас как можно скорее приехать сюда и разделить со мной мой превосходный ирландский виски.
Однако за последние несколько месяцев вы опубликовали в «The Smart Set»
несколько высказываний, которые побудили меня сделать это письмо публичным, поскольку оно, на мой взгляд, представляет общий интерес.

 Я знаю, что вы упрямы в своих убеждениях, как жаба в своей норе, и знаете, как сильно я в прошлом восхищался многими из этих догматов. Только потому, что я так восхищаюсь вашим критическим мышлением и чувствую, что вы делаете очень важную работу для
Я пишу тебе как на английском, так и на американском.
На то, что я смогу тебя изменить, надежды мало, но пришло время, чтобы кто-то по эту сторону Атлантики бросил вызов некоторым твоим абсурдным взглядам на английский роман и, прежде всего, на современную английскую критику.

В последних выпусках «The Smart Set» вы снова и снова возвращаетесь к основным обвинениям:
во-первых, в том, что английские критики участвуют в своего рода заговоре против современного американского романа;
во-вторых, в том, что те же самые английские критики занимаются травлей.
связь с их любимыми писателями. Вы выдвигаете конкретные обвинения,
например, в том, что ни к одному американскому писателю, кроме Гергерсхаймера и Эдит Уортон, здесь не относятся с должным уважением: то есть мы намеренно и со злым умыслом презираем и осуждаем Джеймса Бранча Кэбелла, Синклера Льюиса, Шервуда Андерсона, Флойда Делла, Бена
Хехт и остальные, а также то, что мы восхваляем произведения таких, по вашему мнению,
безызвестных романистов, как Фрэнк Суиннертон и Майкл Сэдлейр, и пренебрегаем
такими гениями, как Уильям Луис Джордж. Вы также намекаете на то, что
Американская публика уделяет слишком много внимания современному
английскому роману и пренебрегает новым блестящим американским романом, который сейчас
появляется. Почему, спросите вы, американцы так льстят англичанам, в то время как те совершенно не обращают внимания на американцев?


Дорогой Менкен, вам действительно пора навестить этот счастливый маленький остров.
Мне будет очень жаль, если вы приедете как раз в то время, когда я буду в Америке. Я с нетерпением жду возможности поужинать с тобой, пусть и не выпить, в Балтиморе, но даже если я что-то упущу...
Я умоляю вас, моя самая очаровательная собеседница, приехать к нам. Я считаю, что
для английских и американских романистов крайне важно в наше время идти рука об руку.
Появился новый американский роман, полный интереса и самобытности, как и новый язык. У него уже есть свои ярко выраженные характерные черты.
Оно ни в чем не уступает прошлым традициям, английским или
каким-либо другим, и твердо стоит на своих ногах. Это, на мой
взгляд, самое интересное направление в американской литературе
за последние пятьдесят лет.

Однако нет никаких причин, по которым из-за этого нового и великолепного
явления американские критики должны были бы решить, что американской
публике больше не нужен английский роман. Чем более самобытным и
непохожим на другие станет американский роман, тем сильнее он будет
отличаться от английского и тем интереснее будет их сравнивать и
состязаться. Совершенно невозможно, например (возьмем один
или два недавних примера), чтобы какой-либо англичанин был отцом таких книг, как
“Главная улица“, ”Лунный теленок“, ”Мисс Лулу Бетт“, ”Цитерея“ или "Трое
«Солдаты», как и «Отпустить», «Опасные времена», «Смерть общества» или «Желтый хром», не могли бы появиться на свет благодаря американскому таланту.
Конечно, это хорошо. Вместо того чтобы обе страны, как это было двадцать лет назад,
выпускали скучные исторические романы, которые могли бы быть написаны где угодно,
молодые поколения обоих народов теперь работают на своей земле, с радостью возделывая свои сады.

Это подводит меня непосредственно к вашему замечанию о том, что английские критики пренебрегают современными американскими писателями. Вы не упомянули Эдит
Уортон и Джозеф Гергесхаймер, о которых я не буду говорить, лишь в скобках намекну, что если вы считаете искусство Гергесхаймера европейским, а не американским, то совершаете самую большую ошибку в своей молодой критической карьере. Но разве можно хоть на секунду поверить, что Кэбелл, Бут Таркингтон, Синклер Льюис, Шервуд Андерсон, мисс Катер и другие не упоминаются здесь? То, что их романы не пользуются большим спросом, — чистая правда. По какой-то причине в
американском романе английские читатели сталкиваются с совершенно иными условиями.
Им трудно это понять. Отчасти сложность заключается в том, что
это проблема нового американского языка. Возьмите «Главную улицу»,
«Трех солдат» или «Лунного теленка», и вы увидите, что страницы этих
книг пестрят фразами, которые для девяти англичан из десяти совершенно
непонятны. Когда вы доходите до слов Дона Маркиза или  Ринга Ларднера,
большинству английских читателей они кажутся написанными на русском
или китайском языке. Но дело не только в сложности языка.
Американские реалии просто не имеют аналогов в нашей стране.
Большинство англичан никогда не бывали в Соединенных Штатах, а многие из тех, кто там побывал, не выезжали дальше Нью-Йорка и Чикаго.

 Такая книга, как один из лучших американских романов «Моя Антония», просто непонятна рядовому английскому читателю, а низкие продажи «Главной улицы» здесь объясняются исключительно тем, что в нашей стране нет ничего, что соответствовало бы культурным условиям ваших маленьких городков. Во многих отношениях
нам было бы гораздо лучше, если бы мы это сделали.

Утверждение о том, что эти писатели не пользуются критическим вниманием, просто не соответствует действительности. Вы упомянули имя Кэбелла. Ограниченный тираж «Юргена», выпущенный Джоном Лейном, стал одним из самых успешных осенних изданий. 3000 экземпляров этого тиража были распроданы в течение первых двух недель, и книготорговцев осаждают просьбами о продаже. Эта книга получила множество рецензий во всех ведущих литературных журналах. Единственной
важной газетой, которая относилась к ней с пренебрежением, был «Лондонский Меркурий»,
в котором рецензии на художественную литературу были самым слабым местом. «Образы
К книге «Земля», которая только что вышла в свет, снова отнеслись с
самым пристальным вниманием. До сих пор Шервуд Андерсон был представлен
в Англии только своими самыми слабыми работами, и не вина английских
критиков в том, что они до сих пор не осознали, насколько он выдающийся
писатель. По-моему, здесь еще не издавалась такая книга, как «Эрик
Дорн» Бена Хекта, но в любом случае, полагаю, вы бы не хотели, чтобы она
считалась вершиной современного американского гения. Бут Таркингтон уже много лет находится в центре внимания критиков.
«Узкий дом» Эвелин Скотт получил множество рецензий, а «Мисс Лулу Бетт» был встречен с наибольшим энтузиазмом.


Однако факт остается фактом: американский роман в настоящее время
описывает реалии, незнакомые английскому читателю, в то время как
английский роман рассказывает о нравах и обычаях, которые были
знакомы американцам на протяжении многих поколений.

Перехожу ко второму вашему обвинению, которое заключается в том, что английский рецензент — это
представитель узкого круга единомышленников, который хвалит только
работы своих коллег. Никогда еще не было ничего более ложного. Вы, например,
Некоторые имена: Фрэнк Суиннертон, Майкл Сэдлейр и другие. Дело в том, что среди английских критиков существует весьма полезная тенденция —
бить по голове любого писателя, как только он начинает зазнаваться. Это
восхитительный и вполне естественный инстинкт, присущий не только англичанам. Вы, наверное, помните,
что Генри Джеймс в нескольких статьях в «Таймс», опубликованных незадолго до
войны, собирал вместе молодых писателей и либо гладил их по головке,
либо стучал по ней костяшками пальцев в зависимости от того, как они себя вели.
в котором вы интерпретировали его довольно загадочную прозу. В любом случае, он
придал им слишком большое значение, а ведь они только-только начали свой
литературный путь. С тех пор они страдают от этого отцовского благословения,
и в их случае, по крайней мере, бревна не переворачивали. Ни У. Л. Джордж, ни Фрэнк Суиннертон не были упомянуты Генри Джеймсом.
Правда, последние два-три романа мистера Джорджа подверглись
суровой критике, но лишь потому, что они провокационны и полемичны.
Во время войны он придерживался пацифистских взглядов и, по крайней мере, однажды
обратился к темам, которые, возможно, не совсем соответствовали той атмосфере, в которой его талант мог раскрыться наиболее полно.


До публикации «Ноктюрна» Фрэнк Суиннертон получал всеобщие похвалы от критиков.
После выхода «Ноктюрна» он стал публичной фигурой., несомненный представитель молодого английского романа и, следовательно, законная тётя Салли. «Кокетка», один из его лучших романов и, безусловно, один из лучших английских романов за последние десять лет, получил весьма неоднозначные отзывы в прессе, и вы ошибаетесь, если думаете, что его превозносят незаслуженно. Он с наибольшей мудростью работает в том небольшом уголке современной английской жизни, который ему хорошо знаком, который принадлежит ему по праву владения мастерством.
Если вы думаете, что «Ноктюрн», «Кокетка», «На лестнице» и «Счастливая семья» — это
Что касается его плохих романов, я могу лишь ответить, что вы не знаете английской жизни, о которой он пишет.

 Что касается Майкла Сэдлера, о «Привилегии» которого вы отозвались с презрением, то в его случае не было никакого заговора с целью его восхваления.  Отзывы на эту книгу были очень противоречивыми.  Я бы не ожидал, что она вам понравится. Это романтическое произведение,
безусловно и намеренно, восходит к творчеству миссис Рэдклифф, чьи
романы, как я подозреваю, вы никогда не читали.

 Но это всего лишь
вопрос вкуса.  Я хочу сказать вам следующее:
Я не вижу никаких свидетельств того, что в современной Англии при рецензировании художественной литературы кто-то перекладывает вину с больной головы на здоровую. Что касается современной поэзии, то здесь я не так уверен, но не могу говорить об этом со знанием дела.

 В общем, мой дорогой Менкен, мы хотим, чтобы вы ненадолго к нам заглянули. Не чувствуете ли вы сами, что в ваших критических высказываниях появляется все больше провинциального? Неужели вы действительно считаете, что современным английским и американским романам не хватает места?
Нам нужен какой-нибудь авторитетный человек, который расскажет нам о современном развитии
Американский роман. Ты в этом разбираешься. Приезжай и помоги нам. Я могу
пообещать тебе самый радушный прием.

 Всегда твой,

 +Хью Уолпол+.




_Х. Л. Менкен_


 Немыслимо, чтобы яростный критик оказался кем-то иным, кроме как самым
мягкосердечным из людей. Менкен, озлобленный, циничный и ужасный, на самом деле — крупный, здоровый мужчина германского типа, который живет в белом доме с зелеными ставнями в Балтиморе, своем родном городе, со своей матерью. Он очень домовит и без ума от пива. Там
Вот он! Он красноречив, хотя и не так резок в своих высказываниях, как его соредактор Джордж Джин Натан. У него румяное лицо,
крепкое рукопожатие и размашистые жесты. Всю свою жизнь он посвятил
журналистике и искренней неприязни к американской политике и наиболее
очевидным «ляпам» американской политической сцены. Тем не менее он искренне
увлекается такими причудами, как так называемый американский язык,
о котором он написал огромный труд, потребовавший, должно быть,
многих кропотливых исследований. В целом он настроен антибритански, хотя и кажется
Судя по всему, он хорошо провел время в Лондоне в прошлом сезоне. В душе он
сентиментален. Он научился это скрывать, но так и не смог уничтожить все экземпляры сборника «Стихотворные опыты», опубликованного в 1901 году. Это, а также качество его поэзии в сборнике «Светская жизнь» выдают его. Как критик он оказал большое влияние на молодых американских писателей. Он часто выступает за бескомпромиссный реализм.
Однако его гораздо больше интересуют жизненные проблемы, чем техника письма. По своей природе он философ и политик.
случайно стал редактором и критиком. Вместе со своим соредактором он сейчас
занимается новым проектом — созданием ежемесячного журнала
«Американский Меркурий».


 ОТВЕТ МИСТЕРА МЕНКЕНА
Мой дорогой Уолпол:

 Факты, увы, ставят вас в тупик. За последний год я написал рецензии
ровно на 25 романов для «The Smart Set», не считая коротких заметок. Из них 7 были английскими, а 18 — американскими. Из английских романов  я похвалил 3, или 43 %, из американских — 9, или 50 %. Два английских романа я назвал мусором, а пять
Американские — 28,5 % и 27,7 % соответственно. Что касается двух английских романов и четырех американских, я сомневался — 28,5 % и 22,3 %
 соответственно.

 Разумеется, эти цифры не свидетельствуют о шовинизме. Я получаю около 350 романов в год — гораздо больше, чем может прочитать любой человек. Я отбираю для рецензирования те, которые кажутся наиболее интересными или значимыми. Разве не удивительно, что американец находит в американских книгах в 2-4/7 раза больше таких рецензий, чем в английских? Что
английский рецензент, в свою очередь, ставит так много положительных оценок?
Неужели разница в цене даже вполовину не так велика? Или между этими двумя рядами процентных соотношений такая тесная связь?


Я жалуюсь на то, что в основном происходит в Соединенных Штатах, а не в Англии.
Это выливается в экстравагантные попытки продвигать в Америке книги, написанные небольшой группой англичан, большинство из которых — плохие писатели.
Этим занимаются отчасти издательства, торгующие английской литературой, отчасти разъездные пропагандисты и литературные барыги. Этому способствуют некоторые американские журналы, пропагандирующие инфантильный и отвратительный англофильский подход. Это стало досадной помехой для общества, и когда я с этим сталкиваюсь
Я вообще не обращаю на это внимания и отношусь к этому соответственно. Английское мнение, на котором, по-видимому, оно основано, кажется мне некомпетентным и, по крайней мере отчасти, неискренним. Это мнение, которое по незнанию и неизлечимо антиамериканское.

 Не мне вам говорить, мой дорогой Уолпол, что когда я позволяю себе посмеяться над таким надувательством, то делаю это без малейшей мессианской цели. Я совершенно лишен общественного духа, и мне было бы не больше радости от того, что катание бревен прекратилось, чем от того, что прекратилось крещение полным погружением в воду. Но это отвлекает меня от погони за дешевыми трюками, и поэтому
Иногда я поддаюсь этому пороку. А теперь ты выскакиваешь на арену и мешаешь мне.
Возвращайся на свое место! А именно — в бар под трибуной, где я с радостью присоединюсь к тебе и выпью с тобой «Хампена», потому что ты не шарлатан, а честный артист (о чем я не раз писал в печати), и тебе не место среди чудаков, которых я преследую, как и мне не место среди членов Христианской ассоциации молодых людей.

Я наотрез отказываюсь говорить об американском романе, когда приезжаю в
Англию, или о чем-то еще столь же удручающем. Но у меня есть кое-что забавное
Скандал для вас, и можете быть уверены, что я не пренебрегу вашим ирландским _шнапсом_.


Ваш----

 +Х. Л. Менкен+.




_Чарльз Генри Мельтцер_



Драматический критик, который в молодости критиковал Джона Дрю, а к старости
превратился в добродушного старика, не утратившего энтузиазма по поводу
тонкостей театрального искусства, Чарльз Генри Мельтцер — достойная фигура. Его
связи с американским и европейским театрами были долгими и тесными. Он родился в Англии в семье русских эмигрантов и является признанным
лингвист. Он писал пьесы как на французском, так и на английском языке. Он
написал множество оперных либретто. Он работал иностранным корреспондентом
различных нью-йоркских газет во многих европейских столицах. Он был
театральным и музыкальным критиком в нью-йоркских газетах «Геральд» и «Уорлд».

Точный, но увлекательный джентльмен, дотошный, учтивый, широко
образованный — такие люди нечасто встречаются в современных театральных кругах.


САРА БЕРНАР

Я был достаточно взрослым, чтобы восхищаться Сарой Бернар в ее лучшие годы, и достаточно юным, чтобы не утратить этого восторга
Это чувство она пробуждала во мне до последних дней своей долгой жизни.
 Большинству современных нью-йоркских критиков, с их
небольшим опытом, Бернхардт порой казалась скучной легендой.
 Но для тех из нас, кому посчастливилось аплодировать ей в
Театре «Франсе» в былые великие вечера, она навсегда останется дорогой и
незабвенной.

Однако я обращаюсь не к актрисе, ушедшей на другой этап,
а к другу, который знал ее близко, в ее лучшие и худшие времена, и который, несмотря на все ее человеческие качества,
Несмотря на все недостатки и человеческие слабости, я всегда восхищался ею и считал ее великой женщиной.
Рядом с ней даже Дузе, редкая художница, кажется писателю,
написавшему эти строки, довольно посредственной. А кто из так называемых «звезд», перед которыми здесь преклоняются, хоть вполовину так же блистателен, как она?

 Она была художницей высочайшего уровня. Но прежде всего она была
личностью — женщиной с несгибаемой волей и силой, самобытной,
горячей, как пламя. Кстати, она была скульптором, художником и
писательницей, но лишь отчасти. Она изобрела несколько
пьесы, некоторые из которых так и не были поставлены, а одна была показана и довольно хорошо принята в парижском театре «Одеон». Время от времени она также писала романы. Последним из них, по-моему, был «Маленькая идол», опубликованный здесь в прошлом году под названием «Парижский идол». Роман во многом автобиографичен.

 Если кто-то в мире и доказал справедливость, возможно, вводящего в заблуждение изречения о том, что гений — это искусство прилагать бесконечные усилия, то это, безусловно, Бернхардт. Она была честным, неутомимым, никогда не знавшим отдыха работником в выбранной ею сфере. Ее единственным богом было искусство.
Она поклонялась искусству. И этому искусству она отдавала все свои силы. Она не терпела своих многочисленных одаренных соперниц, которые довольствовались тем, что были очаровательны и вдохновенны. Если они не работали над тем, чтобы максимально раскрыть свой талант, она их осуждала. Благодаря своему терпению, уму и честности, своей творческой честности, даже в семьдесят лет она могла восхищать публику. За всеми ее удивительными выставками стояла великолепная техника, благодаря которой они были возможны. Ее
техника помогала ей до самого конца. Порой она преодолевала трагические
Инвалидность актрисы, потерявшей одну из конечностей. Это позволило ей
всего несколько лет назад сыграть сцену смерти в «Даме с камелиями»
так же трогательно, как и в начале своей карьеры. Ее преданность
искусству приводила в замешательство наших молодых «звезд». Но наши
критики видели в ней только женщину: женщину, которая была искалечена,
старела и, возможно, уже не была красавицей, но страстно боролась за
то, чтобы сохранить свое завидное положение королевы.

Ведь она была — и остается — королевой. Я помню ту ночь, когда Париж короновал ее, а нью-йоркские критики...
Моя петиция, отправленная ей, выражала их восхищение. И я помню ее ответ — любезную телеграмму, в которой она благодарила их за дань уважения. Она была уже не молода. Она старела. Но ее жизненная сила и воля были настолько удивительны, что почти двадцать лет после той ночи она продолжала управлять Парижем. Лишь год или два назад она начала осознавать — или признаться себе — в том, сколько ей лет. Когда
В последний раз я разговаривал с ней в ее знакомом доме недалеко от площади Ваграм.
Я заметил, что она перестала скрывать свой возраст. Седые пряди
Ее рыжеватые волосы были слегка вьющимися, и, к сожалению, она немного туго слышала. Мы пообедали вместе. Она, как всегда, была полна жизни. Она говорила обо всем: о сцене, о мире, об искусстве. Она упоминала Чарли Чаплина и Арбакла (который, по ее словам, был слишком толстым, чтобы быть преступником). Но я видел, что она лишь из последних сил пытается идти в ногу со временем. Кокетство и грация, которыми она так часто очаровывала меня за своим столом, были не столь естественны. И все это исчезло,
когда слуга пришел, чтобы отнести ее наверх — бедную измученную душу — на
кресло или носилки. Я отвернулся, боясь смутить ее,
но она упрекнула меня, сказав: «О, не обращай на меня внимания!»

 Она была моей подругой и в каком-то смысле идеалом с тех пор, как я был студентом в Сорбонне. И когда ей хотелось, она могла быть
доброй подругой. Но капризы были ей не чужды, и, если ей
захочется, она может стать опасным врагом. Я думаю, она так и не простила Дьюз за то, что та бросила ей вызов, и не забыла о том, что считала — пусть и не говорила об этом вслух — неблагодарностью Дьюз.
В театре Бернхардт (тогда он назывался «Ренессанс») Дьюз впервые
вышла на сцену в Париже. Вскоре после этого две «звезды» расстались.


Какой бы трагичной она ни была на сцене, наедине с друзьями Бернхардт
отказывалась от трагического амплуа. Она обладала веселостью и
легкостью комедиантки, но лишь дважды по-настоящему раскрыла
эту свою черту — в «Францильоне» и «Фру-фру». Для меня было честью и радостью быть ее гостьей, как я часто делала. Для нее театр был частью жизни, но не всей жизнью. Когда она гастролировала в этой стране, она
Если бы ее поезд останавливался здесь или там, она бы не упустила возможности выйти и промчаться по окрестностям, пока не прозвучит команда «По вагонам!».
Тогда она снова садилась в поезд. Ее интерес к жизни был неиссякаем. Он
не ограничивался театром или другими видами искусства, в которых она принимала участие. Он охватывал религию, науку, социологию, политику и литературу.

  При нашей последней встрече она подарила мне свой роман «Petite
Идол”, которую она написала “_pour passer le temps_”, когда была
“отдыхала” в своем доме на побережье Бель-Иль. “Прочти это”, - сказала она. “Я
Думаю, тебе понравится. Как ты увидишь, многое в этой книге касается меня.


 Я не забыл и о многом другом, что она мне говорила, особенно о том, что, по ее мнению, глупо прекращать работать, пока силы не иссякли. В восемьдесят с лишним лет самый популярный и выдающийся журналист своего времени во Франции Эмиль де Жирарден объявил ей о своем намерении уйти на покой. “Не делай этого”, - ответила она.
“Или ты ... умрешь!” Но он настаивал. И он прожил шесть недель.

Неважно, кто были гости, которых она принимала - гонорары
Она собирала вещи, когда ей нужно было ехать на представление или репетицию.
 Искусство и публика значили для нее гораздо больше, чем королевская семья.
Однажды, когда я был в числе ее гостей в Ле-Пулене  (ее первом доме на острове Бель-Иль у побережья Бретани), она получила телеграмму.
В ней ей напомнили, что она обещала присутствовать на открытии какой-то статуи на севере Франции.
Она тут же начала собираться. На следующее утро мы помчались в Париж на ужасном экспрессе.
Такое обещание было не просто пустым звуком для этой избалованной
трагической актрисы.

Ее досуг? Что ж, она проводила его за чтением пьес, сочинением рассказов,
или за рисованием, разучиванием ролей и игрой со скульптурой. Она была
сообразительной и любила забавные анекдоты. Ее юмор помогал поддерживать
ее в беде.

Невзгоды. Он преследовал ее. Даже в расцвет своей карьеры она была в
финансовые трудности. Она была “продана” в одном из своих парижских домов
на авеню де Вилье. Ее имущество было разбросано по всему дому.
 Она постоянно была в долгах. Несмотря на то, что она заработала миллионы, она тратила их не задумываясь. Деньги были для нее очень важны. Но она обращалась с ними так, словно они были
значило мало. Мне говорили (не знаю, насколько это правда), что, если бы не ее
долги перед Налоговым управлением США, она бы вернулась в Америку для
последнего прощального турне. Возможно, и к лучшему, что она не вернулась.


Во времена «Сфинкса» и «Чужестранки» время было...
Говорят, Сара Бернар хотела, чтобы ее похоронили на кладбище Пер-ла-Шез (где она и покоится) рядом с ее давней подругой и соперницей Круазетт. Позже мы узнали, что она решила, что ее могила должна быть установлена на одном из огромных
скалы на темном побережье Бель-Иль. Там ревущие волны и
пронзительные крики чаек воспели бы ей подобающую тризну. И
там, возможно, еще долго после того, как те, кто любил ее и аплодировал ей, разойдутся по своим делам, паломники будут смотреть на ее памятник и удивляться.




 
Эбби Фаруэлл Браун_


Встреча в Бостонском клубе авторов запомнилась надолго. Лица, которые здесь можно увидеть, в основном принадлежат жителям Новой Англии.
Как будто попадаешь в другую эпоху, когда английская кровь в Америке не была столь сильно разбавлена чужеродными примесями. В эту колониальную или, возможно, викторианскую эпоху
Эбби Фаруэлл Браун — жизнерадостная и активная женщина. Именно в этой атмосфере
Джозефина Престон Пибоди Маркс пользовалась любовью и влиянием. Они были
большими друзьями. Мисс Эбби Браун написала много книг для детей. Она писала
рассказы. Она опубликовала несколько сборников стихов. Ее муза —
причудливая. Она черпает вдохновение в традициях Кембриджской школы. Она
нежна, спокойна и не лишена шарма. Его место в Америке еще не могут поколебать Менкены и Унтермейеры.



ДЖОЗЕФИНА ПИБОДИ, «ПАРИКМАХЕР»

Летом 1910 года я промчался через всю Ирландию и пол-Англии с радостной вестью.
Я уже пересек Атлантику с той же целью. Мне казалось тогда и кажется сейчас, что премьера «Дудочника» Джозефины Пибоди стала одним из значимых событий в современной английской литературе: триумфом Америки на новом поприще.

Разве не удивительно, что американка получила премию, учрежденную в родном городе Шекспира и открытую для всего англоязычного мира, за лучшую поэтическую драму?
В конкурсе участвовали триста человек.
отправка рукописей. Представьте себе изумление английских литераторов,
выступавших в качестве судей, когда они узнали, что «Дудочник» был
написан в Кембридже (штат Массачусетс, а не Англия) и что его
автор — жена гарвардского профессора, та самая прекрасная юная
поэтесса, о которой писал Остин Добсон, когда она впервые посетила
 Англию:

 Она пришла в мою бедную садовую беседку,
 Она расцвела, как новый садовый цветок;
 Я не знаю, как прошло это время,
 но знаю, что она пришла ... и ушла.

 Приз в триста фунтов сулил...
Успешная пьеса должна была быть представлена на Стратфордском мемориальном фестивале  весной 1910 года.  Думаю, именно это обещание привлекло Дж. П.
Шекспир был объектом ее поклонения, а Стратфорд — ее Меккой, хотя она любила фестивали ради самих фестивалей.  В 1900 году она уже опубликовала одноактную пьесу по мотивам шекспировских  сонетов «Фортуна и людские глаза». Она хорошо знала свой Стратфорд,
совершив одинокое паломничество к этой святыне в детстве. И она осмеливалась верить, что
ее драматическое воображение превратило старую легенду о волынщике в прекрасную
Резкая критика материализма могла бы быть достойна высокой компании на Шекспировском мемориале.
Я думаю, она с самого начала была уверена, что судьба на ее стороне в этом заветном желании. Уверенность в себе была одним из ее главных достоинств в жизни, полной неожиданных поворотов.


 Для моей подруги это был напряженный год. «Дудочник» уже был готов к печати,
но еще не опубликован (роман был написан в 1907 году, через год после ее замужества), когда она почти случайно узнала о конкурсе на соискание премии.
 Убедившись, что печатная книга подходит для участия в конкурсе, она отправила ее на рассмотрение.
Едва успела. Затем последовали недели напряженного ожидания.
Из штаб-квартиры пришло сообщение, что «Дудочник» все еще входит в число
последних шести пьес, прошедших отбор. Затем стало известно, что у него остался
всего один соперник. В этот момент Дж. П., как обычно в кризисных ситуациях,
обратилась к своему шекспировскому оракулу. Последним судьей в конкурсе был
герцог Аргайл. И страница, выбранная наугад из «Летнего солнцестояния»,
«Сон в летнюю ночь» загадочно провозгласил: «Все, что я вам скажу, — это то, что герцог отобедал!» Это звучало многообещающе. Но когда он вернулся, то...
В ту ночь Дж. П. показала оракул своему мужу. Он перевернул следующую страницу и нашел в той же речи Фунта: «_Ибо
короткая и длинная пьеса — обе хороши, но предпочтение отдается нашей... И я не сомневаюсь,
что, когда они услышат ее, они скажут, что это милая комедия!_» Больше никаких тревог.

 Она решила присутствовать на представлении и получить награду лично. Но когда объявили имя лауреата премии, она была поглощена чтением своего нового стихотворения, посвященного маленькому Лайонелу Марксу-младшему. Менее энергичная искательница приключений, возможно,
засомневалась бы. Но она взяла с собой восьминедельного
ребенка и ее маленькой дочери и совершил в одиночку. Она призналась
потом, что она чуть не умер на пути. Но ее мужество никогда не
колебался.

Приехал в Стратфорд она встретила разочарования, надежды отложено. Для начала
в мае король Эдуард заболел, и умер в самый канун Дня
заявленные на спектакль “Крысолов”. Все Англия вступила в
траур, конечно. Никаких шансов на весенний фестиваль в Стратфорде.
Все отложено до середины лета. В конце концов, это должна была быть мечта, навеянная летней ночью!
А она тем временем с двумя маленькими детьми и...
Веселые платьица, которые она так любила, Дж. П. пришлось сменить на траурные.
Она терпела, сколько могла, — столько, сколько под силу поэту в подобных обстоятельствах.


По крайней мере, в этот тягостный период ожидания произошло одно приятное событие.
Маленького Лайонела крестили в старой стратфордской церкви, в той же купели, в которой 345 лет назад крестили самого Шекспира. Благодаря такой тесной и живописной связи между жизнью и
символизмом Дж. П. любила разнообразить свое земное странствие. Как она однажды выразилась, «каждый день должен быть праздником по какой-то причине».
Так или иначе». Еще одним ее любимым лозунгом было: «Давайте превратим рутину в ритм!» Она страстно верила в то, что жизнь — это захватывающее приключение.
 Временами оно может быть трагичным, болезненным или жестоким. Но она ни на секунду не допускала мысли о том, что оно может быть скучным. Пайпер говорит:

 «Это заставляет меня искать.  Это так радостно и грустно.
И так странно — гадать, что же будет дальше!»

Само представление стало личным триумфом Дж. П., а также художественным триумфом пьесы и выдающихся актеров.

Мэрион Терри — сестра Эллен Терри, которая была в зале, — взяла
Главную женскую роль исполнила Вайолет Фэрбразер, а Ф. Р. Бенсон, опытный актер и менеджер, сыграл заглавную роль и выступил продюсером спектакля. Вайолет Фэрбразер, Эрик Максон и другие любимцы публики разделили с ними славу. По этому уникальному случаю в Стратфорд съехалась блестящая публика со всей Англии. По мере того как сменялись прекрасные сцены нежной, причудливой драмы, пророчество Боттома сбывалось. Это действительно была «сладкая комедия».
Постепенно раскрылось символическое значение пойманных детей и их радуги, маленького хромого мальчика в крылатых туфлях и того, кто
Мать, которая все понимала, Одинокий Человек и бескорыстный идеалист,
Дудочник, стремившийся все исправить. Дудочником, конечно же, была
сама Джозефина Пибоди, которая говорила от лица персонажа:


Для всех, кто носит пестрое в сердце
 Или на теле, для всех, кто томится в оковах славы,
 Для всех, чьи крылья подрезаны, для всех, кто смеется над печалью.

На протяжении всей своей жизни Дж. П. могла по-настоящему сказать то, что она сказала в этой пьесе:

 «Я хотела не тысячу гульденов —
 я хотела жизни, настоящей жизни! Безопасности, солнца и ветра!
 И показать им, что их повседневный страх,
 который они называют верой, на самом деле состоит из богохульств».
 Это погасило бы Солнце, Луну и Звезды
 в преддверии Страшного суда! — А Господь,
 где бы Он взял Своих арфистов и певцов
 и тех, кто смеется от радости? Из гильдий Хамельна?

 Я никогда не забуду, как по напряженной
аудитории прокатилась волна удивления, когда после того, как пьеса была закончена и получила восторженные отзывы, Дж. П. вышла
на сцену, чтобы получить свой приз в красивой серебряной шкатулке. Она была так молода и прекрасна в своем белом свадебном платье.
Вряд ли она соответствовала сложившемуся в Британии представлению об американской «балерине». Поразительное самообладание
и благородное достоинство. А когда она заговорила, ее голос,
медовый и нежный, с четкими интонациями, лишенными американского
акцента, должно быть, поразил всех еще больше. Она произнесла
небольшую изящную речь, явно экспромтом, хотя, конечно, все было
тщательно продумано. Ей нужно было донести до слушателей
важную мысль. Она сказала этим британцам (американцев, которые
могли бы разделить мою гордость, было немного) то, о чем большинство из
них, вероятно, никогда раньше не задумывались. Что она приехала не
Стратфорд, ведь Шекспир был и _нашим_ Шекспиром. Вот что у нас было
Мы так же гордимся, как и наши британские сородичи, развитием нашей общей литературы. (Она вполне могла бы добавить, что наша страна была основана людьми, покинувшими Англию сразу после смерти Шекспира и принесшими с собой его идиому, которая до сих пор распространена в некоторых прибрежных деревушках янки — и, возможно, больше нигде.)

 Это была новая Декларация — не о независимости, а о преемственности. Они приветствовали ее с восторгом. И я уверен, что принятие этого изречения по крайней мере одной из представительниц британской аудитории стало началом нового сближения с американской литературой. Возможно, это
Эта победа облегчила путь и сделала более радушным прием для других, «новых» поэтов, которые вскоре стали прибывать в страну.
Например, Роберта Фроста приветствовали, поняли и опубликовали там уже в 1912 году, еще до того, как он стал известен у себя на родине. Почему мы так мало ценим свои литературные достижения, когда так легко впадаем в истерику из-за вещей, которые значат гораздо меньше? Если бы Джозефина Пибоди была француженкой, ее гордая страна никогда бы не позволила забыть об этой победе.
 Если бы «Дудочник» было названием яхты-победителя, нашего защитника кубка, то...
это захватило бы воображение публики и стало бы лозунгом.
У Ж. П. был марафонец или в супертяжелом весе, ее успех
залили бы в прессу, и ее недавней кончиной (с пол
десятка недостроенных играет в ее мозг) послал бы нация
в траур.

Она достигла апогея своего “успеха" в исполнении "The
Piper”. И я сомневаюсь, что мало у кого был такой незапятнанный триумф.
 Я никогда не видел лица, столь сияющего от счастья, как ее лицо в тот вечер.
Несомненно, она была разочарована тем, что ее пьесы
После этого ее пьесы не ставились на сцене в ее родной стране. «Дудочник» недолго шел в Нью-Йорке. Этот и другие девять томов ее произведений читают и любят многие. Но ее лучшая драматическая работа «Марло», благородно задуманная и искусно исполненная, по-прежнему остается такой же, как и ее «Соловей, — неслыханный». «Волк из Губбио», трогательная и живописная драма, наиболее полно раскрывающая тему, «Фортуна и люди»
«Глаза» и «Крылья» — пьесы, наполненные прекрасной поэзией и драматизмом, — все эти годы ждали своего профессионального признания.
Шанс. «Портрет миссис У.» (самое остроумное драматическое произведение в прозе, созданное Мэри Уолстонкрафт и ее единомышленниками) до сих пор не издано, хотя прошло уже больше года с момента его написания, а это был последний год жизни нашей поэтессы.

 Она выбрала поэтическую драму и стойко придерживалась своего идеала, несмотря на все соблазны более популярных и прибыльных жанров.  В конце своей насыщенной жизни она могла «с гордостью сказать: я никогда не писала ради денег». Ибо, как снова заявляет Пайпер:

 Когда мы продаем свои сердца,
 мы ничего не покупаем.

 Вкус ее времени и физические трудности на пути к
Создавая пьесы, которые она решила написать, она не обращала внимания на предрассудки
среднестатистического продюсера, менеджера и актера, а также на
неразвитость современной аудитории в том, что касается устного
стихосложения. Она была готова ждать, пока у поэта с драматическим
воображением снова появятся возможности. Некоторые считают, что,
возможно, недалек тот день, когда ее пьесы станут свежим и приятным
сюрпризом для зрителей, уставших от чего-то очень, очень
непохожего на то, что они привыкли видеть.

Она всегда была мастером поэтической техники. Я не знаю, как и где она этому научилась
Она его приобрела. Но когда я впервые познакомилась с ней, еще школьницей, она уже публиковала изящные, мелодичные стихи в общепринятых формах. Они были необычайно задумчивыми, хотя и довольно меланхоличными для подростка. Она еще не осознавала силу своей более жизнерадостной, порой даже озорной музы, что было вполне в ее характере. С момента выхода ее первой книги «Путники» ее отношение к мужчинам и женщинам стремительно менялось на протяжении ее слишком короткой, но насыщенной событиями жизни. Из
довольно отстраненной юной последовательницы эстетики и духовной красоты она превратилась в
стала страстным и воинствующим апостолом красоты, воплощенной в человеке
справедливости и сочувствии. Всей тяжестью ее более поздних книг было чувство
ответственности перед людьми, которым повезло меньше, чем ей.

 “Вы, четыре стены, не загораживайте мое сердце!”

Хотя она придерживалась традиционных поэтических форм, она не была реакционеркой
по духу. Она действительно была, как он осознает, с некоторым удивлением на
учитывая все содержание десяти томов, более революционная
чем многие из “новых” поэтов. Ни одна строфа, пожалуй, не выражает с такой
непосредственной простотой и добродушным юмором ее духовный вызов своему времени
Лучше этой песни, опять же в исполнении Пайпера:

 Выйди из своей клетки,
 Выйди из своей клетки,
 И отправь свою душу в паломничество!
 В ботинках с горохом, если уж на то пошло!
 Но уходи, пока не превратился в пыль!
 Писарь и домосед,
 Святой и мудрец,
 Выйди из своей клетки,
 Выйди из своей клетки!




_Кит Престон_


 Кит Престон — профессор латыни с чувством юмора. По моему опыту, это обычное сочетание. Я знал еще двоих таких, но ни один из них не вел семинары и не писал юмористические стихи и эссе.
Мистер Престон родом из Чикаго, он выпускник Чикагского университета
Он из Чикаго, преподает в Северо-Западном университете. Он невысокого роста, подвижный, очень обаятельный — с ним приятно пообедать.
 Он с энтузиазмом участвует в работе Чикагской группы писателей, обедает с ними, поддерживает их, когда может, но, кажется, никогда не теряет чувства юмора.  Его стихи веселые, остроумные, изящные.  Многие считают, что его абзацы — лучшие в стране. Как рассказчик он не имеет себе равных, хотя его остроумие имеет едкий оттенок, который может смутить в большой компании. Человек
Обладая огромной жизненной силой, остроумием и жизнерадостностью, он при этом очень домашний и совершенно
непритязательный, когда его видишь в атмосфере Эванстона, штат Иллинойс, где он живет.
 В этой циничной заметке, которую он написал для меня о Герберте Уэллсе, он показывает свое истинное лицо.  Его смех над миром часто бывает немного горьким, но в то же время в нем слышится искреннее осуждение.


 ДИКЕНС В ЭТОМ

Путешествуя сквозь века вместе с Гербертом Уэллсом, мы, как и любой другой читатель, не могли позволить себе остановиться, чтобы поразмыслить или задать вопросы. И только на странице 676 второго тома «Очерка истории» мы...
Вспомним, что в глубине нашей памяти какое-то время нас беспокоило
нечто незначительное. Что это могло быть и когда это началось?
После долгих раздумий и почесываний в затылке мы вспомнили, что наше
подсознательное беспокойство началось на 530-й странице первого тома,
где был следующий текст:

 Если видные деятели того или иного британского или галльского города сами не обладали глубокими познаниями в греческой культуре, они всегда могли обратиться к какому-нибудь рабу, чья образованность была гарантирована торговцем рабами на самом высоком уровне, чтобы восполнить этот пробел.

Именно здесь мы впервые вспомнили об экспертах, которые помогали
мистеру Уэллсу в работе над «Очерком истории» и чьи уменьшившиеся
головы прячутся в сносках к книге. Относил ли мистер Уэллс должное
уважение к своим экспертам? Откуда, в конце концов, он взял свое
представление об экспертах? Последний вопрос, похоже, был самым
важным, и мы сосредоточились на нем и добились успеха. Мы выяснили,
что своим представлением об экспертах мистер Уэллс обязан бессмертному
мистеру Боффину из романа Чарльза
«Наш общий друг» Диккенса.

 Как и Герберт Уэллс, мистер Боффин добился высочайшего успеха в
практическая линия. На пике этого практического триумфа мистер Боффин
задумал масштабный культурный проект — курс исторических чтений,
который должен был включать в себя самые основательные и серьезные
размышления о человеке, его достижениях и его судьбе. Поначалу
казалось, что этому помешают некоторые трудности, связанные со
временем и техническим оснащением. Как мистер Боффин справился с
этими трудностями? С помощью идеи экспертов. По его собственным
словам:

 «Теперь мне уже поздно копаться в буквах и учебниках грамматики. Я становлюсь старой девой, и...»
 Я хочу, чтобы все было по-простому. Но мне нужно кое-что почитать... Как мне это сделать, Уэгг? — и он постучал его по груди головкой своей толстой трости, — заплатив человеку, который действительно в этом разбирается, столько-то в час (скажем, два пенса), чтобы он пришел и сделал это.


Читателю следует остерегаться надуманных сравнений, особенно тех, которые льстят мистеру Уэллсу. Можно сколько угодно восхищаться экономией времени и расширением возможностей,
которые обеспечивает привлечение экспертов, будь то Боффин или Уэллс. Но мистер Боффин был слишком почтителен по отношению к мистеру
Сайлас Уэгг, его эксперт, _с_ деревянной ногой.

 «Я не хочу, — сказал Боффин, не стесняясь в выражениях, — слишком сильно связывать
литератора — _с_ деревянной ногой — по рукам и ногам».

 Мистер Уэллс связал своих экспертов (без деревянных ног, чтобы не
вызывать у них жалости) двойным бантом; он связал их и спрятал в сносках. Тем более читателю следует остерегаться применять к нашему автору фразы, которые используются только в отношении экспертов:

 «Мистером Веггом овладела некая высокомерность;
снисходительное чувство, будто его просят выступить в роли официального толкователя
тайн».

Мистер Боффин, человек скромный, не смог защититься от высокомерия своего эксперта.
Мистер Уэллс, человек с независимым мышлением, оградил себя от навязывания мнений со стороны экспертов.
Он решительно пресекал стремление противопоставлять факты идеям, что является первой и, вероятно, самой большой опасностью при обращении к экспертам с буквальным мышлением.

 В конце концов, у нашей аналогии достаточно законных применений. Если взять классический период, с которого начал Боффин, то мы увидим, что и Боффин, и Уэллс в основном опирались на «Историю упадка и разрушения Римской империи» Гиббона.
«Падение Римской империи». Издание, которым пользовались Боффин и Вегг, состояло из «8 томов»; точных данных об издании мистера Уэллса нет. И Уэллс, и Боффин, по-видимому, были знакомы с трудами Полибия, «которого Полли Биious, по мнению мистера Боффина, считала римской девственницей». В этой связи мы хотели бы отметить, что и Уэллс, и Боффин, судя по всему, придерживались скандальных интерпретаций, навязанных им экспертами.
В случае с мистером Уэллсом это особенно заметно в его описании
Юлия Цезаря.

 «Нет никаких сомнений, — говорит мистер Уэллс, — что он был распутным
и экстравагантный молодой человек — скандалы, связанные с его пребыванием в Вифинии, не утихают.
Мистер Уэллс деликатно, если не сказать мрачно, отзывается о «любовных
шуточках Цезаря с Клеопатрой», намекает, что эта распутница последовала за Юлием в Рим, и заключает:

«Подобные осложнения в отношениях с женщиной свойственны скорее пожилому чувственному или сентиментальному мужчине — на момент начала
_affaire_ ему было пятьдесят четыре года, — чем властелину мужчин».


Сейчас мы не столько защищаем покойного Юлия Цезаря (хотя, будь то распутницы или нет, мы по-прежнему убеждены, что он был
очень способный человек), как и в случае с вопросом о том, совпадает ли мнение мистера Уэллса по этому поводу с его мнением, высказанным в романах.
Подвергались ли вымышленные герои мистера Уэллса такой дисциплине? Насколько мы помним, нет. В чем разница между романами и историей?

 — В чем разница, сэр? — спрашивает мистер Вегг. — Вы ставите меня в затруднительное положение, мистер Боффин. Достаточно сказать, что эту разницу лучше обсудить в другой раз, когда миссис Боффин не будет нас сопровождать. В присутствии миссис Боффин, сэр, нам лучше об этом не говорить!

Правда в том, что мистер Уэллс, возможно, по совету своего мистера
Вегга или кого-то другого из совета экспертов, в «Очерке истории» уделяет слишком много внимания миссис Боффин, или миссис Гранди, или миссис Поттер.
Перечитывая наш «Очерк истории», мы часто ощущаем присутствие миссис Боффин. Под ее руководством мистер Уэллс был так же несправедлив к Цезарю, Наполеону и некоторым другим историческим личностям, как мы в этой небольшой статье пытались быть несправедливы к Уэллсу.
Боффинизация истории — это игра, в которую могут играть двое, и читатель должен быть осторожен и не воспринимать ее результаты слишком серьезно.




_Мэри Робертс Райнхарт_


 Миссис Райнхарт работает быстро и не покладая рук.
Ее жизнь — череда поразительных успехов, но они стали возможны благодаря
гениальному умению понимать общественное мнение, прекрасному умению
рассказывать истории, отличному умению создавать образы, незаурядному
организаторскому таланту и удаче — если хотите, везению. Миссис
Райнхарт в юности стала медсестрой. В больнице
она познакомилась с доктором Райнхартом. В девятнадцать лет она вышла за него замуж.
Писать она начала только после рождения троих сыновей.
Ее первыми опытами были детские стихи, которые, по ее словам, были
ужасно плохи. Затем она с некоторым успехом писала рассказы. С тех пор ее успехи были стабильными. Ее первый роман «Круговая
 лестница» сразу же стал популярным. С тех пор она не написала ни одного провального произведения. Ее отношение к войне было на удивление трезвым. Ее работа в Министерстве юстиции была секретной, смелой и успешной. Встретившись с миссис Райнхарт в ее доме в Вашингтоне, вы увидите очаровательную хозяйку и услышите талантливого рассказчика. Она обладает редким даром
Она умеет драматизировать правду так, что она становится захватывающей, как детективная история.
 Свежая, смуглая, безупречно одетая, с изящными руками и глубокими
глазами, одновременно проницательными и сочувствующими, она — красивая
и сильная женщина.  В эссе «Нереальность современного реализма» она
четко излагает свое литературное кредо. Сила ее книг в том, что люди находят в них истории о таких же, как они,
человеках, которые сталкиваются с похожими трудностями и часто находят
решение жизненных проблем.


 НЕВЕРОЯТНОСТЬ СОВРЕМЕННОГО РЕАЛИЗМА

Реализм: _в литературе и искусстве — принцип изображения людей и
событий такими, какие они есть, без попыток идеализации._


Стремление к идеалу, к совершенству — лучшая черта человеческого
сердца. Оно включает в себя все высшие эмоции; оно отличает
человека от животного; стремление к идеалу породило религии,
законы и прогресс. Без него человек — всего лишь существо, а с
ним — человек, созданный по образу и подобию Божьему.

 Эта вера в идеал была настолько непоколебимой, что окрасила в свои цвета все
он создавал произведения. Реальностью он жил. Идеализмом он поднимался.
Из своей мечты о совершенстве он создавал свои картины и свои
соборы и писал свою идеалистическую литературу. И, как ни странно,
сохранилось только то, что было основано на его мечте.

Идеализму противостоит реализм. Он имеет дело только с осязаемым,
научно доказуемым. Это скидки, дальновидный и
воображение. Оно видит вещи такими, какими они предстают перед физическим зрением.
 Оно не идеалистично и не скептически настроено.  В архитектуре оно строит офисы
Вместо соборов — здания, а в литературе — описание жизни, которое становится формой журналистики.

 Тем не менее простое описание жизни того или иного периода важно.
Возможно, это и не искусство, и даже сомнительно, что такое описание обладает эстетическими качествами искусства.  Но оно приближает нас к правде и фактам. Она может иметь такое же отношение к настоящей литературе,
как фотография — к живописи; возможно, это наименее сложная
из всех форм литературного творчества, поскольку она изображает
только жизнь, а не жизнь плюс что-то еще. Но, по крайней мере,
она стремится к истине.

Если в пользу реализма можно сказать многое, то и против него тоже можно сказать многое. Но многое можно сказать против современной тенденции сводить его к чисто механическому подходу. Хуже того, против тенденции сводить его к чистому материализму, к попытке изобразить трехмерный мир в двух измерениях. Взять человека, состоящего из души, разума и тела, и свести его к телу и разуму. И делать это во имя истины.

В чем же предназначение художественной литературы? Вести людей вперед и вверх?
Изображать их такими, какие они есть? Или тянуть их вниз?
Стремиться к идеалу совершенства? Давать поверхностное представление о жизни? Или
цинично изображать жизнь более дешевой, унылой и никчемной, чем она есть на самом деле?


Если писатель считает, что жизнь дешева, уныла и никчемна, разве он обязан навязывать это убеждение другим?
На писателе лежит гораздо большая ответственность, чем просто эгоистическая попытка интерпретировать окружающий мир на свой лад. Безжалостный
иконоборец, разрушающий идеалы, бережно хранимые миром, — это Гунн в литературе.
А что, если ткань соткана из иллюзий, из счастливых
заблуждения, мелкое тщеславие и гордыня? Не это ли лицемерное притворство, которым люди прикрывают свою наготу?


Однако человеку не повредит, если он увидит себя таким, какой он есть. На самом деле это может пойти ему на пользу.
Но пусть зеркало, в котором он себя видит, будет точным. Писатель, отражающий человечество в его собственном зеркале, может делать это без возражений, если его отражение будет точным. Если реализм — это правда, то пусть у нас будет правда, а не ее часть или искаженное отражение.


Писать о жизни без идеализации — значит писать лишь о ее части.
по крайней мере, отказ от ответственности. Но цинично писать о жизни - это
искажение. Цинизм - это не истина. Это наглое самодовольство.
В нем присутствует презрение к добродетелям и великодушию. Он пессимистичен,
подавлен, астигматичен. У него предвзятый взгляд. Глядя криво, оно видит
кривой мир.

Однако, возможно, здоровый цинизм — отличное противоядие от самодовольства.
 Опасным цинизм становится только тогда, когда маскируется под реализм.
И это основополагающий принцип большей части современной реалистической литературы, что подтвердит тщательное исследование.  Не
истина, но несчастный, искаженный и неполный взгляд на жизнь. Не только
подчеркивание и превознесение материального в противовес духовному,
но и циничное отрицание духовного.

Это не реализм. Истинный реализм видел бы в человеческом индивидууме
нечто большее, чем создание своего окружения и раба
своего физического тела. Это привело бы к его жалкой капитуляции, но даровало бы
ему его родство с Богом.

То, что появилась преимущественно молодая, откровенно циничная и разочарованная в идеалах писательская школа, — серьезный показатель времени, в котором мы живем.
которым мы живем. Его последователи честны в своих убеждениях.
Они пишут жизнь такой, какой она им представляется, без воодушевления, без
особой надежды. Они не будут угождать общественному вкусу, который взывал к
счастью. Они утверждают, и они правы, что в жизни не бывает
счастливых концовок. Но жизнь - штука изменчивая. В этом есть свои высокие моменты
и свои низкие. Ни один из них не делает больше, чем приходит и проходит. С точки зрения реальности одно утверждение столь же неверно, как и другое.
С точки зрения цинизма они выбирают низкую ноту.

В своем стремлении избежать идеализации, они иногда как
виновным в underdrawing как смелые идеалист преувеличения. Не
жизнь, и не жизнь плюс, а жизнь минус, должна быть списана с их счета.
И здесь снова мы имеем неуместный акцент. Они одержимы не
только с темной стороной жизни, но с важностью _things_.
Они превозносят жизнь тела, настойчивую и зачастую непристойную, и с какой-то непристойной откровенностью вторгаются в святилище человеческого разума, выставляя его напоказ. Это анализ, а не синтез; это препарирование, а не созидание.

Но в анатомическом театре мы имеем дело с болезнью. Разве у нас нет здоровья?

 Разве не странно, что в отчаянной попытке восстановить равновесие,
расставить все по своим местам, появилась школа, которая впадает в другую крайность и с раздражающим самодовольством заявляет,
что в мире всегда все хорошо? Дает нам приторную сладость,
чтобы мы избавились от неприятного привкуса этого однобокого реализма?

Печальная особенность набирающего популярность культа противников идеализации заключается в том, что за ними стоит более твердая убежденность. Когда они пишут нам о болезнях,
Если книги интроспективны и материалистичны, то это потому, что они сами по себе
мрачные, интроспективные и материалистичные. В книгах нет лицемерия.
Какой автор — тусклый или яркий, мрачный или жизнерадостный, — такой и будет его книга. Если он не чувствует, то и эмоции в его книге будут фальшивыми. Если его взгляд на жизнь желчен, то и книга будет желчной, более того, она может за одну ночь превратить многих читателей в печенегов. Если он видит в изображаемой им группе людей только их
слабости, несчастья и разочарования, то это потому, что он сам слаб,
несчастен и разочарован.

Не существует такой вещи, как полная отстраненность автора от
своей работы. Его подсознание сильнее его воли.

Возможно, этот этап пройдет. Конечно, у нас ничего не сохранилось.
неидеалистическая литература прошлого. Люди не сохраняют свои
неудачи, но они сохраняют свои мечты. И великая мечта мира
- это движение к совершенству. В недоступном для человеческих рук
и душа к чему-то выше и дальше это только прогресс.
Любая циничная жизненная философия, утверждающая, что эта цель недостижима,
Абсурд губителен. И любая теория жизни, которая не показывает, что
стремление может не привести к цели, но при этом принести пользу,
является отрицанием фактов.

 Любая попытка изобразить жизнь через вещи,
сделать акцент на материальном в ущерб духовному, любое представление о
человеческой душе, в котором она предстает лишь униженной, а не
устремленной ввысь, может быть двумерной правдой. Частью правды.
Но это не жизнь и не обязательно искусство.

Однако есть одна надежда. Цинизм — это недостаток юности. У нас молодая школа и молодые писатели. Когда то, что Хью Уолпол называет
Мрачные умники смягчаются с возрастом; когда они поживут и
пострадают; когда они поймут, что могут описывать жизнь с
материалистической точки зрения, но не могут жить без идеалов и
помогать другим жить с идеалами; когда они узнают, что дохлая
кошка в переулке — это не только зловоние, но и жалкое зрелище;
когда они поймут, что в жизни каждого человека бывают моменты,
когда он перестает быть тем, кем себя сделал, и становится тем,
кем его создал Бог, — тогда у нас появится школа великих реалистов.




_Хильдегарда Хоторн_


Миссис Джон Оскисон (Хильдегарда Готорн) — дочь Джулиана, внучка Натаниэля Готорна.
Это энергичная женщина с глубоким гортанным смехом и пронзительным взглядом.
Она лично знакома с большинством успешных американских писателей и относится к ним дружелюбно, хотя и не без иронии.
Она не склонна к позерству и не лишена предрассудков.
Она много лет работает книжным обозревателем и опубликовала несколько книг о путешествиях и эссе. Она консервативна в своих оценках книг, но уже давно следит за
Она прекрасно разбирается в психологии читательской аудитории и понимает ее так же хорошо, как любой другой человек.  Ее проницательный анализ роли Гарольда Белла Райта среди американских писателей — тому подтверждение.  Она продолжает традиции Новой  Англии, не выставляя их напоказ.  Она — женщина, которую стоит знать, и к ее мнению о том, что стоит читать, не стоит пренебрегать.


 РАЙТ АМЕРИКАНЕЦ

В столовой, где я работал во Франции, была книжная полка, на которой стояло около двадцати или тридцати томов.
Это была бессистемная коллекция, собранная из того, что оставалось после проходящих через столовую подразделений, из небольшой коробки, полученной с
Трудности, с которыми я столкнулся в штаб-квартире Y, и случайные книги,
прибывавшие из-за моря, не шли ни в какое сравнение с тем, что
происходило на книжной полке. Мальчишки охотно заходили туда, и
большую часть времени она была почти пуста, за исключением книг с
религиозными наставлениями, которые оставались на ней из-за того, что
их часто брали. Но хотя практически все, что относилось к жанру
романа или рассказа, пользовалось успехом, я вскоре понял, что десять
из двенадцати мальчиков, которые просили книгу, сначала спрашивали:

 «Есть что-нибудь у Гарольда Белла Райта?»

Если бы у меня что-то было, они бы это забрали. Если бы у меня ничего не было, они бы забрали что-нибудь другое. Так и было
Гарольд Белл Райт против всех, и Райт каждый раз одерживал победу.
 В моей библиотеке было всего четыре его книги, и они постоянно куда-то пропадали.

 Я ни одной из них не читал.  Как и никто из моих знакомых — по крайней мере, в той старой жизни, которая казалась такой далекой и прошедшей во время войны. Практически все, кто занимался литературой в прошлом, говорили мне, насколько они плохи, насколько ужасен английский, на котором они написаны, насколько фальшиво, невыразительно и сентиментально их содержание. И я удивлялся страстному стремлению к тому, что демонстрировали американцы.
пехотинец в своих тысячах. И не только пехотинец — офицеры,
когда заходили узнать, нет ли чего почитать, обычно просили то же самое.

 «Может, они и чертовски хорошие бойцы, — думал я, — но литературный вкус у них, конечно, ни к черту».

 Вот тут-то я и ошибся. У них вообще не было литературного вкуса. Литература была не тем, что им было нужно. Они даже не стремились к справедливой оценке человеческой природы или жизни. Вероятно, ни в одном из них не было и капли творческой жилки, чтобы оценить
В вашей внешности должно быть что-то от этого существа.
Что касается их собратьев и жизни, с которой они сталкивались, то они, несомненно, оценивали и то, и другое по достоинству.
То, чего они хотели, когда читали... ну, то, что они нашли в Гарольде Белле Райте.

 Что они нашли, что они находят в его произведениях?

 Однажды утром я спросил одного из мальчиков, парня из маленького городка в
Пенсильвания, которая привезла последнего из четверых, прочитав
остальных одного за другим, — вот почему ему так нравился Гарольд Белл Райт. Он
не привык высказывать свои критические замечания, но в конце концов не выдержал.
Вот что он написал:

 «Не знаю, может, дело в сюжете, но, видите ли, он как бы уловил то, о чем я пытался думать, и изложил это так, что я могу ухватиться за это.  И он, конечно, знаком со многими милыми американскими девушками!»

 В то время я не придавал особого значения проблеме Гарольда Белла Райта и его обширной аудитории.  Были дела поважнее.

 И все же в этом есть кое-что интересное. Кажется, стоит этим заняться. Война давно закончилась, солдаты разъехались. Но по всей
Америке последнюю книгу Райта читают сотни тысяч человек.
копии. Вспоминая свой опыт работы библиотекарем в хижине Y во Франции,
 я уверен, что значительную часть этой публики составляют молодые люди — молодые люди, которым не очень-то хочется читать другие книги.

 Размышляя на эту тему, я сам прочитал эту последнюю книгу.  Это была
первая книга Райта, которую я прочел, а о писателе не стоит судить по одному произведению. Но я не собираюсь никого осуждать. Я хочу получить объяснение. Думаю, этой книги будет достаточно. Эта книга не для
я. В нем нет того, что я ищу в книге. Но оно адресовано не
мне. Однако оно адресовано Америке; и Америка принимает его близко к сердцу
с энтузиазмом.

Читая рассказ, я обнаружил, что критические замечания в адрес Райта со стороны
людей, которые никогда его не читали, были неточными. Английский, который он использует
, - хороший английский. Хороший, ясный, сильный английский, без намека на изящество
почерк. Книга не была ни фальшивой, ни скучной, хотя и не избежала
сентиментальности. Но в этой сентиментальности не было ничего грубого или
слезливого. Она напомнила мне о сентиментальности, которую я встречал в маленьких городках
Люди, не имевшие широкого жизненного опыта и принимающие
внешние ценности за реальность, — например, для них мать — это нечто
по своей сути благородное и бескорыстное, и даже тот факт, что они
лично знали плохих и эгоистичных матерей, не изменит их предвзятого
мнения.
 Такие люди достаточно проницательны и внимательны в
повседневных делах, но у них есть ряд стереотипов, которые они
принимают за убеждения и которые становятся для них убеждениями. Подобная сентиментальность широко распространена в Америке и, возможно, в других странах.

Однако не это делает мистера Райта таким популярным в своей стране.
Есть множество книг, которые в десять раз сентиментальнее его, но совсем не пользуются спросом; книг, в которых рассказывается больше захватывающих историй, чем в его произведениях. Дело не в сюжете, который делает книги востребованными.
Все это помогает, но не является определяющим фактором. Нет. Пока я читал, я вспомнил слова мальчика из Пенсильвании.
Он нашел мысли, которые сам пытался выразить словами,
пытался прояснить в своем сознании, несомненно, выраженные его автором,
выразил так, что они стали его собственными, выразил так, как он хотел бы
выразил их сам.

Средний американец не мыслитель. Он не размышляет о жизни.
Книги, написанные для тех, кто действительно думает, кто размышляет, пьесы
которые ставятся для таких, его не интересуют. Они не в его области деятельности
. Так вот, Райт не литератор. Он не хочет быть одним из них.
Но он размышляет о жизни, об очевидных реалиях, с которыми сталкивается
публика. Он стремится выразить не личный опыт, не развитие характера в
конфликте с жизнью, а
Это можно найти в том или ином человеке. Мистер Райт — проповедник.
Он хочет и делает то, что хочет, — разъясняет основные проблемы добра и зла так, чтобы его слова дошли до как можно большего числа людей.
Он делает это с предельной искренностью и непоколебимой убежденностью. У него есть тема для проповеди. И он
беззаветно верит в Америку и американцев, верит, что если кое-что исправить,
то наш государственный корабль, наша нация прибудут в порт тысячелетия или чего-то вроде того.
Хорошо. В такой вере есть что-то трогательное, прекрасное; это, безусловно, одна из причин огромной популярности мистера Райта.

 Не стоит сомневаться в мастерстве мистера Райта как художника.
 В его методах нет ничего необдуманного или небрежного.  Когда он заканчивает книгу, то вкладывает в нее все, на что способен, и прилагает к этому огромные усилия. Сначала он как можно яснее представляет себе основную тему и придерживается ее до тех пор, пока она не потребует развития. После этого он приступает к работе
Он выстраивает свою идею, как фундамент, с ее темными и светлыми сторонами, хорошим и плохим, конфликтом и исходом. Он выбирает символ,
который будет выражать главную мысль книги. Например, в романе «Елена из Старого
Дома» он хотел показать, что в этом мире необходимо сотрудничество между теми, кто работает, и теми, кто мыслит. Поэтому его главный герой — беспомощный калека, но мудрый, полный любви и справедливости. С этим человеком связан его
друг и слуга — существо физически сильное, но умственно слабое.
неразвиты. Вместе они налаживают вполне сносное существование и
влияют на всю книгу. Таким образом, мистер Райт выстраивает свою проповедь,
преподносит свой урок. Его персонажи выбраны для раскрытия темы,
и он отбирает их не за их человеческую ценность, а за то, что они помогают
передать в форме истории то, что он задумал. Наконец, он приступает к
написанию книги, которая будет интересна как можно более широкой
аудитории. Он хочет, чтобы его прочли продавщица и клерк, рабочий фабрики и тракторист, ковбой и деревенская почтальонша.
Он пишет так, как, по его мнению, им больше всего понравится, — он пишет в угоду вкусам толпы.

 Вы можете сказать, что это не по-творчески.  На это мистер Райт возражает, что человек, который достигает своей цели, облекает свою идею в форму, которая понравится публике, для которой он пишет, даже если эта публика исчисляется миллионами, все равно остается творцом. Он
решает проблемы, с которыми сталкиваются его читатели, облекая их в слова,
которых у них нет, и думая за них те мысли, которые они хотели бы
высказать, но не знают, как. Он — проповедник демократии
Он обращается к публике, одержимой проблемами насущного хлеба, потому что так и должно быть, и пытается показать наилучший путь решения этих проблем. Он обращается к публике, которая предпочитает типы людей личностям и хочет, чтобы в книге была история, которую она хотела бы прожить сама. Если другая публика критикует этого писателя за то, что он не действует так, как это сделало бы его творчество чуждым для этой особой, обширной аудитории, то эта критика основана на неверном понимании всего процесса.

Решения Райта разумны, логичны и гуманны. Его рекомендации
Его предложения безопасны. Он разбирается в лошадях, и его книги обращены к тем, кто разбирается в лошадях,
возможно, в слегка сублимированном виде. Если молодой американец читает его,
то он читает то, что поможет ему прояснить ситуацию и успокоиться. Кроме того,
следует помнить, что многие из тех, кто его читает, вообще не являются читателями в
широком смысле этого слова. Если бы он не писал, они бы ничего не читали.
Но, читая его, они начинают вырабатывать привычку к чтению, и со временем, когда одной из его книг не окажется в продаже, они обратятся к другой.

По сути, он воспитывает читателей в стране, которая, несмотря на все наши
Несмотря на обилие газет и журналов, Америка — это явно не нация читателей.

 Он также воспитывает мыслителей.  Не спешите смеяться.  Возможно, он не заставит вас задуматься, но вы — лишь малая часть Америки.  Если хотите узнать Америку в целом, прочтите одну из книг Райта и попытайтесь донести ее до мужчин и женщин, которые миллионами обращаются к нему за помощью, потому что он выражает то, что им нужно выразить. Райт
понимает их и может помочь вам понять их тоже. Они не имеют
ничего общего с литературой и ее стандартами, но у них есть своя
во многом связано с Америкой и ее стандартами. Творческая энергия Райта направлена на них, и книга, которую он пишет, — всего лишь инструмент для достижения цели, форма, подходящая для использования. Вот почему он так популярен: не потому, что не может дать литературной публике то, чего она жаждет, а потому, что может дать своей аудитории то, что ей действительно нужно.




 Артур Бартлетт Морис_


 Обладая потрясающей памятью на литературные факты, Артур Бартлетт
Морис давно известен книголюбящей публике благодаря своей
«Хронике и комментариям». В прошлом она была популярна в +The Bookman+
и теперь появляется в литературном приложении к нью-йоркской “Геральд”,
которое редактирует мистер Морис. У него есть привычка вспоминать малоизвестные факты
об авторах прошлого поколения, хотя сам он еще довольно молодой человек.
Он написал книги воспоминаний, такие как "The New" ("Новый мир"). "Новый мир" ("Новый мир"). "Новый мир" ("Новый мир"). “Новый мир" ("Новый мир").
Йорк романиста”, “Лондон романистов” и т.д. и т.п. В течение
шестнадцати лет он был связан с +The Bookman+, девять из них
он был его редактором. Он постоянно и активно общался с писателями.
 Он привнес в журнал дух времени, когда в Соединенных Штатах еще не было
Он живо заинтересовался творчеством своих авторов, очарованием их энтузиазма и индивидуальности. Мистер Морис — неутомимый работник.
 Он с рвением и целеустремленностью берется за литературные факты.  Обычно он их
препарирует.  У него исключительное редакторское чутье.  С журналистской точки зрения его приложение — самое живое в стране.  Морис — преданный выпускник Принстона.  Он проводит там много времени. На самом деле он родился и получил образование в Нью-Джерси и несколько лет жил в Ист-Ориндже.
Мистер Морис — опытный редактор и журналист,
Быстрый и увлекательный собеседник, компаньон редкого остроумия и обаяния.


 УХОДИТ В ПРОШЛОЕ
Пансионата Воке больше нет! Еще вчера здание, которое
Генри Джеймс метко назвал «самым многозначительным местом действия во всей художественной литературе», на протяжении ста лет оставалось практически таким же, каким его изобразил Оноре де Бальзак на страницах «Отца Горио». Дом и сад с его
колодцем и посыпанной гравием дорожкой были созданы для созерцания
литературным паломником. Над всем этим витала задумчивая тишина десяти
десятилетий. Но
Это было вчера. Сегодня там почти не бывает тихо. Потому что
Обманки-Ла-Морт прошептал его хитрость искушений на ухо Эжен
де Растиньяк, где Goriot, облаках французской фантастики, который плакал из-за
неблагодарность дочерей; где, насыщенного событиями вечера, есть
доносились топот ног, лязг мушкетов против асфальте,
и команда зловещее: “именем короля и закона!” сейчас
гудит, а не Рога в Regal Renault или напыщенный Панар, но Рог
повсеместно Форд, или ее французский аналог, Ситроен. В
«Самое многозначительное место действия во всей художественной литературе»
превратилось в станцию техобслуживания.

 «Мадам  Вокёр (_урождённая_ де Конфлам) — пожилая женщина,
которая вот уже сорок лет держит пансион на улице  Нёв-Сент-Женевьев,
в квартале между Латинским  кварталом и предместьем Сен-Марсель». Таковы вступительные слова
романа, который потомки, похоже, признали шедевром Бальзака,
самым выдающимся камнем в фундаменте огромного здания под
названием «Человеческая комедия». Дом стоял в нижней части улицы
Нёв-Сент-Женевьев, там, где улица начинает спускаться к улице Арбалет.
Бальзак в свое время считал этот квартал самым уродливым и малоизвестным из всех парижских кварталов.
Уродливым и малоизвестным он оставался на протяжении всего XIX века и первых двух десятилетий XX века.
Найти его сегодня — все равно что найти выход из лабиринта. Эта удаленность сыграла свою роль и
позволила сохранить его до последнего от вторжения современного гунна,
архитектора, занимающегося строительством квартир. Каким бы уродливым он ни был,
Удивительное очарование. В грязи, нищете и мраке таится очарование
старого темного мира. Здесь нет Парижа Османа, а есть
остатки древней Лютеции, знавшей Валуа. На таких улицах, как
Сен-Медар и Муфтар, бродят тени исторического Вийона и Квазимодо из
фантастического воображения Гюго.

Бальзак писал, что пансион Воке находится на улице Сент-Женевьев.
Но названия парижских улиц часто меняются, и давным-давно улица Сент-Женевьев стала
Улица Турнефор. До вчерашнего дня это было 24-е место, которое
благодаря своему неизменному облику, романтическому виду и ярким
ассоциациям считалось главным среди всех святынь французской
литературы. Из этого дверного проема Эжен де Растиньяк вышел в ночь,
чтобы подняться на холм кладбища Пер-Лашез и оттуда
погрозить кулаком раскинувшемуся внизу городу со звонким криком вызова: «Теперь только вдвоем!»




_Артур Э. Боствик_


Один из самых известных библиотекарей Америки, Артур Э. Боствик,
а также редактор, энциклопедист и писатель. Седовласый, высокий, сильный,
добрый, с сухим, проницательным чувством юмора, закаленным годами мудрого
изучения жизни. Есть ли лучший способ изучать жизнь, чем через
человеческое отношение к книгам? Доктор Боствик родился в
Личфилде, штат Коннектикут. Сейчас он проводит там лето. Он окончил Йельский университет, где также учился в аспирантуре, был преподавателем и проктором. В качестве редактора он сотрудничал с журналами The Forum, The Literary Digest и другими.
словари. Сейчас он возглавляет Публичную библиотеку Сент-Луиса. Он написал множество книг. Я видел, как он выступал перед большой группой коллег-библиотекарей, и у него хватило смелости рассказывать истории не только о книгах, но и о них самих. Он живо интересуется политикой, религией и общественной деятельностью различных сообществ. Серьезный гражданин, который постоянно читает книги и хорошо в них разбирается.


ЦЕРКОВЬ И БИБЛИОТЕКА

Было время, когда быть образованным означало быть церковным деятелем. Умение
читать было достаточным основанием для освобождения от церковной юрисдикции
Гражданские суды; книжные собрания хранились исключительно в зданиях,
находившихся под церковным контролем, — церквях, монастырях, колледжах.
 Литература обязана своим существованием средневековой церкви, а церковь, в свою очередь, черпала жизненную силу и влияние из своей связи с литературой.


Такого положения вещей больше не существует.  Грамотность нужна не только духовенству, но и гражданам. Государство учит нас читать, собирает и распространяет книги.
Школы и библиотеки по-прежнему находятся в ведении религиозных организаций, но мы как никогда единодушны в том, что
Каждый должен уметь читать, а неграмотность — позор для общества, в котором она существует.

 Таким образом, публичная библиотека стала светским учреждением.  Она имеет мало общего с церковью, и церковь, за редким исключением, не обращает на нее внимания.  Это крупное нейтральное общественное учреждение, занимающееся хранением и делая
доступными зафиксированные мнения, но не отдавая предпочтения ни одному из них. И самое странное,
что, игнорируя церковь, библиотека сводит на нет свой последний шаг в развитии,
который заключается в работе с группами внутри сообщества, внутри них и для них.
В то же время, игнорируя публичную библиотеку, церковь отказывается использовать одно из самых
мощных средств, которые могли бы помочь ей в выполнении ее миссии.

 Современная библиотека начала работать с группами, когда начала работать с детьми. С тех пор прошло немало времени, но этот день запомнился большинству из нас.
Она взяла на себя работу с учителями, иностранцами, промышленниками, бизнесменами, больницами, военнослужащими и многими другими. Групповая работа
быстро и успешно распространилась по всей общине, образовав целую сеть.


Общение с группами стало возможным благодаря тому, что библиотека взяла на себя инициативу в сфере обслуживания, а также благодаря осознанию того, что библиотечное обслуживание — это не только предоставление книг или даже печатных материалов, но и социальные контакты. Многие библиотекари настолько привыкли к
Социальный контакт библиотеки с группами населения настолько тесен, что они почти готовы
отказаться от старого названия «библиотека» и считать себя общественными клубами, главная цель которых —
поощрять интеллектуальные контакты и реакции, а также хранить и распространять то, что всегда должно быть главным инструментом, с помощью которого эти контакты и реакции становятся эффективными, — а именно книги.

 Чисто экспериментальный характер развития этой групповой деятельности очевиден из того факта, что никакого комплексного плана ее развития не существовало. Группа, находящаяся в наиболее тесном контакте, и, следовательно,
Та группа, которая оказывала наибольшее давление, всегда получала
больше внимания — ей выделяли помещения, обеспечивали снабжением и
обслуживанием. Группам, которые и так неплохо справлялись сами,
конечно, не нужно было оказывать такое давление, поэтому обслуживание
для них было организовано позже или до сих пор не организовано.
Церкви всегда были одними из самых организованных групп, и они, как и
библиотека, ощущали потребность в социализации. Институциональная церковь — это ответ на вызов, это
Американцы реагируют так же, как и библиотекари. Старшее поколение
так же возмущается, когда видит, что в церквях танцуют, едят, поют хором
и ведут общественно-политические дискуссии, как и когда видит то же самое в библиотеках.
Именно потому, что церковь и библиотека развивались параллельно, они так долго не контактировали друг с другом. Однако конфессиональная организация ограничена во всех своих социальных усилиях, чего никогда не ощутит на себе такое общественное учреждение, как библиотека. В конечном счете каждый человек
У каждого человека есть своя религия, как и своя философия, — его разум — это изолированная точка в поле веры. Церкви — это группы таких точек, расположенных так близко друг к другу, что между ними возникает взаимное притяжение. Когда-нибудь мы сможем достичь такого взаимного притяжения во всем поле веры. А пока этого нет, мы должны полагаться на другие способы установления всеобщего контакта между разумами и душами, и в этом нам помогает публичная библиотека, которая сейчас играет более важную роль, чем осознают как церковники, так и атеисты.

Есть одна важная работа, которую может выполнять церковь, и
Мы должны работать вместе, и это значит трудиться ради христианского единства.
Я не имею в виду ситуацию, при которой все христианские конфессии мыслят и действуют одинаково, не говоря уже об органическом союзе, но подразумеваю состояние, при котором они, независимо от того, признают это или нет, готовы работать бок о бок.
Существует множество практических свидетельств того, что такое единство в той или иной степени уже существует и что оно будет укрепляться. Есть Университет Торонто, объединяющий
конфессиональные колледжи — римско-католический, епископальный, баптистский и
Методистские колледжи — это учебные заведения с проживанием, в то время как
сам университет присуждает все степени и обучает исключительно
нерелигиозным дисциплинам, таким как математика или логика.
Во многих западных университетах появляются религиозные дома.
Изначально они были общественными учреждениями, сочетающими в себе
функции общежития и клуба, но со временем, с согласия и одобрения
университетов, стали выполнять и образовательные функции.
Например, Уэсли-хаус в Урбане, штат Иллинойс, — восхитительное и
прекрасное здание.
Колледж собирается ввести религиозные или полурелигиозные курсы, за которые Иллинойсский университет будет начислять баллы.
Все помнят военные кампании, в которых совместно участвовали католики и протестанты.
Библиотека не может остаться в стороне от такого движения, и она сама стала первопроходцем в некоторых регионах.
У Нью-Йоркской публичной библиотеки есть несколько филиалов, которые изначально были церковными библиотеками — как католическими, так и протестантскими.
Разумеется, никто не пытался избавиться от религиозного элемента. Почему бы и нет
удовлетворять потребности как сильных региональных церковных групп, так и региональных групп промышленников или ученых? В Сент-Луисе одним из наших филиалов является
Католическая бесплатная библиотека, переданная нам самим архиепископом.
Я не вижу причин, по которым филиалы не могли бы специализироваться на методистской или унитарианской литературе. Они специализируются на еврейской литературе,
поскольку евреи — это не только религиозная, но и расовая, и в некоторой степени языковая группа.
Коллекция на иврите без покупки книг о еврейской вере и традициях.
В меньшей степени это относится к другим языковым группам, в которых подавляющее большинство исповедует одну и ту же религию, например к грекам, русским, итальянцам или испанцам.

 Удивительно, почти невероятно, но большинство религиозных групп в нашей стране, похоже, так же мало осведомлены о публичных библиотеках, как и мы о них.  Я сделаю два исключения: католики и христиане-ученые. Римско-католическая церковь активно участвует в работе публичных библиотек с тех пор, как я вообще узнал о существовании публичных библиотек. У них есть собственные публичные библиотеки, и они
Я без колебаний присоединяюсь к библиотекам, существующим за счет налогов, или к тем, которые входят в их состав. Есть католики, которые избегают публичных библиотек или относятся к ним с недоверием, но те, кто обращается в публичные библиотеки и работает с ними, насколько я их знаю, настроены либерально. Они возражают против жестоких или оскорбительных нападок на свою веру и просят убрать с полок книги, в которых содержатся подобные материалы. Я их не осуждаю. Но им не нужна чисто религиозная коллекция.

 Христиане-ученые тщательно изучают библиотеку в ограниченном объеме
направления. У них есть комитеты, которые следят за тем, чтобы
все библиотеки были хорошо укомплектованы книгами по «науке и
здравоохранению», и поощряют покупку некоторых других книг. Я
никогда не слышал, чтобы они возражали против того, чтобы в
библиотеке были книги, критикующие их веру, хотя таких книг
довольно много. Но они очень настойчивы в своих возражениях
против того, чтобы такие книги относили к «Христианской науке». В пользу такой точки зрения можно кое-что сказать, но только до тех пор, пока мы не будем рассматривать критику Конта в контексте позитивизма.
и агностические трактаты в разделе "Религия" нам придется относиться ко всем
спорным книгам одинаково. Иногда высокопоставленный церковный
Епископальная церковь будет возражать против использования нами слова “католик” или против нашего
обращения с литургическими материалами дореформации, как если бы они принадлежали только
римской ветви церкви.

Помимо этих свидетельств религиозного интереса, я никогда не знал,
из моих библиотечных контактов с читателями, были ли они баптистами или
Мусульмане, буддисты или методисты. Я считаю, что это моя вина.
Странно, что религиозная группа — это единственное объединение, которое
Библиотекарь не вышел на поиски с какой-то целью. Мы давно перестали
винить сантехников, производителей текстиля, венгров или бизнесменов в том,
что они не пользуются библиотекой. Мы признаём, что это наша вина.
Возможно, и их тоже, но мы можем исправить свои ошибки гораздо быстрее,
чем чужие, и поэтому вскоре научились ходить за этими господами и
возвращаться с более или менее добровольными группами читателей. Но кто слышал, чтобы библиотекарь ухаживал за методисткой, пресвитерианкой или конгрегационалисткой?
Само предложение вызывает улыбку; и все же некоторые из них ничуть не хуже
хорошей игры, чем инженеры, или авиаторы, или изучающие гэльский язык.

Здесь я могу предвидеть перебивание: “А как насчет воскресных школ?”
Мы уже давно лечения воскресных школ, групп, но не как
религиозные группы. Старый воскресная школа, библиотека была шутка. В моем
детстве «книгой для воскресной школы» называли нечитаемые, притворно благочестивые
издания, тоннами выпускавшиеся Обществом распространения христианских знаний в Лондоне и другими подобными организациями в нашей стране.
Религиозное образование не исчезло — и это очень жаль, — но оно претерпело значительные изменения, во многом, как мне кажется, под влиянием публичных библиотек. В некоторых случаях от части библиотеки, предназначенной для общего чтения, отказывались, а детей отправляли в публичную библиотеку. В других случаях улучшался ассортимент выдаваемых книг. Однако до сих пор влияние публичных библиотек было скорее негативным, чем позитивным, в том, что касается религиозного образования. Я не вижу причин, по которым воскресная
Школьной группе не следует оказывать помощь, которая не предназначена для
другие группы, и почему в филиале библиотеки не должно быть небольшой
коллекции учебных религиозных пособий. В нее могли бы входить
как общие издания, так и книги, предназначенные специально для
конфессий, чьи церкви находятся в непосредственной близости от
библиотеки. Это вполне могло бы стать частью общей работы по
пополнению фондов книгами на религиозную тематику.

 В наших библиотеках, как правило, не хватает религиозных справочников.
 Мы покупаем списки пэров Англии и американских торговцев сантехникой, но пренебрегаем официальными списками духовенства наших церквей.
В любой библиотеке приличного размера должна быть так называемая официальная литература каждой церкви:
ежегодник с перечнем духовенства,
основной закон, как бы он ни назывался в каждом конкретном случае,
доктринальное заявление, литургия, если она есть, и утвержденная
книга или книги гимнов. Если бы эта коллекция охватывала все основные
конфессии, она сама по себе представляла бы собой весьма солидную библиотеку.
Разумеется, ее объем будет зависеть от конкретных обстоятельств.
Большую часть можно купить один раз и пользоваться ею всю жизнь, а ежегодные подписки следует приобретать
в том виде, в котором они представлены. Однако к ним следует добавить значительный объем неофициальных материалов: историю деноминации, биографии и основные труды ее главных богословов, планы и описания некоторых примечательных церковных зданий и так далее.


Благодаря этому библиотекарь сможет познакомиться с людьми, учениями и событиями, о которых он никогда раньше не слышал, хотя, возможно, они не так уж далеки от его повседневной жизни, как содержание книги Максвелла.
«Электричество» или грамматика гэльского языка. Мы покупаем их не потому, что сами знаем и ценим, а потому, что кто-то
Все остальное — дело вкуса. Когда мы думаем о том, что религиозные группы заслуживают такого же внимания, как электрики и филологи, мы, по крайней мере, разделяем наше внимание между ними.

 Все это станет частью вклада библиотеки в  христианское единство, как я понимаю этот часто употребляемый термин и как я его здесь использую. Первое, что нам нужно, здесь, как и везде, — это переосмысление веры и порядка.
Несмотря на всю проделанную работу по объединению христианства, я не вижу, чтобы кто-то когда-либо задумывался об этом.
Возможно, это даже не воспринималось как необходимый элемент. Но как же нам
Примирить пресвитериан и баптистов, протестантов и католиков — нет, взгляните на мир за пределами нашей страны и спросите, как нам объединить буддистов и мусульман, даосистов и синтоистов, если мы не знаем, что их сейчас разделяет? Многое из этого известно, но нигде не собрано воедино. Какие христианские конфессии верят в оправдание верой? В каких конфессиях есть несколько степеней священства?
 В каких конфессиях конгрегационалистский тип управления? В каких конфессиях есть епископы? В каких конфессиях верят в апостольское преемство? Все ли принимают Апостольский символ веры
в том виде, в каком его произносит большинство из нас? Мне нет нужды продолжать. Дело в том, что нет
Каждая христианская конфессия точно знает, насколько она близка или далека от других.
 Она не в состоянии распознать своего ближайшего соседа.

 Первый шаг к всеобщему осознанию точек соприкосновения и различий — это подбор материалов. Именно этим и должна заниматься библиотека, если она будет действовать в соответствии с моими рекомендациями.  Я не советую для этой цели заполнять полки полемическими материалами и покупать книги, призванные обратить протестантов в
Католики и унитарии — методистам; но я считаю, что мы должны
Нам нужны факты. Это факт, что группа людей верит в то, что им говорят, независимо от того, правда это или нет. И для целей учета и анализа нам нужны эти факты, и мы должны где-то их хранить.

 О вдохновляющей религиозной литературе я почти ничего не могу сказать.
 Возможно, в этом вопросе мы выполняем свой долг лучше, чем в любом другом.  Большая часть этой литературы не связана с какой-либо конфессией, она просто  христианская. Именно в сфере чувств, а не разума, люди впервые сближаются друг с другом. Здесь мы уже имеем дело с христианством
Единство духа. «Подражание Христу», «Путь паломника» — эти и сотни других классических религиозных произведений уже есть на наших полках. Да, но что нам с ними делать? Порекомендует ли библиотекарь читателю «Дневник Джона Вулмана», о котором она сама никогда не слышала, пока мы не узнали, что он нравился дорогому старику президенту Элиоту? Если нет, то почему? Призывал ли когда-нибудь кто-нибудь из библиотекарей кого-нибудь прочитать Библию? Не должны ли мы заставить себя осознать, что религия способна вместить в себя нечто большее?
Какую роль в жизни большинства наших читателей играет религия?
Большую, чем теория групп или судьба утраченной дигаммы? Даже мистер
Уэллс, который считает, что Гражданская война в США имела достаточно
мировое значение, чтобы удостоиться упоминания в одном абзаце, а
Авраам Линкольн и вовсе не заслуживает упоминания, посвящает
множество страниц Будде, Мухаммеду и даже Иисусу Христу.
 Нет,
религия по-прежнему является мировой силой! Библиотекари не могут стать универсальными
просветителями — объединением социальных сил, — к чему они стремятся,
не работая в этом направлении. Если и существует

 Одно далекое божественное событие,
 к которому стремится все мироздание,

Библиотека, разумеется, должна переезжать вместе с ней.




_Элайн Килмер_


 В «Антологии поэзии» издательства Bookman я написал об Элайн Килмер:

 «Впервые я встретился с Элайн Килмер в ее доме в Ларчмонте,
как раз перед тем, как дети, Майкл, Дебора и Кристофер, легли спать. Кентон был в школе. Именно эти необычные дети с причудливой грацией
проникают в ее ранние стихи. Светловолосый, большеглазый,
с движениями эльфа и застенчивостью фавна, маленький Майкл
похож на херувима, спустившегося на землю. Я только что с ним познакомилась
Отец Джойс Килмер незадолго до того, как уйти в армию,
едва не встретился с ней во Франции, где она жила, незадолго до того, как он погиб в бою. Дети унаследовали мягкость и задумчивость матери, а также мечтательный взгляд отца. Эта семья, кажется, окутана красотой, мистицизмом и верой Римско-католической церкви, которая дарует особое благословение.

 Это ее беспокоило. Ей нравится, когда ее считают более практичной, чем я ее изобразил. Так и есть. Она хорошая домохозяйка и трудолюбивая женщина,
усердная студентка, эксцентричная эссеистка и, в целом, не
мечтательница. Однако любой набросок Алины Килмер должен включать описание
этой ее очень необычной манеры, этого совершенно неоспоримого очарования,
нравится ей это или нет.


О СПРАВОЧНЫХ РАБОТАХ

Лалаж, которая живет со мной, иногда впадает в горечь
причитания. Любой, кто жил со мной, иногда горько причитал бы
. Как философ я могу реализовать это без лишней
heartburning. Но я утверждаю, что Лалаге поступает неразумно,
потому что она сетует не на то, что действительно достойно сожаления.

 Ее главная претензия заключается в том, что в моей библиотеке нет произведений
ссылка. Напрасно я говорю ей, что у меня есть словарь, лучший из всех словарей. Она лишь холодно просит меня достать его, а я... я не могу. И она не верит моим словам на слово. Я не могу предъявить доказательства, потому что из всех моих книг этот словарь больше всего похож на бабочку. Он то появляется здесь, то исчезает там и задерживается в каждом месте так ненадолго, что Лалаге, прожившая со мной восемь месяцев, с видимой искренностью утверждает, что никогда его не видела. Когда я сам его видел, то не могу сказать, что обращал на него особое внимание.
Я обращаюсь к нему только для того, чтобы испытать приятное чувство обладания. Я никогда не сверяюсь с ним. Мне это не нужно. Обычно я могу понять значение незнакомого слова по контексту, а что касается орфографии — что ж, я хорошо пишу.
 В тех редких случаях, когда мне действительно нужно посмотреть значение какого-то слова, а мой словарь — это блуждающий огонек, у меня есть более удобный и информативный способ. Я беру какую-нибудь книгу, в которой, как я уверен,
где-нибудь да встретится это слово, и читаю ее до тех пор, пока
мои поиски не увенчаются успехом. Так я освежаю в памяти названия книг, которые читал
Я читал и даже иногда перечитывал книги, которые в противном случае никогда бы не стал читать.


 Недавно мне сообщили, что моя привычка — один из многих замечательных методов китайцев.  Чтобы понять, как правильно использовать то или иное слово, они обращаются к классикам.  Если этого слова нет в классиках, тем хуже для этого слова.  Оно умирает.

 От того, как я на самом деле использовал свой словарь, я не получил ничего, кроме огорчения. Многие прекрасные слова портятся из-за слишком точного понимания их значения.
Например, трагическая история со словом hectic. Я всегда
Я считал это слово очень выразительным. Я с радостью использовал его в течение многих лет,
чтобы обозначить удобное сочетание слов «нервный», «возбудимый»,
«лихорадочный». Но в один злополучный день я заглянул в словарь и с тех пор не могу его использовать. Его истинное значение настолько
отличается от того, как его использую я и вообще все, что называется
вульгарным, что я даже не могу вспомнить, какое оно было. Вряд ли кто-то его помнит. Оно просто не имеет никакого отношения к делу.

Но Лаладж хочет, чтобы у меня был не только словарь. Она считает, что у меня должна быть энциклопедия. Вот это действительно верх
Глупость. Она знает, что у меня недостаточно места для тех книг, которые
 у меня уже есть. Энциклопедия — это некрасиво и громоздко. К тому же это
дорогое удовольствие.

 И у энциклопедии есть то же серьезное возражение, что и у большинства справочных изданий. Она слишком практична и слишком подробна.
Информация, которую среднестатистический человек мог бы усвоить,
завуалирована массой технических деталей и потому теряется.

Например, я прочитал статью о навигации в энциклопедии.
Она, без сомнения, была содержательной и, как и все подобные статьи, хорошо написанной.
сконструировано. Я далек от того, чтобы высказывать какие-либо дерзкие, поспешные
критические замечания по этому поводу. Но факт остается фактом: ни одна
идея из этой книги не засела у меня в голове. Все мои знания о мореходном
деле, которых мне вполне хватает, я почерпнул из «Охоты на Снарка».
Из такого произведения можно почерпнуть много полезного. Учитесь вместе с Беллманом. В компании этого
умного, но неопытного джентльмена я так и не понял, дует ли восточный ветер
с востока или в восточном направлении. Об этом не так-то просто
спросить. Можно было бы и догадаться, если бы не
технические термины. Фраза «прямо на восток» сбивает с толку, если не вводит в заблуждение намеренно. Но после прочтения «Охоты на Снарка» истина прочно укоренится в вашем сознании.

  Не думаю, что я в этом одинок. Есть ли кто-то, кто не узнал больше об истории из исторических романов, чем из самих исторических трудов? Полагаю, что нет.

Приложив немного усилий, можно составить список таких заменителей, которые займут место скучных справочников на библиотечных полках.
 В моей голове проносятся десятки восхитительных вариантов.  Но я
Держите меня за руку, потому что, если бы я представил этот список, я оказался бы в
постыдном положении человека, создавшего справочный материал. Я поклялся, что никогда этого не сделаю.


Поэтому я утверждаю, что Лалаж неразумен. Но в глубине души я думаю, что так даже лучше.
Неразумие меня никогда не раздражает. Я проявляю к нему неизменное терпение. Если бы Лалаге пришла ко мне и пожаловалась, что моя прислуга
уступает в качестве прислуги миссис Джеллиби, — если в эти мрачные
дни многие не знают, кто такая миссис Джеллиби, — я был бы рад,
потому что они не поняли бы, что я имею в виду, — если бы она
напомнила мне, что я
Я начинаю тысячу дел, которые никогда не довожу до конца. Если бы она показала мне, что, несмотря на то, что я потенциально способный человек, я ничего не добиваюсь, она была бы совершенно права.  Разум был бы на ее стороне.  Но тогда  я бы очень разозлился.




  _Флойд Делл_


 Флойд Делл родился в Барри, штат Иллинойс, но литературный Чикаго считает его своим. Он был хрупким, застенчивым, чувствительным человеком, по сути своей поэтом, но стал писателем. Его образование, которое он получил не в университете, а в старших классах школы, было разносторонним, а в некоторых отношениях и глубоким. Будучи заядлым книгочеем, он всему научился сам
То, чему многие ученые не умеют учить: умению мыслить конструктивно.
Его писательская карьера началась с репортажей в Давенпорте, штат Айова. Позже, в Чикаго, он стал помощником редактора, а затем редактором
«Литературной страницы» чикагской газеты «Ивнинг пост». С тех пор он
так или иначе был связан с «Массес» и «Либератором», но ему нравится
думать, что его активная редакторская деятельность осталась в прошлом и
теперь он может посвятить все свое время работе над романами.
 Его
критический взгляд хорошо отражен в эссе, которое я привожу здесь.  Как
Как романист он более эмоционален. Это видно по любому из трех его рассказов.
По-моему, он консерватор по натуре, но в интеллектуальном плане — радикал.
Однако он считает, что «политика не имеет ничего общего с литературой».
По этой причине он превратил свои политические идеи в литературную критику.
Делл проницателен, бесстрашен и справедлив. Какое-то время он был несколько предвзят из-за своего большого интереса к психоанализу;
Но даже это проходит, и он снова становится совершенно
терпимым и мудрым молодым человеком. Он прирожденный родитель, и хотя у него есть
чтобы наставлять собственного сына, он по-прежнему наслаждается ролью наставника. Однако на эту должность
он избирается не сам, и тем, кто обращается к нему за советом
повезло.


КРИТИКА И ДУРНЫЕ МАНЕРЫ

Когда мне было двадцать два года, и я только что стал младшим сотрудником
литературный редактор чикагской газеты, я пережил болезненный опыт.
Шел 1909 год, и в тот год Гамильтон Мэби, Ричард Уотсон
Гилдер и Генри ван Дайк по-прежнему задавали стандарты, которым подчинялась американская литературная культура.
Драйзера затравили, и почти все, кроме немногих, о нем забыли.
О Менкене только начинали узнавать.
автор едкой колонки в балтиморской газете «Сан»; Синклер Льюис,
только что окончивший Йельский университет и устроившийся репортёром куда-то в газету;
и Шервуд Андерсон, рекламщик, мечтавший написать роман. В те дни Уинстон Черчилль олицетворял для американской публики сдержанную
достоинство литературы. А что касается поэзии — ну, в те времена на поэзию никто особо не обращал внимания.
Были настоящие поэты, такие как Вон Муди и Анна Хемпстед Бранч, но их затмила колоссальная слава Джеймса Уиткомба Райли. Голоса
Еще не были услышаны голоса Вэчела Линдсея, Луиса Унтермейера, Эзры Паунда, Эдгара Ли Мастерса, Карла Сэндберга, Эдны Сент-Винсент Миллей. И именно в связи с поэзией со мной произошел болезненный случай, о котором я сейчас расскажу.

Был один американский поэт — и я надеюсь, что он простит меня за то, что я расскажу эту историю, — который разделял всеобщее пренебрежение к поэзии в то время, но при этом, по крайней мере так говорили те, кто его знал, был по-настоящему великим поэтом. Его высоко ценили за рубежом. Иностранные похвалы всегда имели большой вес в глазах американских критиков.
Это произвело на меня впечатление. Оказалось, что я не читал ни одного произведения этого великого поэта, но был готов стать его первооткрывателем в Америке.

 В этот момент сам поэт узнал от друга о моем интересе к нему и прислал мне полное собрание сочинений, на каждом томе которого была надпись: «От старшего поэта младшему». Здесь я должен признаться, что
поэту показали несколько моих юношеских стихотворений и, как говорят,
он их похвалил. Возможно, именно его высокая оценка моей поэзии
заставила меня так благосклонно отнестись к его творчеству.

Потом — увы! — я прочитал его произведения. На мой взгляд, они представляли собой банальное
старое; и независимо от того, были ли они такими банальными, как мне казалось, они
точно не соответствовали моим представлениям об американской поэзии. И я оказался в затруднительном положении. Если бы я написал то, что думаю об этом поэте, это было бы дурным тоном; если бы я вообще ничего не написал, это было бы трусостью; а если бы я написал что-то, кроме правды, я был бы заодно с заблуждением.

 В итоге я с чувством отчаянного героизма написал всю правду, какой я ее видел, — безжалостно и довольно пространно.
Колонны проклятий, столь же горьких и язвительных, какими их может сделать только молодой критик в благочестивом настроении. Мне неприятно думать о том, что, должно быть, чувствовал поэт, читая эту рецензию без какого-либо предварительного предупреждения!

 Я могу найти множество оправданий своей юношеской жестокости, но все они сводятся к тому, что я был невежественен. Не то чтобы я считал, что был неправ в отношении поэта; по крайней мере, молодое поколение критиков было со мной согласно, и мы проложили путь для новой американской поэзии. Я не отказываюсь от своих юношеских убеждений, но сожалею о своих юношеских поступках и оправдываюсь тем, что был невежественен.

Во-первых, я не знал, как больно бывает, когда тебя так критикуют.
 С тех пор я многому научился.  Кроме того, я не знал, какое огромное преимущество имеет рецензент перед автором.  Молодой рецензент чувствует себя — по крайней мере, я чувствовал себя — святым Георгием, сражающимся с драконом.  Но это едва ли так.  Дракон ошибок — это, как правило, благонамеренный старик.
Дракон; и святой Георгий — не просто, как он сам считает, мальчик из провинции, которому приходится напрягать все свои силы.
В своей газете он использует современную машину для эффективного уничтожения, и это действительно так.
стрельба из Броненосца на беспомощных деревень. Авторы не
доставка прессы, чтобы дать отпор; и кроме того, это не их дело
отпор.

Я не понимал тогда, что это не преступление против правды и красоты
писать плохие стихи или плохую фантастику. Бог свидетель, плохие писатели,
не меньше, чем хорошие, обычно преданы правде и красоте,
так же искренне, как любой молодой критик. Они делают все, что в их силах.
Кто, в том числе и Гарольд Белл Райт, не был бы рад написать книгу, которую молодые критики поместили бы в пантеон литературы? И
Кто бы — в том числе покойный Генри Джеймс — не был рад возможности написать бестселлер?
Каждый пишет, что может.

 Это не аргумент в пользу отмены литературной критики или ложной и болезненной терпимости к плохой литературе. Искренность в критике помогает обрести искренность в творчестве, и я льщу себе,
что моя собственная юношеская критическая жестокость, примером которой я
послужил, внесла свой вклад в рождение новой, более искренней американской
литературы. В то же время я считаю, что всякая критика мотивирована
из-за ревности и зависти: критик — это критик, как правило, потому, что у него самого еще не было возможности заниматься творческой работой; и он способен быть великодушным по отношению к творческим людям только тогда, когда видит в их творчестве что-то близкое к тому, что он сам хотел бы делать, и тогда он видит в таком писателе союзника, а не врага в своей будущей борьбе. Эти мотивы, конечно, скрыты глубоко под поверхностью сознания, но они есть, и в их основе лежит страх. Известный писатель опасается появления нового вкуса, который
отвергнет его творчество и оставит его без аудитории; он боится
молодого поколения, которое стучится в его дверь, и, за редкими
исключениями, насмехается над странными и непохожими на других
литературными начинаниями молодежи. Но точно так же молодое поколение боится старшего — боится, что общественные вкусы никогда не изменятся, что его собственные таланты никогда не будут признаны и вознаграждены, что старые боги будут править вечно. Поэтому во всех средствах массовой информации, которые оно может инициировать или захватить, оно насмехается над старшим поколением.
и называет произведения этого поколения всеми бранными словами, какие только есть в критическом лексиконе.

 Страх — это часть человеческой природы, и я не жалуюсь на это. Но что я осуждаю, так это «рационализацию» этих страхов, их тщательное обоснование с помощью критической теории.  Было бы гораздо лучше, если бы мы признали этот факт и начали бороться с ним так же, как с другими страхами, — с помощью социальных методов, которые помогают их смягчить.  Все эти социальные процессы относятся к общей категории манер.

 Во-первых, желательно, чтобы писатели в какой-то мере
В какой-то степени мы знаем друг друга лично. Иногда возражают, что личное знакомство делает честную критику невозможной. Это не так.
Личное знакомство лишь снижает вероятность того, что критика будет грубой. Нельзя безрассудно приписывать всевозможные порочные мотивы писателю, с которым вы можете встретиться за обедом.
На самом деле вы обязаны критиковать его работы, а не просто злословить о них. По моему мнению,
честная критика, даже самая резкая, не противоречит
степени вежливости, которая не мешает приятным личным отношениям.
Отношения между автором и критиком. Каждый писатель знает, что некоторым из его лучших друзей не нравится то, что он пишет.
Но их дружба обычно не страдает, потому что традиции дружеского общения требуют, чтобы эта неприязнь выражалась в дружеской манере. Ваш друг, высказывая вам свое мнение наедине, не обязан — в отличие от неизвестного газетного критика — выставлять вас полным идиотом или отъявленным негодяем. На самом деле вы не то и не другое, и дружеская критика обычно гораздо полезнее.
Это более чем газетное осуждение.

 В наши дни поколения сменяют друг друга стремительно, и я, все еще принадлежащий к молодому поколению, которое только начало укреплять свои позиции в цитадели общественного вкуса, подвергаюсь осуждению со стороны еще более молодого поколения как один из тех тиранов и угнетателей, чье влияние должно быть уничтожено, если литература в Америке хочет стать по-настоящему самобытной. Осмелюсь предположить, что некоторые из этих обвинений я навлек на себя
своим критическим отношением к тому, что я вместе со своей бандой владею землей и всем, что на ней есть.
Но это было сделано лишь для того, чтобы произвести впечатление на
старшую группу, которую я привык считать тиранами и угнетателями.
Несомненно, я и сам насмехался над некоторыми из этих молодых писателей.
Конечно, они раздражали меня своими уловками, особенно тем, что я считаю намеренной непонятностью. Но даже несмотря на это,  мне не следовало насмехаться.
Это просто дурная критическая привычка, от которой трудно избавиться.

Недавно на страницах +The Bookman+ я позволил себе посмеяться над двумя писателями, которые на «поколение» моложе меня. Я не осознавал, что сделал это, пока один из них не обратил на это мое внимание.
письмо. «Почему, — спросил он, — вы сказали, что у меня нет своей точки зрения?» Я
искренне извинился перед ним и заметил, что, когда критики говорят такое о моих романах, меня это всегда злит. У автора, конечно, всегда есть своя точка зрения, и абсурдно, а также невоспитанно утверждать, что он настолько глуп, что думает, будто может написать роман без нее. Он может не донести до своих читателей или до некоторых из них, в чем заключается эта точка зрения.
И критик вполне вправе об этом сказать. Но критик не имеет права предполагать, что роман
То, что кажется ему бессвязным набором материалов, — это не что иное, как провал автора, который, несомненно, верил, что представляет публике упорядоченное и значимое произведение искусства. Более того, потерпеть неудачу в такой попытке — это почетно, и задача критика — выяснить, почему автор потерпел неудачу, а не предполагать, что он просто поленился написать хороший роман.
Критику просто легче поверить в худшее; и, как правило, ленив именно критик, а не писатель.

Конечно, это издевательство над беднягой, который хочет писать собственные романы, — усадить его за стол перед кипой чужих романов и попросить их критиковать. Неудивительно, что он часто теряет терпение.
И неудивительно, что, не имея возможности заявить о себе с помощью собственных романов, он пользуется случаем, чтобы выделиться за счет авторов, которых он якобы критикует. Я и сам делал это достаточно часто, чтобы без колебаний приписать эту естественную реакцию другим рецензентам.
И когда я читаю одну из таких рецензий на свой роман, я мысленно обращаюсь к рецензенту: «Молодой человек, я вам сочувствую.
 Очень жаль, что вам приходится тратить свои драгоценные часы, которые вы могли бы посвятить своему первому роману, на мою книгу, которая вас явно не интересует.  Это суровый мир для начинающих писателей.  Но наберитесь терпения — помните, что некоторые из нас прошли через то же самое». И кроме того, я действительно не виноват в том, что вы оказались в затруднительном положении. Я не просил вас рецензировать мой роман. И
С твоей стороны не совсем справедливо наказывать меня за это. Я не хочу мешать тебе писать романы.
Все, чего я хочу, — это иметь право писать свои собственные романы,
а ты, похоже, хочешь лишить меня этой привилегии. Что ж, когда-нибудь
ты сам попробуешь на вкус то, что готовишь для других! Как ты думаешь,
кто будет рецензировать твою великую книгу, когда ты ее напишешь? Несколько десятков молодых людей, которые хотят писать собственные книги и которые
будут считать ваш роман еще одним испытанием, которое нужно терпеливо
пережить. Вот тогда вы поймете, каково это!

 Рецензирование книг, независимо от их качества, — это
Для молодого критика это, скорее всего, станет мучением, которое можно пережить, только представив публике _себя_ в качестве автора.
 Ничего страшного: если книга в каком-то смысле не о нем, ему незачем ее читать. А если она _о нем_ — как и большинство интересных романов, — он совершенно прав, что так говорит. Самые увлекательные, хотя и не всегда самые информативные, рецензии — это
рассказы о «приключениях души среди шедевров». Но рассказы о злоключениях
души среди книг, которые не кажутся шедеврами, тоже имеют право на существование.
Шедевры могут быть очень скучным и неприятным чтением. Если книга
вызывает у критика гнев, это уже кое-что; но если она ему просто
надоела, зачем он утруждает себя тем, чтобы сообщать нам об этом?
История о том, как критик скучает, сама по себе скучна; а критику,
которому скучно почти все на свете, не хватает важнейшего
компонента критического мышления — такой остроты восприятия,
чтобы критик мог возбуждаться от вещей, которые другие люди слишком
тупы, чтобы заметить сами. Привычка опираться на собственный опыт критика может быть, а может и не быть признаком
Эстетическая скука; все зависит от того, имеет ли отношение «я»,
выдвинутое на первый план, к литературной теме, о которой идет речь.
Каждый молодой журналист пробовал такой трюк: вместо интервью
отправлял городскому редактору рассказ о том, что ему не удалось
взять интервью. Но ни у одного журналиста еще не хватило смелости
отправить рассказ о том, что он предпочел сидеть в парке и смотреть
на голубей, а не разговаривать с человеком, у которого его отправили
взять интервью. Большая часть «блестящей» «молодой» «критики» именно такая.


Но, несмотря на множество оправданий для дурных манер,
Для молодого критика, для которого рецензирование книг — нежеланная обязанность, эти оправдания едва ли применимы к признанному писателю, который, по всей видимости, пишет рецензии не для того, чтобы волк не забрел в дом. Единственная веская причина, по которой один писатель пишет рецензию на книгу другого, — это искреннее желание что-то сказать об этой книге. И в данном случае он имеет дело с равным себе, с которым обязан вести себя вежливо в соответствии с нормами цивилизованного общения.

Я уже приводил пример того, как сам не смог поступить в соответствии с этими стандартами, поэтому позволю себе упомянуть еще один похожий случай.
неудача, постигшая другого человека. Не нужно далеко ходить за примерами.
Но в качестве самого вопиющего примера я предлагаю вашему вниманию
отрывки из рецензии известной американской писательницы,
имя которой я предпочитаю здесь не называть, хотя для тех, кто
склонен к недоверию, сообщаю, что рецензия была опубликована в
первом номере журнала The Literary Digest International Book Review.

 Я всегда считала ---- особенно интересной писательницей, потому что она одна из немногих женщин-прозаиков с развитым интеллектом.
 а также талант; и это натолкнуло меня на размышления о том, какой
 она была бы, если бы вышла замуж и обзавелась выводком
 детей из плоти и крови, или если бы решила изучать жизнь и
 мужчин на собственном опыте, как Жорж Санд и другие
 одаренные дамы, более сдержанные, но не менее дотошные...

 Как я уже упоминал, я часто задавался вопросом, как мисс ----
 как бы она относилась к сексу, если бы вместо того, чтобы быть женщиной безупречной
добродетели, предпочла стать _dame gallante_. Писатели,
не понаслышке знакомые с этой важной, но в то же время обыденной темой,
 Авторы, описывающие реалии жизни, обычно избегают эротических сцен, отчасти потому, что
намек и обращение к воображению читателя более
эстетичны, отчасти потому, что, удовлетворив собственное любопытство, они не испытывают
никаких запретов или сдерживающих факторов, которые нужно было бы преодолевать в процессе
письма.
 Творческий потенциал авторов шире.  Секс играет свою роль в их произведениях, как и в жизни.  Это мощная сила, но не единственная.  Поэтому я без колебаний могу сказать, что если мисс
 ---- будь она столь же склонна к авантюрам в жизни, как и в творчестве, ее поразительный талант раскрылся бы еще ярче...

 Хватит!

Я вижу, что все-таки принадлежу к старшему поколению. Но даже в самые безумные годы своей юности в качестве критика я не счел бы приличным насмехаться над писательницей из-за ее предполагаемой девственности — или над писателем-мужчиной, если уж на то пошло! Когда критика открывает двери для подобных личных сплетен о ныне живущих писателях, возможно все — все нормы критического приличия нарушены, и писатели больше не защищены от вульгарного любопытства публики, которая интересуется не столько литературой, сколько «жизнью». И что же будет дальше?
К чему все это ведет, спрашиваю я, как не к кровавой бойне и разрушению семей?

 Насколько я могу припомнить, существует ряд любопытных фактов, связанных с личной жизнью некоторых выдающихся современных писателей, как американских, так и английских.
А рассуждения о том, была бы проза или поэзия этих писателей лучше или хуже, если бы эти факты были иными, — такие рассуждения, несомненно, были бы более интересны для массового читателя, воспитанного на «Санди сандимент», чем то, что до сих пор считалось критикой. Стоит ли нам ожидать чего-то подобного?
Надеюсь, что нет!




_Зона Гале_


Как человек, Зона Гейл очень интересна в двух своих ипостасях.
 В одном случае она говорит с акцентом «Поллианны», в другом — с акцентом своей «бабушки Бетт». Она хрупкая, утонченная,
миловидная, застенчивая, но решительная. Движения ее сдержанны, а голос мягок. Она может позволить себе получить огромное удовольствие от эмоционального
переживания, например, помогая мальчику-инвалиду писать и находя в нем что-то, что, по всей видимости, выходит за рамки его реальных способностей.
И все же она смотрит на жизнь сухо и отстраненно. Хотя у нее есть
заставила себя поверить, что жизнь сладка и прекрасна, ее работа
часто показывает, что она знает больше, чем это. Она родилась в Портидже.,
Висконсин, и она прожила там большую часть своей жизни, кроме времени, когда она
учился в университете штат Висконсин, и в Нью-Йорке работает над
газета. Она рвется, амбициозный, отзывчивый. У нее есть способность
драматизировать оптимистическую сторону событий. Она относится к тому типу людей, которые страстно отстаивают
пацифизм и придерживаются принципов доброты к животным. Она
работала в Нью-Йорке день и ночь напролет, пока ей не удалось добиться успеха
Ее стихи и рассказы привлекли внимание различных редакторов.
 Затем она вернулась в Висконсин, где живет до сих пор.  Время от времени она
неожиданно приезжает в город, встречается с друзьями, пишет пьесу (сейчас на Бродвее идут две ее пьесы), развлекается, а потом снова возвращается в родной штат к своей очаровательной матери.  В ее ранних книгах сквозит сентиментальность.  В «Мисс
Лулу Бетт» и «Рождении» она предстает такой, какая есть. Возможно, она была слишком замкнута, чтобы выйти за рамки легкого цинизма и поверхностного реализма.
Когда она описывает характеры, ей это удается, но когда ее персонажи
нуждаются в сильных эмоциональных переживаниях, она оказывается в затруднительном положении.
Она выдающаяся писательница, но пока не нашла своего пути. Она
лишь отчасти является художником. Возможно, в ней слишком много
женского, чтобы быть бескомпромиссным мастером.


 НОВОЕ СЛОВО В ТЕАТРАЛЬНОЙ ПРОДЮСЕРИИ

 Мне кажется, что продюсирование спектакля, как я недавно убедился,
отчасти является искусством общения с людьми. Новое слово в работе с людьми — взаимодействовать с ними, а не управлять ими.

 Наблюдая за тем, как мистер Брок Пембертон ставит мою пьесу, я думал, что если
Если бы кто-то из старых продюсеров зашел в театр, он бы сказал:
 «Но этот человек ничего не делает. Он просто сидит». И это было правдой.
Казалось, что он просто сидит там, час за часом. Режиссера, которого я так боялся, того, кто стоял, напряженный или взвинченный, среди актеров и кричал, что на такое-то и такое-то чтение, или сценку, или темп, обрушился огонь с небес, — его не было в театре. Скоро его не будет ни в одном театре. Или в любом другом творческом деле. А это значит, что почти во всех делах.

 Вместо этого в данном случае был человек, который сидел в доме, наполовину
назад, и который поначалу говорил в основном: «С самого начала, пожалуйста».
Или: «Еще раз, вот эту сцену». И очень часто: «Ну же. Давайте все
поможем». Я тоже в те первые дни не уставал ему повторять:
 «Вам не кажется, что это нужно читать так-то и так-то?» или «Это не нужно читать вот так, а только так», или «Это неверное прочтение». И неизменный ответ: «Давайте дадим им возможность первыми взять слово». «Посмотрим,
не придут ли они к этому через день или два». За первые недели
репетиций я, наверное, раз десять повторял эти слова.
Всегда один и тот же ответ, произнесенный без нетерпения и без тени раздражения.


Постепенно, раз за разом, становилось ясно, что предложение, которое я так стремился сделать, либо находило отражение в игре актеров, либо вытеснялось чем-то, что они придумывали сами и что было лучше.  Когда я сказал об этом, продюсер ответил: «Когда они сами что-то придумывают, это значит гораздо больше».

Через некоторое время, в конце репетиции, он спускался в первый ряд и говорил: «У меня есть несколько замечаний — запишете их, пожалуйста».
Он вносил бесчисленное множество предложений, и компания отмечала их в своих сценариях. Когда кто-то из членов труппы спрашивал, как следует
прочитать ту или иную реплику, продюсер обычно отвечал: «Как вы
чувствуете эту реплику — что, по-вашему, звучит наиболее естественно?» Он снова и снова просил их высказывать свои предложения. Если в реплике чего-то не хватало, а я не мог ничего предложить, он просил того, кому она принадлежала, подумать, что бы он хотел сказать в такой ситуации.
Поэтому некоторые из наименее удачных реплик исходили от самих участников.

Мне часто казалось, что продюсер считает себя одним из
сотрудников компании. И что все производственные трудности можно было бы решить, если бы все участники производственного процесса осознавали себя в таком ключе. То, что Уолтер Хэмпден называет «производственным и творческим сотрудничеством», несомненно, имело место. Это новое слово в промышленности, как и в искусстве, — третье слово, человеческий фактор. И все же, в конце концов, эта пьеса была пронизана с начала и до конца идеалом натурализма, который все это время был идеалом режиссера, но он его развил, а не навязал извне.

Такой подход не может быть уникальным. Наверняка есть и другие современные режиссеры, которые работают в том же ключе, но это не старый подход и не тот, который обычно ассоциируется у публики с постановкой. Почти все говорят: «Разве это не ужасно сложный процесс — ставить спектакль? Разве это не нервная работа? Разве не приходится бороться за собственную интерпретацию?» Но это не было сложно. В этом не было ничего «нервозного»,
кроме того, что невозможно было задействовать всех актеров, подавших заявки на роли. Поэтому я интерпретирую это так:
Я боялся, что иногда они читают текст так, чтобы угодить мне, хотя знали, что было бы лучше, если бы они сделали по-другому. Я всегда считал, что люди, работающие на сцене, — самые приятные люди на свете, и теперь я в этом убедился.

  Есть гораздо больше причин, по которым работа продюсера должна быть нервной, чем причин, по которым таковой должна быть рутинная работа. Во-первых, здесь нет рутины, а во-вторых, каждый участник процесса в той или иной степени является творческим художником, обладающим собственным авторитетом. Из-за ежедневной рутины,
быстрой работы, высокого давления и риска для всех,
Действительно, ирония, деспотичная власть или отсутствие сочувствия могут сделать театральное продюсирование таким же неприятным занятием, как и любое другое, в котором доминируют «нервы». Возможно, как однажды предположил доктор Джозеф Джастроу, все эти вещи касаются не только искусства и этики, но и манер. А может быть, дело просто в том, что театральные продюсеры, как и все остальные бизнесмены, избавляются от лишнего — от лишних нервов. Корни искусства питаются и
подкармливаются не божественными силами. В данном случае я считаю, что произведение
Все прошло гладко, потому что продюсер был больше заинтересован в том, чтобы каждый творческий работник внес свой вклад в общее дело, чем в том, чтобы помнить о том, что он режиссер и что его подход — лучший. Он не только режиссировал пьесу, но и работал с людьми. Финальное произведение.




_Уильям Лайон Фелпс_


Немногие профессора английской литературы вдохновляли студентов так, как Уильям Лайон Фелпс из Йельского университета. Профессор Фелпс
очеловечивает литературу, понимает, как к ней относится обычный человек,
любит пошутить и является непревзойденным мастером каламбуров. Как
Его лекции известны от побережья до побережья. Его мнение о книгах — закон для библиотекарей и клубных дам. Отчасти это объясняется его тонким чувством
драматического. Если бы вы могли послушать его в Йельском университете, вы бы поняли, что я имею в виду. Профессор Фелпс — коренной житель Коннектикута. Он родился в Хартфорде и получил образование в Йельском университете, где живет до сих пор, за исключением летних месяцев, которые он проводит в Мичигане, и периода последипломного обучения в Гарварде. Его опубликованные труды бесчисленны, как и его интересы и занятия. Он живо реагирует на все, что происходит в театре, и чрезвычайно
Он любит музыку, интересуется молодежью и ее начинаниями.
Насколько я знаю, он — яркая личность в американской образовательной и литературной жизни. Его библиотека в Нью-Хейвене с потрескивающим камином, креслом Браунинга, псом Руфусом и миссис Фелпс, всегда радушной хозяйкой, в любое зимнее воскресное утро полна студентов.
Пожалуй, ни один ныне живущий человек не привил любовь к книгам такому количеству людей, как Уильям Лайон Фелпс. Это задача, требующая величайших усилий.
Она должна быть вдохновлена энтузиазмом, который является
Профессор Фелпс обладает высочайшим качеством.


 ПОЧЕМУ КНИГИ СТАНОВЯТСЯ БЕСТСЕЛЛЕРНЫМИ
Не существует формулы, по которой можно было бы определить, какая книга станет бестселлером.  Библия и Шекспир — бестселлеры, а среди современных авторов к этой категории, безусловно, относятся такие родственные души, как Генри Адамс и Гарольд Белл Райт, хотя Райт в большей степени, чем Адамс.  Роман «Главная  улица», ориентированный на людей, которые покупают бестселлеры, сам стал бестселлером. Казалось бы, у жителей Мейн-стрит есть противовес в лице тех, кто над ними смеется.
они. Таким образом, во всяком случае, страна в безопасности. Самодовольство находит свое
дополнение в насмешках.

Я восхищаюсь и “Главной улицей”, и ее автором; я радуюсь его успеху;
но циклоническая популярность книги - если ее предвидеть - могла бы
предположительно умерить ее пыл. Чтобы доказать, что людям это нужно так же сильно, как они, по всей видимости, этого хотят, нужно, чтобы это было доступно только элите и вызывало у простого народа либо смутное раздражение, либо полное непонимание. Это не икра, а дробленая пшеница.
Другой вариант: их два миллиона пятьсот тысяч
Элита в Америке, если исходить из того, что на каждый экземпляр приходится в среднем пять читателей,
и учитывая, что с тех пор, как я начал писать эту статью, продажи значительно выросли.
Теперь, чтобы поверить в то, что в Америке миллионы представителей элиты, нужно поверить, что это действительно страна Бога.
Такая вера навсегда закрепит верующего на Мейн-стрит. Издатели не жалеют о популярности книги, и я надеюсь, что мистер Льюис тоже не испытывает угрызений совести. Теперь у него есть время, чтобы написать еще лучше, на что он, безусловно, способен.


Хотя белка Эмерсона не завидовала горе, это было потому, что...
Он был белкой Эмерсона, а не настоящей белкой. Почти все маленькое
хотело бы стать большим. Многие немецкие драматурги, презирающие Судермана,
безуспешно пытались подражать его методам — об этом я прочитал в работе одного
немецкого критика. Несомненно, Генри Джеймс был бы рад, если бы его
постановки собирали огромную аудиторию, хотя в своем творчестве он
следовал методу Ровоама. У небольших колледжей есть свои неповторимые
достоинства.
Большинство из них тихо и по праву гордятся этим, но некоторые из них
рекламируют преимущества малости с таким рвением, что если бы это всегда
Заплатив за рекламу, они бы утратили рекламируемое качество, как по-своему выразился профессор Бриггс.

 Почти каждый великий поэт, драматург и романист был знаменит и популярен при жизни.  Исключения лишь кажущиеся: либо автор умер молодым, либо его лучшее произведение было опубликовано посмертно.  Не стоит рассчитывать на то, что потомки оценят автора по достоинству.  Потомки гораздо жесточе, чем современники: современники оскорбляют, а потомки забывают. Когда автор действительно велик, потомки подтверждают мнение современников.
 Однако, к сожалению, популярность не гарантирует величия.
Я не хочу сказать, что популярность — верный признак величия. Там, где некогда популярный автор ушел в небытие, но не был забыт, я имею в виду, когда он был проклят потомками, при его жизни уже были несогласные. Вспомните о высоком положении Саути и о том, что о нем говорил Байрон.

 Если не брать в расчет редкие проявления гениальности, я думаю, всегда есть очевидная причина, по которой стихотворение, роман или пьеса становятся популярными. Когда кто-то хмурится и говорит: «Я не понимаю, почему Гарольд Белл Райт
должен продавать миллионные тиражи», — он просто говорит, что не понимает.
понять человеческую природу. Несмотря на то, что многие люди жестоки и эгоистичны, среднестатистического человека легко тронет история о вымышленном герое или злодее.
Давид был мгновенно тронут историей о ягненке, но, возможно, в тот момент в комнате была Вирсавия, которая вязала.
 Ни один критик не считает, что «Молния» так же хороша, как «Всадники к морю», но «Молния», которая, к сожалению, меня разочаровала, — это как раз то, что мы называем беспроигрышным вариантом. Он попал точно в центр мишени.
И, как в большинстве пьес и историй, движущей силой была
Сочная смесь сладости и мелодрамы. Это было то, что люди называют
«полезным», хотя, возможно, все зависит от того, что у вас на душе.
Популярность «Молнии» интереснее самой пьесы; я имею в виду, что из нее можно
узнать больше.

  Два автора, чьи книги продаются лучше всего в Америке, — это
Джин Страттон-Портер и Гарольд Белл Райт. Отчасти своей популярностью они обязаны
непреодолимой сентиментальности, присущей человечеству.
Америка не является монополистом в этом вопросе. Эти два автора, безусловно,
ничем не уступают Холлу Кейну, Мари Корелли и покойному
От миссис Барклай в Англии до покойного Жоржа Оне во Франции и сотни неряшливых романистов в Германии. В каждом человеческом сердце есть доля
нечистоты. Почему нас должна удивлять популярность Гарольда Белла Райта,
если мы помним бой Демпси — Карпентье? Что на самом деле думает Текс Рикард
об интеллекте публики? Ничего подобного не
видели со времен Барнума: ожидания миллионов подогревались до нужной
степени, так что, независимо от того, в форме были бойцы или нет, публика
была готова к зрелищу. Было бы обидно не
Взять деньги. И как же повезло, что Демпси победил, как я и надеялся!
Если бы он проиграл, мир погрузился бы в пучину сентиментальности.
Во Франции, стране искусства и интеллекта, в Париже, столице интеллектуального цинизма и насмешек, Карпантье затмил бы не только маршала Фоша, но и всех поэтов и драматургов.
Он мог бы получить любую награду. Его жена и ребенок переехали бы в Америку.
Страшно подумать, сколько сентиментальных слюней
вылилось бы на эту прекрасную семью. Карпантье
Он, несомненно, хороший парень и привлекательный человек, и я понимаю, что Демпси не пользуется популярностью. Но за одно мы все должны быть благодарны Джеку Демпси — он спас нас от самих себя.

 Мне достоверно известно, что одна из наших киноактрис — не та самая — еженедельно получает по пятьсот сентиментальных писем от американских мужчин. Личные неурядицы миллионера, очевидно, интересуют читателей газет больше, чем разоружение или Лига Наций. Поэтому пусть никого не удивляет популярность Гарольда
Белл Райт, и пусть никто не тратит на это патроны. Его книги - это
безусловно, лучшее чтение, чем только что упомянутые ощущения. Любой из
его романов стоит меньше, чем билет на музыкальную комедию, а взамен дает больше
.

Слова поддержки общественным библиотекарям. Наряду со служителями
Евангелия и учителями начальных школ, общественные библиотекари составляют
лучший класс людей в Америке, потому что они приносят больше всего добра.
У них каждый день появляется возможность помочь, и большинство из них
не упускают такой шанс. Теперь их главная проблема — Гарольд
Белл Райт. Каждый раз, когда мальчик или девочка просят Гарольда, они тщетно пытаются
дать ему что-нибудь другое. И их души наполняются горем
когда ребенок уходит с Гарольдом под мышкой.

Я считаю, что лучше, чтобы ребенок, будь то в подростковом возрасте или после него,
читал Гарольда Белла Райта, чем не читал вообще. И, конечно же, его
старейшины, которые вдыхают сентиментальность в других формах, не могут справедливо бросить в него
камень. Райт умеет рассказывать истории, адаптированные для младших классов.
Читатель понимает, что книги — это неиссякаемый источник знаний.
Он счастлив; с ними он в любой момент может сменить обстановку и окружение и жить в мире, полном ярких впечатлений.
Со временем он перейдет к более качественным и тонким книгам
и обретет счастье иного рода. Он в саду печатных страниц;
пусть он не забудет, что через ворота его провел  Гарольд Белл Райт.
Мне жаль мальчика или девочку, которые не выросли в окружении книг,
не застраховались от жизненных невзгод.

Лично я устал от Гарольда Белла Райта. Я прочитал все
Это название двух его книг — «Когда мужчина — мужчина» и «Хелен из Старого дома». В «Хелен из Старого дома» все ингредиенты прекрасно сочетаются.
Она пропитана сентиментальностью. В ней нет ни одного настоящего
персонажа, ни одного человека, похожего на многогранную личность.
Каждый персонаж нужен лишь для того, чтобы подтвердить тезис о том, что
единственный выход из трудовых проблем — это гармоничное сотрудничество
работодателя и работника. По словам Гарольда Белла Райта, работник, бастующий без уважительной причины, ничем не лучше немецкого империалиста. А работодатель...
Тот, кто наживается на чужом горе, ничем не лучше. Согласен.
Тогда давайте объединимся против обоих — и коррумпированного капиталиста, и большевизма. В этом Гарольд, несомненно, прав.


Какими бы ни были недостатки этой книги с точки зрения литературного искусства — а я их достаточно насмотрелся, даже не ища, — на самом деле это проповедь о рабочем вопросе. И поскольку его решение верно, а истина, как правило, неоригинальна, возможно, многие из его читателей извлекут пользу из его рассуждений, умело адаптированных к их ситуации.
Понимание. Я считаю, что у него благородные мотивы: он хочет использовать свою невероятную популярность, чтобы помочь своей стране и человечеству. Он прекрасно знает, что кратчайший путь к сердцам обычных людей лежит через сентиментальность, и, как у заклинателя, у него очень высокая скорострельность. Проблема в том, что если бы мир можно было спасти с помощью сентиментальной мелодрамы, мы бы уже давно были спасены. Почти все сентиментальные мелодрамы на стороне добродетели, как и романы Оливера
Оптика и Горацио Элджера-младшего.

 У меня нет особого желания присоединяться к армии сатириков
добродетель. Что касается выбора между добродетелью и пороком, то даже в этом нелепом мире
добродетель кажется мне менее абсурдной, чем порок.

 Случай Джин Страттон-Портер не так прост, как случай ее
кандидата в вице-президенты. Издатели сообщают, что было продано девять миллионов экземпляров ее книг.
Учитывая, что на каждый экземпляр приходится пять читателей, это означает, что тираж составил сорок пять миллионов экземпляров. Она — общественное достояние, как и
Йеллоустонский парк, и я не думаю, что ее волнуют критические замечания. Но это не так. Мудрецы знают, что больше половины того, что пишут в газетах, не соответствует действительности, и
Однако многие испытывают такое суеверное почтение к печатным изданиям, что нападки на них или искаженное представление о них вызывают у них настоящую агонию. Даже те, чья позиция кажется непоколебимой, — Поуп, Теннисон, Генри Джеймс — испытывали мучения, когда читали неблагоприятные отзывы о себе в эфемерных газетах, написанные кем-то неизвестным. Один из величайших президентов Йельского университета в XVIII веке увидел в английском журнале неблагоприятную рецензию на свою книгу и тут же упал в обморок.

Джин Страттон-Портер живет на болоте и одевается как мужчина.
и отправляется в путь в любую погоду, чтобы изучать тайны природы. Я
верю, что она знает в лесу каждого жука, птицу и зверя. Я
верю, что она узнает каждый звук в лесу и может сказать, чем он
вызван. Она прежде всего натуралист, один из ведущих специалистов
в Америке, и опубликовала ряд книг о флоре и фауне, проиллюстрированных
ее собственными фотографиями. Эти книги, которые ей особенно
дороги, продаются не очень хорошо. Так она придумала писать сентиментальные романы, в которых отражала свои наблюдения за природой.
внимание всей Америки. Я не сомневаюсь, что она приобщила миллионы
мальчиков и девочек к изучению природы и тем самым принесла много
бесценной пользы.

 Она так же полна энергии, как Рузвельт, и такая же истинная американка.
Она могла бы давно уйти на покой, имея за плечами целое состояние,
но она не уйдет до самой смерти, которая, надеюсь, случится еще очень нескоро. Она
охвачена честолюбием и жаждой жизни; мало кто получает больше удовольствия
от повседневной жизни, чем она. Я не сомневаюсь, что если бы публика
могла видеть некоторые из писем, которые она получает в огромных количествах, то
разделил бы ее веру в то, что она прожила не напрасно.

Я прочитал три ее романа - “Девушка из пределов”, “A
Дочь земли”, и только что опубликованный “Дочь своего отца
”. Первая из них, со всеми ее знаниями о природе, была скорее
слишком сентиментальной для меня, а третья невозможной; но я бросаю вызов любому
непредубежденному человеку дочитать “Дочь земли” до конца,
без энтузиазма к рассказу. Стиль настолько примитивный, что нужно
взять себя в руки и не останавливаться на этом; не сдаваться.
Помимо отсутствия стилистического мастерства, в книге есть замечательная история с настоящим
Сюжет и реальные персонажи; в романе нет ничего поверхностного или смягченного.
Героиня — девушка, которая приковывает к себе внимание не только тем, что с ней происходит, но и тем, какая она есть. В замысле этой истории есть некое величие, как в великой архитектурной идее, скрытой за плохим рисунком. Кроме того, именно сейчас, когда все считают, что каждый должен быть фермером, эта эпопея о ферме приобретает особое значение. Эта девушка по-настоящему любила деревню;
любила жить на ферме; любила все виды сельскохозяйственных работ; любила
Создавай и наблюдай, как все растет. И, как показано в романе, эта любовь
понятна и объяснима. Таких девушек немного. Но было бы хорошо, если бы их было больше.

 Джин Страттон-Портер всю жизнь провела в ежедневном контакте с природой, и в ней есть стихийная сила, которая отчасти объясняет силу воздействия ее романов. Но в ее последнем рассказе «Ее отец»
Дочь», ее страсть к калифорнийским горам и пустыням
заставила ее пренебречь не только изяществом стиля, но и реальностью
ее якобы человеческих персонажей. Линда, вундеркинд из старшей школы, — это
Она совершенно не похожа на других, и контраст между ней, дитя природы, и ее вымышленной сестрой Эйлин слишком разителен.
Самое лучшее в этой книге — кулинарные рецепты и интересные факты о пустыне.
Здесь читатель чувствует себя ребенком в руках автора.

 Помимо литературных недостатков, этот роман, к сожалению, омрачен антияпонской пропагандой. Кто-то в Калифорнии подтасовал факты в пользу нашего писателя, который более доверчив в вопросах международной политики, чем в изучении природы. Главный злодей в этой истории — японец,
который, придя в ярость из-за того, что потерял место лучшего ученика в классе,
пытается убить мальчика, обогнавшего его, и сам погибает от руки Кэтрин О’Донован,
лучшего персонажа романа.

 Несмотря на разочарование в «Дочери своего отца», я прочту следующий роман Джин
Страттон-Портер.  Если она и не писательница, то, по крайней мере, замечательная женщина. Никто не живет ближе к природе, чем она; и ее несомненная энергичность отчасти объясняется этим контактом с природой.

 Но если вы хотите увидеть разницу между девочками, которые созданы
соответствовать цели и настоящей девушке - разница между куклами и
человечеством - позвольте кому-нибудь, прочитав ”Хелен из Старого дома“ и "Ее
Папина дочь”, внимательно изучите “Алису" Бута Таркингтона
Адамс.




_кеннет Макгоуэн_


Из всех наших американских драматических критиков Кеннет Макгоуэн, вероятно,
самый известный в Англии. Отчасти это связано с тем, что в своих книгах он
предпочел рассуждать о драме в целом, ее развитии и экспериментах в этой области, а не ограничиваться обзорами современных постановок. Кроме того, он поддерживал таких экспериментаторов, как
в роли Роберта Эдмонда Джонса, сценографа, и Юджина О'Нила.
Макгоуэн имеет шотландско-новоанглийское происхождение. Он родился в городе Уинтроп,
Штат Массачусетс, и окончила Гарвард. Он тяготел к новым
Йорк журналистики через Бостонской “транскрипт” и Филадельфии
“Блокчейне”. Макгоуэн-это небольшой, сильный, способный отлично
энтузиазм и сильное предубеждение. Он всегда был апостолом нового, немного эксцентричного. Его книга «Континентальное сценическое искусство» бросает вызов американскому продюсеру. Его «Театр завтрашнего дня» — это своего рода современная дань уважения Крейгу и
Модервелл. Молодой человек, живо интересующийся тенденциями и идеями.
Его влияние уже заметно в развитии американского театра.


RELIGIOН. и театр
Вот уже двадцать лет не утихает шумиха вокруг так называемого
нового направления в театре. Крейг, Аппиа, Рейнхардт; Бакст,
Урбан, Джонс; простота, намек, синтез; _Drehb;hne_, _pointillage_,
_r;gisseur_; театр-искусство, малый театр, театр-цирк — несмотря на
путаницу, вызванную этими модными словечками, трудно отделаться от
ощущения, что этот театральный бунт что-то значит. Что-то для жизни и из жизни; что-то для искусства и из искусства.
Что-то чрезвычайно важное для ощущения божественного начала в человеке, которое
Это жизнь и искусство вместе, жизнь и искусство, питающие друг друга.

 Кажется совершенно очевидным, что новые силы в театре
стремились к духовным переменам, гораздо более новым, интересным и,
разумеется, гораздо более важным, чем любые технические изменения,
которые они привнесли.

 Технические изменения сбивали с толку. Сначала все эти сценографы, вращающиеся сцены и всевозможные шоу и механизмы;
а теперь «голая сцена», постоянная декорация, отказ от художника,
уничтожение машин, актер в одиночестве на подиуме
или на арене цирка. И все это во имя драмы.

  Есть только одно объяснение. Эти изменения стали частью
попытки вернуть театру его прежние функции. А это две совершенно
разные функции. Одна может скатиться до вульгарного
развлечения, а может достичь той полноты жизни, того
возбуждения, на которых основана вторая функция театра — функция возвышения.

Между старым театром, в котором эти функции работали так же мощно, как и редко, и театром, в котором они могут заработать снова,
Так появился театр реализма. Он был порождением огромной силы,
способной творить как добро, так и зло, — науки XX века. Наука сделала театр реалистичным, а реализм сделал драму научной. Театр перестал быть зрелищем. Он стал фотографией. Драма стала «более правдивой», но только в том смысле, в каком фотография может быть более правдивой, чем рисунок Пикассо. Театр стал похож на жизнь. А потом это перестало вызывать
волнение или восторг, потому что волнение в том ярком смысле, в каком я его здесь использую, — крайне редкое явление в современной жизни, и
потому что экзальтация редка и скрыта, она редко проявляется во внешних проявлениях.
 И то, и другое слишком необычно для реализма.

 Возвращение в театр атмосферы волнения может показаться шагом назад по сравнению с точным и строгим отображением жизни, которого требовал реализм.  Но именно динамика и событийность — это то, что поднимает наш дух до уровня, на котором возможна экзальтация. Сила театра
заключается именно в этой способности возносить нас до экстаза через
любовь к жизни, которая является самым распространенным признаком божественного начала в жизни.
И когда театр дарит нам экстаз, что становится с наукой? И кому это
есть дело?

 Новые веяния в театре более или менее слепо стремились к этой цели.
Они пытались вернуть зрителям восторг с помощью красоты, богатства, новизны.
Они только сейчас начали понимать, что самое сильное волнение в театре может быть вызвано актерским мастерством и мастерством режиссера, когда они сосредоточены на том, чтобы вызвать восторг. Представьте актера как актера, а фон — как честный материальный фон, и вы будете готовы к тому, что прославит
драматург и особый театральный гений могут многое сделать.
Драма снова свободна в своем вечном стремлении — показать душу
жизни.

 Насколько это важно, возможно, покажет ваша вера в театр.
Некоторые из нас убеждены, что в театре всегда было — и, как мы надеемся,
будет снова — что-то сродни религиозному духу. Дать определение этому
духу непросто.
 Это точно не религия. Это то, что стоит за религией. Это то,
во что верят, и из чего проистекают формальные вероучения. Это жизненная сила
Это то, что наполняет жизнь смыслом и порождает искусство. Из глубины духовного чувства,
возникающего в результате вечных процессов во Вселенной и, в свою очередь, осознающего их, рождается то, что возвысило греческую трагедию и вернуло драму к жизни в Средние века.
 Тогда это был дух религии. Сегодня мы могли бы назвать его духом жизни.

 И сознательно, и бессознательно театральные деятели стремились вернуть это возвышенное чувство. Последняя попытка в некотором смысле самая смелая и самая интересная. Макс Рейнхардт, покидая театр
В целом он пытался найти его в слиянии драмы и церкви.
До того как эта книга выйдет в свет, Рейнхардт поставит мистическую драму Кальдерона «Театр мира» у главного алтаря Коллегиальной церкви в Зальцбурге. Сейчас уже невозможно сказать, насколько ему удалось добиться эстетического единства между красивым зданием в стиле рококо и сценой для его актеров.
Можно лишь догадываться о том, какие духовные переживания могут испытывать зрители, глядя на актеров с ровного пола, а не снизу вверх.
на них. Я не могу говорить о том, что зрители действительно испытывают восторг,
но мы можем вместе поразмышлять о том, как вернуть драме духовную
жизнеспособность через союз с церковью.

 Прежде всего, возникает тревожная мысль о том, что театр в наши дни
превратился в птицу, которая откладывает яйца в чужие гнезда.
Он не довольствуется тем, что использовал на протяжении нескольких
веков. Ему приходится рыскать в поисках нового пристанища для драмы. Он пробует цирк. Он пробует бальный зал. Он показывает нам
Большой драматический театр в Берлине и Редуттензаль во дворце
Марии Терезии в Вене. Кажется, у него даже есть идея
откладывать яйца на четвертой стене. Поскольку эта стена была
единственным нереальным элементом в реалистическом театре,
результат — кино — получился немного сумбурным. А теперь театр
«Кукушка» нацелился на церковь.

Более справедливым было бы утверждение, что человек как биологический вид испытывает извращенную тягу к новизне, но даже на это можно возразить, что из стремления к новизне, как и из стремления к любой другой стимуляции,
Человек может творить искусство — если у него есть на это способности. Что касается этой странной птицы — театра, — то она никогда не отличалась домовитостью. Она откладывала яйца на греческих алтарях и в яслях христианских церквей. Она гнездилась во дворах постоялых дворов в Англии и на теннисных кортах во Франции. Тот факт, что
театр имеет обыкновение кочевать с места на место, в этом споре о его месте в современной церкви имеет такое же значение, как и тот факт, что он
когда-то находил экстаз у греческого алтаря и никогда не создавал ничего,
хотя бы отдаленно напоминающего драматическую литературу, пока находился в лоне христианской церкви.

В отношениях между церковью и театром есть проблема для Европы и проблема для Америки. Вероятность того, что эти два института объединятся, гораздо выше в Европе. В Европе, особенно в Центральной и Южной, где процветает католицизм, гораздо больше подлинного религиозного духа, чем в Америке. Кроме того, церковь опирается на традиции и искусство. Эстетико-эмоциональная притягательность самих церквей, их архитектуры,
атмосферы, ощущения преемственности, которое они дарят, завораживает
мужчины и женщины, чьи умы отвергают или игнорируют авторитет догм.
 Даже американец, оторванный от традиционной стороны этой жизни,
испытывал бы трепет от драмы, разыгранной в Коллегиальной церкви в Зальцбурге или
в Шартрском соборе, какого не испытал бы ни в одном театральном представлении.
Красота веков освятила бы драму почти в любом  европейском здании, кроме театра. Но приезжайте в Америку и попробуйте представить себе «каждого» в церкви Святой Троицы в начале Уолл-стрит или «мировой театр» в соборе Святого Иоанна Богослова.
не опускать ее до уровня методистского молитвенного дома.
Театр всегда может сделать религию более драматичной.
Вспомните эксперименты преподобного Уильяма Нормана Гатри и Клода Брэгдона с освещением и танцами в церкви Святого Марка в Бувери.
Но я не думаю, что какая-либо американская церковь, за исключением разве что испанской индейской миссии на юго-западе, может сделать драму более религиозной.

Для Америки — и, я подозреваю, для Европы тоже — проблема заключается в том, чтобы найти путь к духовному, не связанный с церковью. Речь идет не о том, чтобы ставить спектакли в соборах, а о том, чтобы наполнить жизнь духом.
Спектакли. Это не так: религия может сделать сам спектакль? но: может
театр делает себя--в новом смысле-религиозная?

Если современная жизнь, особенно жизнь в Америке, были духовными в
любой уровень, все это было бы просто. Церковь и театр как
министр, как ни один из них сейчас только и делает, к жизни духа.
В Америке нет искусства и религии, которые могли бы сделать драму религиозной.
Америка не верит ни в каком глубоком смысле. Наука разрушила догмы, а официальная религия не смогла воспитать в людях художественный или философский дух, достаточно сильный, чтобы возродить религиозное чувство.

Ситуация еще больше усложняется тем, что в этой стране — за исключением юго-запада — нигде нет ощущения многовековых жизненных процессов, которые являются частью почвы и оставляют свой след в мужчинах и женщинах через физические объекты, которые всегда были их колыбелью. В Европе даже в городах есть что-то древнее и естественное;  они сформированы человеком и временем, как поля и холмы сформированы временем и человеком. В этих городах легко дышится. В самих камнях чувствуется
ощущение долгого, медленного роста. В Америке такого нет
Только то, что наши города новые и дерзкие. Наша сельская местность такая же.
  Даже наши фермерские дома торчат из земли, как квадратные коробки. Как ни странно,
в Европе дома имеют ширину, которая гармонирует с бескрайними
полями. Американский фермерский дом — символ нашей оторванности от
земли. Мы утратили связь с земной жизненной силой, которая могла бы
дать нам хоть какое-то ощущение вечности.

Если человек театра отказывается от американской церкви как пути к
духу жизни и не находит в современности религии, к которой можно было бы обратиться,
Что он может сделать, чтобы привнести религию на сцену? Может ли он
создать в людях духовную уверенность, воплощая ее в театре? Может ли он
сам увидеть это видение, и если он его увидит и воплотит, сможет ли оно
завоевать сердца людей?

 Клайв Белл в своей книге «Искусство»
описывает, как такие художники, как
Уильям Блейк и еще несколько человек постигли духовную реальность
существования — то, что мы должны называть религией, — напрямую, с помощью чистой
интуиции: «Некоторые художники, похоже, пришли к этому исключительно силой
воображения, без какой-либо посторонней помощи; им не нужно было
Материальная лестница, которая помогла бы им выбраться из материального мира. Они говорили с реальностью как разум с разумом.


Подобное видение встречается настолько редко, что кажется, будто
должен быть какой-то другой способ открыть духовную истину для
театрального художника. Единственный другой способ — это глубочайшее
понимание самой жизни. Что может найти художник в американской
жизни, чтобы воплотить свое видение? На первый взгляд — ничего. Наши архитекторы достигли большего, чем, пожалуй, кто-либо из наших художников,
потому что им каким-то образом удалось проникнуться духом
Утверждение, стоящее за теми промышленными формами, которые наш коммерческий империализм демонстрирует в лице таких влиятельных людей, как Морган и Форд, в наших периодических изданиях, таких как «Американский журнал» и «Субботний вечерний пост», в наших метро, в рекламе сигарет, патентованных лекарствах и одежде от Куппенхаймера.

 Театральный художник, который должен создавать экстаз, находя его, должен видеть глубже, чем архитекторы, стоящие за ширмой американской жизни. Он
должен проникнуться духом Америки в столь необычном смысле, что
то, как мы обычно используем это выражение, покажется ему невероятным.
кощунственно дешево. У нас есть представление о том, что должен видеть и понимать художник, по тому, как Сэндберг изображал Чикаго,
как Вэчел Линдси изображал Средний Запад, как Уолдо Фрэнк изображал Нью-Мексико.

 Когда театральный гений постигает истину об Америке, его долг — сделать себя и свой театр увеличительным стеклом для остальных. То, что он смог уловить благодаря чистой интуиции,
он должен облечь в такую форму, чтобы это могло увлечь всю Америку.
Театр надеется, что благодаря ему видение одного человека станет видением многих.

Нет причин, по которым у театрального деятеля не могло бы быть такого видения;  оно приходило и к другим художникам.  Они смогли передать его в какой-то мере чувствительным, развитым, интеллектуальным людям.
Театральный художник, возможно, способен передать его миллионам, как необразованным и скучным, так и восприимчивым.  В театре у него есть совершенно уникальный инструмент.  Это искусство, наиболее близкое к жизни; его материал — почти сама жизнь. Эта физическая идентичность, которую он
имеет с самим нашим существованием, — вот что может дать художнику возможность
Он может с поразительной силой передать религиозный дух, о котором в жизни ему
доводилось слышать лишь в самых общих чертах. Он может создать мир,
который сияет восторгом и кажется — и на самом деле является — миром
реальным. Он может придать религиозному духу такое всепроникающее
присутствие в театре, какое он когда-то имел в жизни греков и
средневековых людей. И когда мужчины и женщины видят вечный дух в
таком воплощении, кто может сказать, что они не перенесут его в свою
жизнь?




_Роберт Кортес Холлидей_


Не так давно Роберт Кортес Холлидей признался мне, что его любимый
Писателем был Лоренс Стерн. Это важно. У них много общего.
У них одинаковое причудливое, беззаботное, добродушное отношение к происходящему.
Я уверен, что если бы Лоренс Стерн носил трость, он бы держал ее так же изящно и под тем же углом, что и Боб. Холлидей любит людей и любит поговорить. Как и Стерн. Холлидей
смягчает свою сентиментальность остроумием и искренней нежностью. Так же поступил и Стерн. В любом случае, они оба хорошие ребята, хоть и жили в двух столетиях друг от друга.
Холлидей — писатель из Индианаполиса. Он очень любит
Бут Таркингтон — результат этого, как и его тягучая манера говорить.
Он крупный, медлительный, с суровым лицом и глазами, которые
постоянно подмигивают за толстыми очками. Сначала он пытался
стать художником. Затем работал продавцом книг, библиотекарем,
редактором и корректором. В качестве редактора +The Bookman+ и «приглашенного редактора» он завоевал широкую популярность благодаря своим бессвязным эссе, написанным под псевдонимом «Мюррей Хилл». Его любовь к книгам, начитанность, любознательность и исследовательский дух делают его...
через его книги или его персоне, особенно теплые, дружественные
человека.


ВОСПОМИНАНИЯ МЮРРЕЙ ХИЛЛ ДЖЕЙМС HUNEKER

Сейчас там довольно шикарно выглядящий жилой дом, кондитерская
магазин и чайная занимают первый этаж, а за ним, по другую
сторону почтенной кирпичной стены, крошечное древнее кладбище. Но в былые времена здесь стояла знаменитая таверна «Старая виноградная лоза»,
которая на этом месте, на пересечении Шестой авеню и Одиннадцатой улицы,
радовала посетителей с тех пор, как Шестая авеню была всего лишь проселочной дорогой.
грязно-белое двухэтажное каркасное здание с большими железными решетчатыми лампами перед входом. Внутри главная комната чем-то напоминала
лондонский «Старый Чеширский сыр».

 Хозяином был хитрый шотландец по фамилии Макклеллан. («Старина Мак»! Куда же он
уехал?) На днях я проходил мимо и спросил у одного человека, с которым случайно оказался рядом, помнит ли он «Старую виноградную лозу».
— Ах да, — сказал он, — у них там были пироги с бараниной. Так и было. И
превосходный эль, который подавали в помятых оловянных кружках. «У них» здесь тоже (лет пятнадцать назад)
было отличное общество.
свет. Буйный, неугомонный Джордж Льюкс (как его тогда звали) был в центре внимания. За шатким столом из красного дерева, за которым часто разглагольствовал Джордж, похожий на Франса Халса, сидели художник Уильям Дж. Глэкенс и его брат «Лью», юмористический иллюстратор «Пака». Иногда заходил Эрнест Лоусон. Мистер Зинциг, очень приятный человек, превосходный пианист и преподаватель фортепиано, часто составлял нам компанию. Мистер
Фицджеральд, в те времена арт-критик газеты «Сан», иногда «присутствовал на заседаниях». И очаровательный старичок, мистер Стивенсон, арт-критик
«Вечерняя почта». Там был моряк, который без умолку рассказывал истории о Японии. (После одиннадцати он немного распевал.)
 Там был иллюстратор для журнала за два пенни, который (чтобы казаться
многообещающим сотрудником) подписывал свои работы разными именами. Из
страны Р. Л. С. он. Однажды, когда он задремал (где-то в другом месте), его
ограбили. Его комментарий по поводу своего невезения стал классикой. Он сказал:
 «Клянусь небом! Пока виски продается, десяти долларов достаточно, чтобы свести шотландца с ума!» (Это было задолго до того, как кто-либо вообще услышал о
Знаменитый мистер Волстед.) И многие другие. О боже! Ах, боже! Как
изменилась картина!

 В общем, суть всего этого (если в этом вообще есть смысл) в том, что именно в «Старой виноградной лозе» (светлой памяти) я впервые увидел Джеймса Гиббонса Хьюнекера.
Думаю, он бывал там нечасто, когда прогуливался как импрессионист. Хотя мы знаем, что среди семи искусств он высоко ценил прекрасное искусство пить пиво Pilsner. Старинные пивные «У Мартина» и  «У Люхова» (когда-то служившие штаб-квартирами для знатоков музыки) были его излюбленными местами, и, полагаю, он свободно перемещался между ними.
места, где можно было подкрепиться, в иностранном квартале в нижней части Четвертой авеню.
 Насколько я понимаю, в «Грейп Вайн» он был особым другом Люка и, вероятно, Глэкенса и Лоусона. И хотя он был очень известным человеком,
ему, похоже, нравилась эта разношерстная компания.

 Десять или двенадцать лет назад я зарабатывал на жизнь честнее, чем сейчас. Я работал продавцом в книжном магазине — в розничном отделе издательства, которое выпускает книги мистера Хьюнекера. И там, со своего места «на полу», я часто видел, как он входит и выходит. Двигался он довольно медленно, с
Достоинство в полноте. Выразительная фигура, одетая скромно, но довольно опрятно, с прямой осанкой, высоко поднятой головой, поддерживающей его дородность с той физической гордостью, которая свойственна тучным мужчинам, с физиономией, словно вылепленной Роденом, и тростью, придающей ансамблю завершающий штрих. Он был, я отчетливо помню, в большом почтении у продавцов, потому что он был (в отличие от многих «авторов»)
Он был чрезвычайно любезен с нами, клерками.

 Особенно мне запомнился момент, когда в американском издании впервые вышел роман Сэмюэля Батлера «Путь всякой плоти».
Теперь мы все знаем о Батлере. Но, оглядываясь назад,
поразительно, насколько мало мы знали о великом авторе «Эревона». Даже такой
увлеченный литературовед, как У. К. Браунелл, практически не был знаком с творчеством Батлера.
 Он взял с собой домой «Путь всякой плоти», чтобы почитать. Рядом стоял мистер Хьюнекер.  В какой-то момент он заметил, что
Батлер был художником. — Художником! — воскликнул мистер Браунелл с таким видом, словно удивлялся, почему он так мало об этом знает.
человек. «Но это, — сказал мистер Хьюнекер, имея в виду роман, — не самое лучшее его произведение.  Лучшее — в его записных книжках». Браунелл: «А где они?» Хьюнекер: «В Британском музее». Мистер Браунелл сделал взмахом руки (как бы говоря, что он «сдался») в сторону мистера Хьюнекера.
 «Он знает всё!» — воскликнул он.

 Теперь нам, конечно, стоит удивляться, что кто-то этого не знал.
Батлер был художником. Когда совсем недавно У. Сомерсет
Моэм адаптировал для своего нашумевшего романа «Луна и грош»
образ и биографию Поля Гогена, он сделал это в
На страницах «Юнекера» многие впервые искали и находили информацию о мастере школы живописи Пон-Авен. Что ж,
Гоген — это уже история. А еще Ибсен, Толстой, Вагнер, Ницше,
Мередит, Генри Джеймс, Уильям Джеймс, Бергсон, Анатоль Франс,
Леметр, Фаге, Шоу, Уайльд, Джордж Мур, Йейтс, Синг, Шницлер,
Роден, Матисс, Пикассо, Ван Гог, Джордж Лукс — все они тоже
старинные истории... теперь. Но именно наш «Стиплджек»,
Джеймс Хьюнекер, был нашим первопроходцем в наблюдении за
небом. И что же он увидел на бескрайних просторах
О том, что он видел во всем многообразии мировой красоты, он рассказывал с бесконечным энтузиазмом. «Энтузиазм», как пишет Х. Л. Менкен в статье о Гунекере в своей «Книге предисловий», «неутолимый, заразительный, воспламеняющий».


Степень личного общения мистера Гунекера с выдающимися литераторами мира была поразительной.
Пока я работал в книжном магазине, о котором говорю, «подарочные экземпляры» каждой его новой книги, которые должны были быть разосланы «с наилучшими пожеланиями от автора»,
громоздились в буквальном смысле в несколько рядов. Они отправлялись
Всем великим писателям всех стран, о которых только можно подумать.
Анатоль Франс, Джозеф Конрад, Георг Брандес, Эдмунд Госс, Джордж
Мур — такие люди.

 К нему поступало огромное количество книг: презентационные экземпляры, экземпляры для рецензий, рекламные экземпляры.
Поток был таким мощным, что ему приходилось периодически вызывать старого букиниста, чтобы тот очищал его полки, увозив на телеге или двух настоящие сокровища. Каталог, который я однажды видел, с описанием таких томов «из библиотеки Джеймса Хьюнекера», был настолько богат, что мог бы служить каталогом всего собрания.
Очень хороший магазин, торгующий «ассоциативными» томами, первыми изданиями и т. д.
Осмотр самих книг показал, что читатель, прочитавший все, что когда-либо печатал Хьюнекер (а это значит, что он много читал), все же может (весьма вероятно)
 не прочитать некоторые из лучших произведений Хьюнекера. Я имею в виду
юмористические и едкие комментарии «Джимми».

Близкие друзья мистера Хьюнекера после его смерти не упустили возможности
тепло отозваться о его доброте по отношению к малоизвестным, начинающим талантам.
У него была и другая сторона, о которой я не слышал.
Слава Хюнекера как критика на протяжении многих лет была известна по всей Европе. Когда был опубликован его «Новый космополис» (книга, которую я сам не считаю выдающейся), Джойс Килмер, в то время только начинавший журналистскую карьеру, написал о ней хвалебную рецензию для New York Times. Мистер Хюнекер не поленился разыскать Килмера, чтобы просто поблагодарить его за похвалу.

Мистер Хьюнекер был преданным и бескорыстным служителем хорошей литературы,
где бы он ее ни находил, и, к счастью, у него была возможность быть проводником
к успеху — как в случае с романом Уильяма Макфи «Морские пехотинцы».
Полагаю, это произошло из-за моей связи с делом «Casuals».
Между мистером Хьюнекером и мной завязалась переписка.
За всю свою жизнь я не встречал такого энергичного корреспондента.
Мне казалось, что я получаю от него письмо чуть ли не каждое утро.
Я отошел от издательского дела и на какое-то время уехал в Индиану. Я сообщил ему,
что приехал, главным образом для того, чтобы уведомить его о том, что я
больше не занимаюсь издательским делом и поэтому не могу уделять
должного внимания письмам, касающимся книг.
Но письма от него продолжали приходить с той же регулярностью.
 Не стоит и говорить, что эта переписка доставляла мне огромное удовольствие, но в то же время я чувствовала себя неловко, потому что не могла не понимать, что трачу его время впустую.  Тем не менее я считала, что должна отвечать на каждое его письмо без промедления, и не успевал он получить мой ответ, как тут же писал мне снова.  Однако постепенно мы стали писать реже.

Его письма изобиловали остроумными высказываниями. Боюсь, я их не сохранил.
А если и сохранил, то не знаю, где они — я часто переезжаю.
Сделка. Я помню одну изящную игру слов. Не знаю, использовал ли он ее где-то еще. Я использовал ее в своей книге, отдав должное мистеру Хьюнеку. Я сказал ему, что собираюсь заняться писательством. Он ответил: «Кто живет пером, тот и погибнет от пера». Некоторые из его писем, насколько я помню, были подписаны так: «Джим, мастер пера».

И прочитать их было непросто. Он писал бледными чернилами.
Почерк был мелкий, необычный и, на мой взгляд, почти неразборчивый.
Не знаю, почему наборщики его не трогали. Он все писал от руки;
Он так и не научился пользоваться пишущей машинкой и заявил, что не может научиться писать под диктовку.


Это подводит меня к истории об одной из его статей, опубликованных в +The Bookman+. Когда я вернулся в Нью-Йорк и стал (на какое-то время)
 редактором этого журнала, я обратился к нему с просьбой написать что-нибудь для нас.  Да, позже он нам что-то прислал, но это всегда было «позже, позже». Я уже почти потерял надежду что-либо от него получить, когда мне пришла толстая пачка
плотно исписанных «копий» на желтой бумаге. Я рассчитывал, что на расшифровку рукописи уйдет пара дней, и с радостью
Я сразу же подтвердил получение, даже не задумавшись о том,
что это за статья. Когда я попытался прочитать статью, то сначала
положил первую страницу набок, потом перевернул ее вверх ногами,
потом посмотрел на нее в зеркало, но в итоге «сдал» ее и отправил
в типографию. Если типография уже читала его, то должна суметь
прочитать и сейчас. Я анонсировал публикацию статьи в следующем
номере журнала. Когда я получил гранки статьи, меня словно током ударило.
Это был совсем не «+материал для Bookman+» — сплошная болтовня о паре «старых
”кругляши", как назвал их мистер Ханекер, прогуливаются.

Я не думаю, что г-н Huneker еще после его смерти, в
время этих бессвязных замечаний, пишут, что получили
как адекватного признания в прессе. Статьи-“некрологи” в
газеты создавали впечатление, что он был едва ли кем-то большим, чем просто
превосходный “газетчик" - несколько старше, но что-то вроде (осмелюсь ли я сказать
?) Хейвуд Браун или Александр Вулкотт. Ах, нет! Джеймс Хьюнекер
был критиком и художником, а также заметной фигурой в нашей национальной жизни.
 Хотя он до последнего вздоха был трудолюбивым человеком
журналист, у которого перед глазами была срочная “дата публикации”. И хотя он, скорее всего,
естественно думал о себе, со здравым смыслом, гордясь своим призванием,
как о журналисте. Я помню, как однажды он назвал Арнольда Беннета
“трудолюбивым журналистом, а также автором романов”. Что указывает на его
большое уважение к характеру журналиста. И он тоже говорил о молодых людях, написавших хорошие книги, с братской гордостью и любовью в голосе, называя их «нашими», то есть теми, кто связан с той же газетой, что и он сам.

 На торжественной панихиде, состоявшейся в новой ратуше Нью-Йорка,
Сцена и музыкальная индустрия оказали высокую и трогательную дань уважения его памяти.
Литература, казалось, была официально представлена только Ричардом ЛеГаллиеном, а живопись и скульптура — вообще никем. Статьи коллег мистера Хьюнекера по музыкальному цеху, по-видимому, в значительной степени приписывают его себе. Несомненно, самые глубокие его работы были посвящены музыкальной критике. Но Хьюнекер также был проповедником, стоявшим на защите семи искусств.

Следует добавить кое-что. Это печально, но такова природа вещей.
жизни. Хорошая редакционная статья в последнем номере журнала The New Republic начинается так:
«Джеймс Хьюнекер назвал одну из своих лучших книг “Пафос дистанции”.
Всего за один день его собственная фигура обросла описанной там
мягкостью, достойной памяти». Нет, не за один день. Он уже начал, и не только начал, отступать в «пафос дистанции».
Его талантом было защищать и интерпретировать идеи «новых» людей. И по большей части его новые люди превратились в стариков.
Даже самый преданный поклонник мистера Хьюнекера должен признать, что его работы «устарели».

Но где (и это еще печальнее) он сегодня?

 +Мюррей Хилл+




_Александр Вулкотт_



Мистер Вулкотт настолько убедителен, что мог бы сойти со страниц Чарльза Диккенса, автора, которым он, кстати, очень восхищается. Впервые я увидел его в парижской студии Хейвуда Брауна в канун Нового 1917–1918 года. Он был рядовым в Медицинском корпусе армии США, и, надо сказать, в своих очках он больше походил на Бэрна, чем на Диккенса. Он развалился на большом низком диване.
Диван, с торжественным видом взирающий на собравшихся, представляет собой довольно пеструю картину. Мистер Вуллкотт — невысокий, полный, жизнерадостный человек, склонный к пространным и язвительным высказываниям, которые он сопровождает жестами, зачастую столь же гротескными, сколь и меткими. Он родился в Фаланксе, штат Нью-Джерси, и окончил Гамильтон-колледж. Разве эти факты сами по себе не диккенсовские? На мой взгляд, Вулкотт — самый интересный из наших театральных критиков.
Он не только хорошо разбирается в театре, но и время от времени позволяет себе редкие и необдуманные проявления энтузиазма.
сошёл с пути народного одобрения. Его репутация была
заслужена как критика в нью-йоркской газете «Таймс». Сейчас он
критик и колумнист газеты «Геральд». Именно его восхищение
Диккенсом привело к появлению восхитительной книги «Мистер
Диккенс на спектакле». Его восхищение армией вылилось в книгу
«Командование на марше». Его восхищение миссис
 Фиск привело к
появлению книги «Миссис Фиск... Ее взгляды на актерское мастерство, актеров и проблемы театра».
Совсем недавно его эссе были собраны в книге «Крики и шепот».
История, которую он рассказывает в этой книге, по его словам, не является эссе.
Вовсе нет. Может быть, и так. В любом случае, это интересный эпизод из истории литературы, даже если он не воздает должное мистеру Вулкотту, не представляя его как эссеиста, склонного к причудливости и проницательной иронии, каковым он и является.


 О. Генри, драматург

Когда-нибудь, если это вообще произойдет, для этой милой биографии О. Генри, написанной К. Альфонсо Смитом, понадобится новый редактор.
В ней должна быть глава о его приключениях в качестве драматурга.
Конечно, в заключительной части этой официальной биографии Сидни Портера профессор-летописец в скобках замечает: «Также были задуманы роман и пьеса».
В то время он много размышлял об этом, но реального прогресса в написании пьесы не было».
Однако неизвестно, о чем была эта пьеса, как она вообще пришла в голову вышеупомянутому автору и почему так и не была закончена.
Она так и не была закончена, потому что как драматург О. Генри был младшим братом того несчастного, который фигурирует в романе «Август».
Воспоминания Томаса о его многочисленных квартирах в Нью-Йорке всегда можно было
проследить по обрывкам рукописи, которая так и не продвинулась дальше смелого начала: «Акт первый, сцена первая: Разрушенный сад».
к этой семье драматургов принадлежал О. Генри. Это была большая семья. Она
остается такой и сейчас.

На самом деле это история Джорджа Тайлера. Он является одним из тех менеджеров, которые
всегда и знакомства для драматургов и игроков, где их никто не
еще посмотрел. Его пыл всегда был направлен на решение задачи
вырастить драматурга там, где раньше росли только романисты. Например, они с Киплингом провели немало часов за обсуждением пьесы Малвани. Но это уже другая история. Тайлер, я думаю, получил бы больше душевного удовлетворения, если бы ему удалось вытянуть из какого-нибудь
Он был скорее рассказчиком, чем драматургом, и не стал бы подписывать контракт с самым проверенным и неизменно успешным драматургом того времени.
И точно так же, как покойный Чарльз Фромэн своей неисправимой и обезоруживающей настойчивостью в конце концов заставил сбитого с толку Барри писать для театра, Тайлер надеялся сделать из О. Генри драматурга. Он никогда не
встречался с ним на улице и не оставлял ему записку с отзывом об одной из его
повестей, не уговаривая его попробовать себя в драматургии.

 Каждая история О. Генри, естественно, пробуждала в нем такую надежду.  Каждая из них
довольно трепетно относятся к материалу, из которого делаются пьесы; и многое из
этого материала, взятого напрокат или мягко украденного, с тех пор нашло свое применение
в театрах по всему миру. Но было намного проще
написать историю, и на какое-то время уговоры Тайлера не возымели видимого
эффекта. Сонный драматург, который, вероятно, есть в каждом из нас, и который
, безусловно, был в О. Генри беспокойно зашевелился в ответ на тычки Тайлера
, но так и не проснулся по-настоящему.

Связь О. Генри с театром была незначительной и
неудачной. Однажды в трудную минуту он написал либретто для
музыкальная комедия под названием «Ло», для которой Франклин П. Адамс
незатейливо сочинил слова, а А. Болдуин Слоан — музыку, — многообещающий, но
непрактичный триумвират, чья первая и единственная попытка дерзко стартовала
из Чикаго, беспорядочно колесила по Среднему Западу в течение четырнадцати
недель, а затем тихо угасла где-то в безвестности. Нью-Йорк так и не увидел
эту пьесу, как и О. Генри.

Затем, охваченный внезапным порывом, он набросал сценарий комедии.
Возможно, он всерьез намеревался его написать, но, скорее всего,
в надежде, что это произведет впечатление на назойливого Тайлера и приведет к
небольшому денежному авансу. Действительно, до сих пор сохранилась
обратная сторона конверта, служившая бухгалтерской книгой, в которой были
записаны суммы, в общей сложности превышающие 1200 долларов, выданные О.
Генри, чтобы поддержать его боевой дух и дать слабую надежду на то, что однажды он все-таки приступит к написанию комедии.

Рассказы О. Генри, их обилие и неровный ритм никогда не будут понятны тем, кто не помнит о том, что писатель постоянно был без гроша в кармане и вечно куда-то спешил.
Он продавал свои вещи, чтобы либо успокоить какого-нибудь редактора, который одолжил ему денег, либо выкупить себя из долговой тюрьмы в каком-нибудь отеле.
Этот постоянный нищий образ жизни обычно объясняют двумя причинами: либо он раздавал деньги направо и налево, как современный Робин Гуд, либо его карманы постоянно опустошали шантажисты, чье молчание было необходимо для его спокойствия. Но на самом деле торопиться с объяснением не стоит, ведь О. Генри зарабатывал сравнительно немного даже в самые успешные годы, а огромные суммы, которые в итоге приносили его произведения, начали поступать только после его смерти.

Именно от такого человека Тайлер наконец получил довольно туманный сценарий комедии по рассказу «Мир и дверь», который теперь является первым в посмертном сборнике под названием «Вихри». Действие рассказа происходит в одной из тех маленьких ленивых колоний эмигрантов в Южной Америке — мечтательных колоний, у каждого члена которых есть веская юридическая причина не возвращаться в Соединенные Штаты. О. Генри видел их вблизи в те несчастные годы, когда он и братья Дженнингс сами были в бегах.
Справедливость восторжествовала. В романе «Мир и дверь» рассказывается о романе между ньюйоркцем,
который в пьяной драке застрелил своего приятеля, и прекрасной
женщиной, которая дала аконит своему мужу и поспешно уехала в
другую страну. История достигает кульминации, когда двое беглецов
обнаруживают, что ни одна из жертв не умерла и что они оба могут
забыть о романе и вернуться к нормальной жизни. На основе этой
истории был написан сценарий, который отложили в долгий ящик.

И вот однажды воскресным утром, когда Х. Б. Уорнер, звезда «Тайлера»,
был занят в умирающем проекте, который стремительно канул в Лету
В Чикаго отец Тайлера с сияющим лицом вошел в книжный магазин, держа в руках новый сборник рассказов О. Генри.
В нем была история, которую все знают как «Добровольная реформа».
Я считаю, что, когда время от времени проводятся опросы, чтобы решить, какое из его произведений самое лучшее, голоса чаще всего отдаются либо за этот рассказ, столь похожий на диккенсовские, — «Незаконченная история», — либо за более редкое и тонкое произведение — «Муниципальный отчет».
(Лично я всегда выбирал бы «Комнату с потолочными окнами».) Но, полагаю, нет никаких сомнений в том, что «Добытая реформация» — самая
Это самая известная из всех историй, рассказанных О. Генри. Это история о Джимми
Валентайне, бывшем заключённом и взломщике сейфов на пенсии, который, встав на путь исправления
и устроившись кассиром в банк, так искусно ввёл в заблуждение детектива,
преследующего его, что тот не смог доказать его личность. Как раз в тот момент, когда он в недоумении отворачивается, раздается тревожное сообщение о том, что в новом хранилище банка случайно заперли ребенка.
Ребенок наверняка задохнется, если каким-то чудом не найдется один из полудюжины людей в мире, которые так хорошо разбираются в сейфах.
Взломав шифр, с завязанными глазами и натренированными пальцами, они могут
расшифровать любую комбинацию. Разумеется, отважный Валентин должен
проявить свой скрытый талант и, добившись успеха, признаться в том, что
он и есть подозреваемый. И, конечно же, поскольку О.  Генри был
мастером сочинять сказки, детектив не смеется цинично и не арестовывает
парня, а заливается слезами и задумчиво уходит прочь.

Тайлер прочитал эту историю, захлопнул книгу и начал лихорадочно строчить.
 В Чикаго Уорнеру нужна была новая пьеса
как увядающий цветок нуждается в воде. Затем один из них связался с О. Генри и предложил ему 500 долларов за права на экранизацию. Предложение было принято с
умилительной поспешностью, сначала по телеграфу, а затем в письме следующего содержания:

 Эшвилл, Северная Каролина, 23 октября 1909 года.

 Мистеру Джорджу К. Тайлеру
 Liebler & Co.
 Нью-Йорк.

 +Мой дорогой мистер Тайлер+: настоящим я передаю вам все права на драматическое произведение по сюжету, о котором вы мне написали. Оно называется « Реформация». Я рад, что могу передать вам все, что вы захотите использовать.

 Но я хочу, чтобы вы не забывали о том, что я должен вам 500 долларов,
потому что я собираюсь написать эту пьесу, и скоро. Я уже давно не в лучшей форме,
и это касается и писательской работы, и возврата долгов. Я борюсь с тяжелой формой неврастении (так говорит врач),
но постепенно прихожу в норму. Я живу примерно в десяти километрах от Эшвилла и большую часть времени провожу, катаясь по холмам и гуляя на свежем воздухе. Я сбросил 9 килограммов. Я ем
 как извозчик и не знаю, какой на вкус алкоголь. На самом деле через неделю-другую я буду в лучшей форме, чем когда-либо.

 Несколько дней назад я достал сценарий «Мир и дверь»
и начал планировать акты и сцены. Я удивлю вас, как только приступлю к работе.

 Я глубоко ценю вашу снисходительность и доброту и намерен «выложиться по полной».

 Итак, драматические права на «Восстановленную реформу» принадлежат вам, и если вам понравится какая-то другая история, можете взять и ее.

 А пока я должен вам 500 долларов, я собираюсь их выплатить и остаюсь

 С уважением

 +Сидни Портер+.

 P.S. Если вам нужна более официальная передача прав на рассказ, пришлите бумаги, и я их подпишу.


Затем Тайлер послал за Полом Армстронгом, мудрым театральным деятелем,
на которого можно было положиться в том, что он превратит рассказ в пьесу, ничего не упустив, и который, вероятно, тоже был без гроша.
Армстронг прочитал рассказ, согласился попробовать свои силы и исчез. Позже выяснилось, что его заперли в номере отеля «Алгонкин», но в течение недели от него не было вестей.
Он вышел из машины и направился к импресарио, который кипел от нетерпения и беспокойства.
В конце недели он небрежно вошел в здание.
Тайлер тут же разразился пламенной речью, в которой высказал свое мнение о Бродвее как о пристанище для людей, считающих себя драматургами.
Он высказал свое мнение о вероломных и безответственных обитателях этой территории, а также о своей горькой и неблагодарной работе, от которой, по его словам, он готов был отказаться в пользу фермерства.
 Эту речь прервал Армстронг, достав из-под пальто
законченная четырехактная рукопись мелодрамы, первой из серии пьес о мошенниках, «Псевдоним Джимми Валентайн». На следующий день все они отправились в Чикаго, а через одиннадцать дней пьеса была поставлена.
 Таким образом, через три недели после того, как Тайлер впервые прочитал «Возвращенную  Реформацию», по его пьесе был поставлен спектакль, который принес одним людям дурную славу, а другим — богатство.
Он будоражил и интриговал зрителей по всей Америке, Англии, Франции, Испании и
Южная Африка, которая породила целую эпидемию пьес, в которых
Ни один уважающий себя главный герой и не подумает приступить к первому акту без того, чтобы на его счету не было хотя бы одного удачного убийства или ограбления банка.

 Я часто думаю о том, насколько интерес зрителя к пьесе возрастает, если он знает, как она была написана, что послужило источником вдохновения для автора, какова точка зрения автора, то есть что-то из его собственной биографии. Вспомните тех первых ночевальщиков в Чикаго, которые
познакомились с Джимми Валентайном в тюрьме Синг-Синг,
пережили вместе с ним печальную череду тюремных событий и в конце концов последовали за ним.
Хрупкое стремление к респектабельности. Как бы они удивились,
если бы знали (а может, и догадывались, но не более одного-двух человек),
что в каком-то смысле это история самого О. Генри, что он тоже был
осужденным преступником, что он познакомился с прототипом Джимми
Валентайна, когда они оба сидели в тюрьме в Огайо, и что в то
самое время он, как и Джимми, своими руками строил новую жизнь в
новом мире.

Если эта недостающая глава когда-нибудь появится в биографии О. Генри, полагаю, там должна быть сноска об актрисе.
выбрали из множества претенденток на главную женскую роль. Для фильма «Псевдоним  Джимми Валентайн» эта компания Warner’s в Чикаго вполне подошла бы. Но для постановки требовалась новая исполнительница главной женской роли. Кто-то вскользь упомянул, что в тот же день на Бродвее состоится специальный утренник с участием многообещающей дебютантки. Тайлер
заглянул в комнату, окинул ее взглядом и тут же заговорил с ней — с милой, забавной,
широкоглазой молодой актрисой, которая только что приехала из провинции и
уже сбилась с ног, обходя кабинеты менеджеров.
в попытке убедить кого-то, что она умеет играть. Ее звали
Лоретта Тейлор.

 Но это так, к слову. А пьеса «Псевдоним Джимми Валентайн» важна
в истории О. Генри как драматурга только тем, что принесла Полу
Армстронгу что-то около 100 000 долларов, в то время как О. Генри,
которому она принадлежала, не получил ничего подобного. Он заработал на ней всего 500 долларов. Это болезненное несоответствие было тем, о чем коварный Тайлер
не должен был позволить О. Генри забыть. Каждую неделю, когда
официальная копия отчета о кассовых сборах приходила по почте
Как обычно, Армстронг отправил дубликат письма О. Генри по почте.
 Разумеется, это были трудные времена, когда Армстронг не получал за
каждую неделю больше за написание пьесы, чем О. Генри за ее
изобретение. После нескольких таких еженедельных напоминаний
О. Генри начал сдавать. Это стало заметно по его настроению.


Полюбуйтесь этим письмом, которое пришло в Нью-Йорк в начале 1910 года:

 Эшвилл, Северная Каролина
 Понедельник

 + Мой дорогой мистер Тайлер+,

 Я рассчитывал, что буду в Нью-Йорке до этого, но не сложилось. Я все свое время посвящаю тому, чтобы привести себя в форму для будущих кампаний, и практически ничего не делаю. Я полностью восстановил здоровье и чувствую себя хорошо. С тех пор как я здесь, я написал ровно столько, чтобы не прогневать судьбу, но, думаю, это пошло мне на пользу.

  У меня к вам небольшое предложение.

 Если вы дадите мне в долг 500 долларов, я немедленно приеду в Нью-Йорк и поселюсь в каком-нибудь тихом местечке в пригороде мегаполиса, известном только
 Займись собой и своими эмиссарами, приступай к работе и заканчивай пьесу. Я
не позволю никому, кроме тебя, узнать о моем местонахождении или даже о том, что я в городе.
Я отдам все свое время и силы работе над пьесой.

 В качестве залога я могу передать тебе права на экранизацию всех моих рассказов до тех пор, пока работа не будет закончена. Новая пьеса «Псевдоним Дж. В.»
вдохновила меня на мысль о том, что я могу сделать что-то для нас обоих.

 Если ты это сделаешь, сразу же дай мне знать, и я приеду.

 Конечно, если ты не хочешь этого делать, это никак не повлияет на наше будущее.
 отношения. Но я хочу включиться в игру и буду с тобой
 _исключительно_ до тех пор, пока мы не попробуем.

 С уважением, как всегда.
 +Сидни Портер+.

 c/o Дж. С. Коулман.

 Ответ, судя по всему, был осторожным и условным, поскольку
вскоре последовали дальнейшие разъяснения:

 Эшвилл, Северная Каролина, 25 января 1910 года.

 +Мой дорогой мистер Тайлер+:

 Я буду краток. Я хочу получить деньги сразу, чтобы быстро уехать. Ваше предложение лучше моего, но ему не хватает
 поспешность и стремительность, необходимые для большого театрального успеха.
 Как я уже говорил, я провел здесь около четырех месяцев,
избавляясь от цирроза печени, жировой дистрофии сердца и неврастении — ни с одной из этих проблем у меня никогда не было проблем. Но
 я был таким же нервным и раздражительным, как задняя лапка лягушки,
как на иллюстрациях в разделе журналов почти любой воскресной газеты.
 Страна и горы значили для меня больше, чем деньги. Я почти такая же сильная и стойкая, как суфражистка.

 Но я (по настоянию Старого Доктора) с радостью избегала работы.
 С радостью. Следовательно, у меня на руках столько денег, сколько осталось
 в кассе после последнего представления «Ло».

 А теперь давайте поговорим по душам,
 как в редакционной статье об овощном салате в «Домашнем журнале для леди»
 Эдварда Эверетта Хейла.

 Я задолжал здесь что-то около 500 долларов, и эта сумма должна быть выплачена до того, как услужливый носильщик компании So. Ry. Co.
смахнёт сажу с подоконника вагона мистера Пуллмана на левое колено моих новых брюк. Я не
 Теперь я хочу не только денег — мне нужны транспортировка, перестановка и шанс.
Я могу изложить эту идею в коротком рассказе, но это долго, полковник, очень долго.
Я хочу ввязаться в настоящую игру и готов поставить на кон свою репутацию лучшего автора коротких рассказов в радиусе Эшвилла, чтобы мы смогли это провернуть.

  Вот что мне нужно, чтобы сдвинуться с мертвой точки.

 Я должен расплатиться здесь по всем счетам и оставить немного денег своей многострадальной семье, чтобы они могли какое-то время питаться привычными блюдами из хурмы и крольчатины.

 Я так и сделаю.

 Если вы пришлете мне необходимые сухожилия, я отправлюсь в Н.
 Й. в среду или четверг на следующей неделе. По прибытии я сниму комнату или две с ванной на третьем этаже и позвоню вам на следующее утро. С этого момента я в вашем распоряжении и в распоряжении мистера Форда до тех пор, пока не добьюсь результата. Я посвящу все свое время вам, пока пьеса не будет закончена. Мое предложение не лишено эгоизма — я рассчитываю извлечь выгоду не только для вас, но и для себя.

 Условие:

 не передавайте его ни в какой журнал и никому другому.
 есть. Я буду на пенсии и работаем для вас пока
 может быть надо. Мою почту будет отправлено вот как это было, и
 направлял туда. Моя семья останется здесь в течение лета. Им
 кажется, нравится идея моего возвращения в Нью-Йорк, хотя я и был
 достаточно добр к ним.

 Теперь послушай.

 Ты знаешь, как много значит “прикрытие”. Я не боюсь ни нью-йоркской полиции, ни редакторов.
Но если я приеду туда в льняном костюме, пробковом шлеме и
теннисных туфлях, что сделает со мной Большой Билл Эдвардс, кроме как
запихнет меня в тележку и сбросит в Ист-Ривер?

 Так что займитесь своими бланками telegraph. Пришлите мне 750 долларов телеграммой, когда
 получите это, и я нанесу удар по Нью-Йорку самое позднее в четверг. Я должен
 иметь некоторую маржу, и таким образом вы получите мои эксклюзивные услуги.
 Воспользуйтесь еще одним шансом. Вы не можете проиграть.

 Я прилагаю в качестве довольно скудного обеспечения права на мои рассказы.

 Мне не хочется ссориться с журналом, и поэтому я так настойчиво обращаюсь к вам. Теперь я знаю, насколько лучше (в финансовом плане) обстоят дела в театральном бизнесе — благодаря вам.

 Передайте Полу Армстронгу, что я надеюсь, он вскроет сейф.
 Это стоит того, что написано в «Псевдониме Джимми». Я получил от вас пресс-релизы.


 Мне ужасно жаль, что приходится возвращаться в город и писать пьесу лучше, чем у мистера Армстронга, но мне нужны деньги, так что он не будет возражать.

 С наилучшими пожеланиями
 +Сидни Портер+

 на имя Дж. С. Коулмана.

 P. S. Подводя итог: 750 долларов — банковским переводом, а не чеком.
Удовлетворение гарантировано, деньги будут возвращены.


За этим, судя по всему, последовала телеграмма следующего содержания:

 ХОЧУ ПОЛУЧИТЬ ДЕНЬГИ СЕГОДНЯ, ПОТОМУ ЧТО ОНИ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОЛЖНЫ БЫТЬ У МЕНЯ ВОВРЕМЯ
 ОТКАЗАЛСЯ ОТ ПОКУПКИ ШАНТИ И С. П.

 Тайлер, похоже, решил, что разумнее будет отправить только часть требуемой суммы
и сделать это по почте. В конце февраля из Эшвилла пришло это восторженное
сообщение:

 ПРИЕДЕТ В ПОНЕДЕЛЬНИК В ПОЛДЕНЬ, ЕСЛИ ТЫ ПЕРЕВЕСЕШЬ СВОЮ СОТНЮ СЕГОДНЯ. ЭКСКЛЮЗИВНО
 РАБОТА ГАРАНТИРОВАННО БУДЕТ ВЫПОЛНЯТЬСЯ ДО ПОЯВЛЕНИЯ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ

 СИДНЕЙ ПОРТЕР

 А за этим последовало еще более срочное сообщение:

 ПРОВОДНОЙ БАЛАНС. Я ЖДУ НА ПОЧТЕ

 ПОРТЕР

Итак, Тайлер перевел баланс, но обещанное телефонное сообщение из
скромного и уединенного жилья так и не пришло. Первые новости пришли из
больницы, в которую О. Генри был доставлен смертельно больным пневмонией.
Он получил деньги, сохранил маржу и двинулся на север.
Но как только он добрался до ворот Багдада, он на мгновение застыл с широко раскрытыми глазами, а затем радостно побрел по базарам,
навстречу старым друзьям, и предался веселью.
о его возвращении из изгнания. Тайлер больше никогда его не видел. И великая
американская пьеса «Мир и дверь», комедия в трех действиях, написанная
автором «Четырех миллионов», так и не была написана.




_Мэри Остин_


В «Антологии стихов» издательства «Букмен» я написал о миссис Остин следующее:

«Мало кто в Америке понимает местные ритмы так, как Мэри Остин.
Родившись в Иллинойсе, она разделила свою жизнь между Дальним Западом и
Востоком, стремясь понять страну в целом. Она писала пьесы, эссе,
романы и исследования об Америке
жизнь. Ее работа среди индейцев дала ей не только необычное
владение тонкими интонациями в прозе и поэзии; но и определенное мистическое
ощущение тенденции национального чувства, которое приближает визионера.
Властный характер, интуитивное понимание и разборчивость
терпимость делают миссис Остин поистине жизненно важной силой в американской жизни и
литературе ”.

Это, на мой взгляд, не отражает в полной мере ее необычайную жизнестойкость,
знание индейцев и пустыни, владение фольклором и языком. Ее манера держаться на сцене, умение управлять аудиторией делают ее
один из лучших преподавателей, которых я знаю. Необычный человек, Мэри Остин. Она
любит, чтобы его называли Chisera, или “ведьма”. Она, кажется, почти
что.


ЖЕНЩИН В КАЧЕСТВЕ ЗРИТЕЛЕЙ

Одно из самых вызывающих возмущение отношений, до которого довели женщин в нашей андроцентрической культуре
, - это позиция пассивного зрителя мужского представления
. На самом деле все феминистское движение подпитывается нашим сопротивлением этой роли и нашей решимостью участвовать в конструктивном движении, налаживая связи. Поэтому так обескураживает то, что после снятия политических барьеров мы обнаруживаем, что во всем
Но в том, что касается личных достижений, мы по-прежнему практически ничего не значим для нашей национальной культуры, потому что, как женщины, так и не научились быть слушателями. Все, чему мы научились, — это искусству сидеть неподвижно в более или менее благопристойных позах.

Для такой убежденной феминистки, как я, это унизительное признание.
Но анализ того, что на самом деле происходит в организованных и объединенных
группах женщин, от которых можно было бы ожидать творческой социальной
реакции, показывает, что в том, что касается литературы, искусства и
образование, очень похожее на то, что получают добросовестные зрители на
концертах, которым приходится ждать, пока дирижер обернется, чтобы понять,
когда нужно аплодировать оркестру. Любой артист, у которого хватает
смекалки, чтобы аплодировать в нужные моменты, может быть уверен, что
женская публика будет хлопать ему достаточно громко, чтобы он не
выпадал из поля зрения публики, не заслужив того.

 В этой связи
вспомним судьбу недавних европейских претендентов на американскую
женскую публику, когда они проходили мимо нашей кафедры.
поле. Всякий раз, когда они пользовались достаточной известностью, чтобы привлекать смешанную аудиторию, состоящую из мужчин и женщин, те, кому нечего было сказать, быстро и решительно лишались возможности это сделать. Немногие лавры чужеземного происхождения когда-либо так пышно разрастались в атмосфере осознанной демократии, чтобы скрыть неуместность своего обладателя. Но когда лектор принадлежит к тому типу людей, чей доступ к американскому кошельку осуществляется в основном через стереотипные женские организации, тень сомнения падает на его
Одного вида его лба, словно увенчанного венком, достаточно, чтобы
обеспечить его бережливой кампании защиту от заморозков. Через несколько
месяцев после того, как его книга разойдется среди читательниц женских клубов,
он сможет запросить у нью-йоркских журналов самую высокую цену за то,
чтобы донести до американской публики свое невысокое мнение о ее культуре.

Не то чтобы я стал возражать, скажем, У. Л. Джорджу, когда он ссылается на
подтверждение своей оценки низкого уровня интеллекта женщин, которое он получает от тех, кого можно собрать вместе, чтобы послушать, как он это излагает. Я хочу сказать, что...
Я хочу сказать, что ни легкость, с которой американским женщинам
навязывают интеллектуальные установки, ни их неспособность творчески
воспринимать нашу развивающуюся литературу и искусство не являются
свидетельством отсутствия у них способности критически оценивать
эти явления или самостоятельно создавать что-то в их рамках. Это
связано с общей неопытностью женщин в коллективной реакции и
напоминает движения танцующей лошади, от которой обычно не ждут
ничего подобного.

Позвольте проиллюстрировать это на примере женских журналов, которые теоретически...
созданы в ответ на то, что редакторы при поддержке рекламодателей
на самом деле знают о желаниях женщин. На самом деле, помимо того, что
женские журналы выполняют свою основную функцию — служат источником
информации для читательниц, — они также отражают то, что, по мнению
редакторов-мужчин, женщинам желательно читать. При этом они
подвергаются влиянию ошибочного убеждения рекламодателей в том, что
распространение прогрессивных идей среди женщин снижает потребление
фаршированных консервов, цветных завтраков и муки. Был журнал Ladies’ Home Journal, который под руководством мистера Бока превратился в
беспрецедентный уровень популярности журнала. В то же время он
ни в малейшей степени не препятствовал успешному развитию всех идей,
против которых выступал: избирательного права, женских клубов,
ограничения рождаемости и тому подобного. Все это постепенно
приходило в норму среди тех самых женщин, на чьих журнальных
столиках периодически появлялся «Журналь».

Именно это любопытное отсутствие причинно-следственной связи между тем, что женщины безропотно принимают, и тем, на что можно рассчитывать, сдерживает свободное
выражение женского мировоззрения в нашей литературе и искусстве.
Между тем, что они слушают, и тем, что они думают, существует более тесная связь, чем между их нравственными установками и тем, что они готовы смотреть в кинотеатрах.

 Фотодрама проливает свет на то, почему женщины не могут выступать в качестве репрезентативной аудитории, — на их пренебрежение качеством «формы» в культурном самовыражении.  Критерии женщин — внутренние. То, что имелось в виду,
то, что субъективно ощущали главные герои, определяет для них
эмоциональную составляющую действия. Высокая планка для этого внутреннего стандарта
В соответствии с общепринятыми нормами, женскую аудиторию можно не только заставить принять, но и побудить аплодировать нарушениям элементарных правил приличия.
Следует четко понимать, что сцена в будуаре — это эпизод из
нормального медового месяца, и детали, которые, как известно
каждому мужчине в зале, были добавлены с непристойным умыслом,
не вызовут возражений у женщин. То же самое можно сказать и о книгах. Во втором эшелоне популярных журналов, как мне кажется, мы защищены от множества потенциально непристойных материалов только тем, что их читают в основном мужчины.

Я много раз выступал перед женской аудиторией с лекциями о социальной значимости литературы.
У меня вошло в привычку сразу после лекции записывать наиболее важные вопросы, которые мне задавали.
Сейчас, просматривая их, я не нахожу ни одного вопроса, который свидетельствовал бы о желании или чувстве долга со стороны читателя включиться в творческий процесс.
Похоже, что им нужны советы о том, как добиться творческих _результатов_ для себя, или о том, как эффективно участвовать в _разговорах_ о творчестве. Или они
будут довольствоваться простыми развлечениями.

Я подозреваю, что во многом эта отстраненность — следствие многовековой привычки женщин относиться к книгам, журналам, пьесам и картинам как к чему-то вроде того, что папа приносит домой с охоты.
Она считает, что ее долг — некритически принимать все, что ей предлагают. Таким образом, со стороны женщин всегда наблюдается тенденция
оценивать искусство по силе их личной реакции, а не по социальной значимости творческого процесса; ценить художника как мужчину, а не как представителя
Человеческое племя. Возможно, легкая экзотичность,
присущая зарубежным поэтам и писателям, которая способствует
женскому отношению к жизни, основанному на отстраненности от
трудов и достижений, имеет какое-то отношение к их
предпочтительному восприятию. В остальном у нас нет
никаких свидетельств того, что Ксантиппа ценила «Диалоги»
выше, чем Кэрол Кенникот — симпозиум в аптеке.

Если бы не тот факт, что лишь немногие женские клубы готовы платить женщинам-художницам столько же, сколько и мужчинам, и уделять им столько же внимания, сколько и...
Если уступить мужчинам, путь к эффективному участию в жизни общества могут проложить для них женщины, которые уже прошли этот путь сами.
Несомненно, во многом коллективная неэффективность женщин в этой сфере
обусловлена тем, что они так и не обрели свободу самовыражения как
безликие, не выделяемые из общей массы члены общества.

В жизни каждой женщины, достигшей определенного уровня литературного самовыражения, постоянно случаются повторяющиеся ситуации, когда другие женщины уговаривают ее написать об этом, выразить протест против того или чаще писать о том, что ее по-настоящему волнует.
желание, чтобы ему разрешили писать. Когда она в ответ раздраженно говорит:
«Ради всего святого, если вам нравится моя работа, не тратьте время на то, чтобы говорить мне об этом, — скажите редактору!» — чаще всего в ответ можно услышать удивленное: «Но он не обратит на меня внимания, я же не критик». Это нечто большее, чем просто завышенная оценка роли критиков в формировании литературной репутации. Это одновременно и свидетельство, и результат неопытности женщины в том, чтобы быть частью демократического целого.
 Привыкшая с незапамятных времен позиционировать себя как отдельную личность,
Как дева, жена, мать, а в худшем случае просто как женщина, она по-прежнему склонна подходить к культурному опросу с какой-то своей, особой точки зрения. Для нее в новинку, что, заплатив за билет, она получает и привилегию, и обязанность следить за качеством представления.
 Однажды до нее дойдет ужасная мысль о том, что она так долго была отстранена от культурного процесса не по желанию мужчин, а потому, что сама не научилась играть в эту игру.

Должно быть, дело в несовершенстве метода. Никто не может обвинить женские клубы в
Ничто не мешает им в полной мере выполнять свой долг перед литературой своей родной страны.
У каждого из них есть свой книжный комитет и привычка приглашать знаменитостей, приезжающих с визитами, чтобы те сидели на трибуне весь день, а в конце выступления произнесли несколько слов. Разве у каждого автора в Америке не было одного или нескольких
писем, в которых говорилось, что писательский клуб назначил ей
этого конкретного автора в качестве «автора дня», а она ни разу
не читала ни одного его произведения? Не будет ли он так любезен
прислать ей обзор своей жизни и творчества?
читают? Разве не тысячи долларов ежегодно проходят через их лекционные комитеты и не оседают в карманах авторов, о которых никто не может с уверенностью сказать, к какой части американской системы ценностей они принадлежат?

 Было бы несправедливо возлагать вину за то, что одна из самых выдающихся организаций, когда-либо существовавших в обществе, не оказала заметного влияния на нашу литературу, на четыре миллиона женщин благородного происхождения, входящих в ее состав. Не является ли вся эта ситуация
отражением нашего общего национального подхода к восприятию любого искусства как
перформанс, своего рода «шоу»? В то время как сам художник знает,
что это образ жизни, свидетельством которого является книга или картина,
а не цель, к которой он стремится. Вряд ли мужчины, как и все остальные,
справились бы лучше. Но поскольку женщины взяли на себя роль покровительниц
культуры и с трудом справляются с этой ролью, они должны подвергаться
определенному количеству вопросов. Именно женщины уже взяли на себя ответственность за
социальные условия, в которых зрелые мужчины и женщины разделены, за
цели культуры в зависимости от пола. Поэтому, когда мы хотим поговорить об организованных усилиях по созданию репрезентативной культуры, нам не о чем говорить, кроме как о женских клубах.

 Европейские наблюдатели склонны объяснять такое положение дел недостатком сексуальной энергии у наших женщин, то есть слабостью всего сложного комплекса жизненно важных реакций, которые женщины проявляют по отношению к мужчинам.
Интересно отметить, что Синклер Льюис, намеренно или по одной из тех божественных случайностей, которым подвержен искренний творец, связал эти два недостатка с героиней романа «Главная
Улица». Но такое объяснение исходит в первую очередь из старого представления о том, что мужчины творят, а женщины ценят.
Это положение вещей противоречит всему американскому эксперименту.
Самое большее, что мы можем сказать об американских женщинах, — это то, что они отвергли традиционный способ реагирования на интеллектуальное творчество, не научившись при этом более действенным способам.

Женщины должны научиться воспринимать не книгу после того, как она написана, и не личность автора, а сам процесс создания по-настоящему важной книги.
коллективный опыт. Они должны помогать не столько в том, чтобы
хвалить проделанную работу, сколько в том, чтобы выбирать и подчеркивать
социальные условия, которые влияют на книгу в процессе ее создания.
В этом смысле Лига авторов, заинтересованная не только в том, что автор
вкладывает в книгу, но и в том, что он получает в виде гонорара, могла бы
оказаться полезной.

Осознание того, что женщинам необходимо оттачивать роль
слушательниц в коллективном ключе, привело к созданию
Службы женских новостей, которая через свои
Благодаря местной прессе у женщин появится возможность практиковаться в уже знакомых им навыках быстрого сбора информации и реагирования, необходимых для достижения успеха в качестве проводников демократической культуры. Но Женская служба новостей
стремится лишь к установлению взаимопонимания по поводу того, чем занимаются женщины.
 Необходимо осознать, что в местной литературе  Америки уже существует компетентная служба новостей о жизни такой, какая она есть. Женщины должны подходить к этому не как женщины и не как критики, а как участницы процесса.Это коллективный опыт, индивидуальным выражением которого является особый поэтический или прозаический жанр.
 Такой подход не является ни инстинктивным для женщин, ни частью их социального наследия.
Однако нельзя утверждать, что мужчины, собравшиеся вместе, чтобы послушать, как кто-то из авторов читает свои произведения или рассказывает о них, добьются какого-то результата, который будет признан достойным национальной литературы и конструктивным вкладом в великую эпоху американской литературы. В противном случае могут возникнуть подозрения, что
Роль, которую мужчины отвели женщинам, — сидеть неподвижно и не говорить ничего, кроме приятного, — та, к которой они по своей природе наиболее приспособлены.




_Бертон Роско_



Бертон Роско, полагаю, один из самых нервных людей, которые когда-либо жили.  Он никогда не сидит на месте.  Говорит сбивчиво, торопливо.  Во время разговора ходит по комнате. Он худощав, подтянут, с высокими скулами,
выразительными губами и пронзительным, притягивающим взглядом.
Он столь же категоричен в своих суждениях, как и в поведении, — критик и колумнист, который
постоянно провоцирует публику на несогласие и комментарии. В
Другими словами, он отличный журналист. Он родился в Салтоне, штат Кентукки.
 Когда он был еще совсем маленьким, его семья переехала в
 Шони, штат Оклахома, где он жил до поступления в Чикагский
университет. Его первые публикации были в газете Шони.
 Позже он работал литературным критиком в чикагской газете «Трибьюн». В Нью-Йорке его «Ежедневник книголюба» для газеты New York Tribune произвел фурор своими откровенными разоблачениями. Его первая книга, над которой он работал несколько лет, представляет собой сборник критических эссе. A
ненасытный читатель, изучающий французский язык, молодой джентльмен с радикальными взглядами, он всегда будоражит воображение и часто раздражает.


 «ЖИЗНЬ РАЗУМА» ДЖОРДЖА САНТАЯНЫ

Джордж Сантаяна — одаренный испанец, который получил кафедру философии в Гарварде, начал писать в сорок лет, устал от атмосферы Гарварда и сбежал в Париж, где сейчас пишет книги, которые, несомненно, являются лучшим вкладом в философскую мысль со времен Реми де Гурмона с точки зрения стиля и идей.
 Сказать, что Сантаяна — это Эмерсон своей эпохи, — значит не сказать ничего лестного.
В отличие от Эмерсона, который был смутным и неосязаемым трансценденталистом,
унитарианцем, проповедовавшим свободу духа, и сторонником эстетики
приходского священника, Сантаяна — психолог с логическим мышлением,
способный четко формулировать свои мысли, — противопоставляет себя
Эмерсону. Сантаяна занимает или начинает занимать в Америке позицию,
аналогичную позиции Эмерсона в его время. Уехав в Европу, он смог оказать педагогическую услугу гораздо более важную, чем та, на которую он был способен, когда его раздражал формализм университетского образования и мелочная академичность.
суетливость и ограниченность его коллег, а также обескураживающая
глупость, царящая среди студентов, стремящихся к массовому обучению.
Теперь он — единственная опора, за которую могут ухватиться образованные
юноши в этом бесконечном потоке. Он — единственный из ныне живущих философов, пишущих на английском языке,
кто не является специалистом в какой-либо области — психиатрии, образовании,
едином налоге, манчестерском рабочем движении, истории Китая и т. д.
Поэтому он — единственный, кто может видеть картину в целом, свободно
критиковать, сохраняя непредвзятость и открытость, и предлагать идеи и
решения, не окрашенные
с утопически-розовым или parti pris. Он свободолюбив, со всеми
вытекающими отсюда последствиями. В философском смысле он человек
мира; в духовном, научном, литературном смысле он знает, что к чему.
Он ничей не дурак — ни Ленина, ни Бальфура, ни Фрейда, ни Сезанна, ни
Роллана, ни Шоу, ни Моргана, ни Бога. Что является редкостью среди его современников
в его клане, так это то, что он потрудился научиться писать.

 Вы не сможете в полной мере оценить его стиль по перечисленным здесь книгам, о которых в новом издании можно сказать следующее. Когда
Когда Сантаяна писал «Жизнь разума», он все еще боролся с техникой выражения своих мыслей на языке, чуждом ему по рождению и темпераменту.
Он все еще иногда путал времена, создавая неуклюжую идиому с иностранным акцентом, и с большим трудом избегал жаргона профессиональных философов.

Дело не в том, что его ранние работы сложны для восприятия, а в том, что они порой кажутся старомодными, как будто он был настолько поглощен важностью того, что хотел сказать, что прилагал к этому бесконечные усилия.
Он делал это медленно, вдумчиво, внятно. В «Ветрах доктрины» он
научился чувствовать себя в своей стихии и освоился со своими идеями; когда
он писал «Английские сонеты», он достиг совершенства в самом очаровательном
стиле, какой только можно представить на английском языке, — утонченном,
ироничном, культурном, многозначительном, остроумном, ритмичном и нюансированном.
Все следы прежней скованности исчезли;  его воображение обрело свободу и заплясало в такт его мыслям;
Данные, почерпнутые из его опыта, и результаты его чтения утратили
угрожающий оттенок трактата и превратились в материал для приятного
и изысканного рассуждения.

Тем не менее читателю, которого очаровали и вдохновили поздние эссе Сантаяны, важно знать кое-что о фундаменте, на котором зиждется это очарование.
Об этом он узнает из книги «Жизнь разума», в которой Сантаяна применяет тест на интеллект к аспектам человеческого прогресса, наблюдаемым в обществе, религии, искусстве, науке и здравом смысле. Он попытался — и в значительной степени преуспел —
проанализировать понятия, связанные с этими терминами, и очистить их от всех ошибочных наслоений.
которые выросли и окружили их. Он искал разумное,
осмысленное начало, выраженное этими терминами. Он следовал
сократовскому методу исключения ложного с помощью вопросов и
ответов. Он применял правило здравого смысла к вопросам веры,
доктрины, теоретической этики, личного поведения, художественного
выражения и социальной теории. Под здравым смыслом он подразумевал
понимание, достигнутое путем разумного анализа, свободное от мифов,
иллюзий и мессианских надежд.

Такое ощущение, что Сантаяна написал «Жизнь разума» в
чтобы познать себя, упорядочить и систематизировать впечатления,
выводы и представления о жизни, почерпнутые из опыта и размышлений.
Этим, конечно, занимаются все художники, философы, поэты и богословы,
но я считаю, что в случае с Сантаяной это было нечто большее, чем обычное
серьезное самокопание. В нем нет ни следа
тщеславия, стремления привлечь внимание влиятельных, но недалеких людей,
желания произвести впечатление на потомков или поразить их эрудицией и
длинными речами. С другой стороны, в нем есть интеллектуальная
Самостоятельность, которой не обладает почти ни один другой мыслитель или эссеист: он пишет без сносок и библиографий, почти никогда не цитирует других авторов. Он не подкрепляет свои идеи и мнения цитатами из библиотек. Короче говоря, он независим, честен и смел.

 А теперь давайте рассмотрим некоторые из его идей. Парадоксально, но факт:
Сантаяна, который сначала изложил философию разума в пяти томах,
теперь почти не доверяет разуму как эффективному средству
управления человеческими делами. То, что он назвал бы
Разумное отношение к жизни заключается в том, что каждый человек должен
выработать свою собственную философию. Что касается Джорджа Сантаяны,
то он счел за благо сидеть, подобно статуе терпения, на памятнике,
улыбаясь в ответ на горе, сдерживая свои страсти, чтобы смаковать их и
сохранять, а не растрачивать, поступать с ближним так, как он хотел бы,
чтобы поступали с ним, отказаться от имущества и привязанностей,
ограничивающих его свободу, и наслаждаться жизнью как зрелищем (о котором
можно писать), а не погружаться в повседневные дела. Чтобы прийти к такому выводу, он изучил возможные альтернативные варианты
и нашел то, что, по его мнению, является факторами удовлетворения и счастья в каждом из них.


Но было бы неправильно считать, что «Жизнь разума» — это проповедь или увещевание.
Она становится моральной философией только в контексте истории человеческих идей. Сантаяна —
натуралист в области разума, вопрошающий, испытывающий, скептик. Он
писал: «Скептицизм — это нравственная сила, стремление к искренности,
экономичности и тонкой настройке жизни и разума в соответствии с
опытом». Масштаб его рассуждений, свет, который он проливает на
человеческие институты, не может не восхищать.
преимущество в разъяснении конфликта между католицизмом и протестантизмом в книге «Разум в религии»:

 Эта глубинная тевтонская религия, которую мы за неимением лучшего названия должны назвать протестантизмом, предшествует христианству и может существовать независимо от него. Отождествление протестантизма с Евангелием могло казаться возможным до тех пор, пока тевтонский дух, противостоящий языческому христианству, мог опираться на Евангелие. В Евангелии действительно нет ничего языческого, но нет и ничего тевтонского;
и временный союз двух столь непохожих сил должен
 естественно, прекращаются с исчезновением общего врага, который был единственным, что их объединяло. Евангелие — не от мира сего, разочаровывающее, аскетическое; оно относится к церковным установлениям с терпимым презрением, подчиняясь им с безразличием; оно считает процветание опасностью, земные узы — бременем, а субботу — суеверием;
 она предается чудесам; она демократична и антиномична; она любит
созерцание, бедность и уединение; она относится к грешникам с
сочувствием и искренним прощением, а к фарисеям и пуританам — с
резким презрением. Одним словом, это продукт Востока,
 где все старо и одинаково, а глубокое безразличие к земным делам порождает молчаливое достоинство и возвышенную печаль духа. Протестантизм — полная противоположность всему этому.
 Он убежден в важности успеха и процветания;  он презирает все недостойное; созерцание кажется ему праздностью, уединение — эгоизмом, а бедность — своего рода бесчестным наказанием. Он строг и щепетилен в вопросах праведности;
 оно считает семейную и трудовую жизнь типично благочестивой,
и в ней есть что-то священное, как в пустой субботе.
 незанятые высшие сферы, которые такое существование оставляет для
души. Оно сентиментально, его ритуалы скудны и слащавы, оно не
ждет чудес, считает оптимизм сродни благочестию, а прибыльное
предпринимательство и практические амбиции — своего рода нравственным
призванием. В его евангелизме не хватает столь характерных для
Евангелия нот разочарования, смирения и созерцательной отрешенности. Его
благожелательность оптимистична и направлена на то, чтобы привести людей к
условному благополучию. Таким образом, оно лишено внутренней привлекательности
христианской благотворительности, которая, будучи направлена лишь на физическое
выздоровление, начинается с
 Отречение от мирской жизни ведет к духовной свободе и покою.

 Из этого следует, что доминирующим духом Соединенных Штатов, как и Англии и Германии, является протестантизм.  Протестантизм — это религиозный дух, который лучше всего подходит для необузданного, нового, энергичного народа.  Как отмечает Сантаяна, протестантизм становится неприятно материалистичным из-за того, что его собственные добродетели вдохновляют на прогресс и достижения. Сам Сантаяна был глубоко пропитан католическим духом.
И в его поэзии, как и в более поздних эссе, мы находим пассивность
отношение к жизни, отношение добродушной покорности; но он никогда не закрывал глаза на достоинства протестантизма. Англия и англичане
притягивают его; он восхищается сдержанной способностью англичан добиваться успеха в жизни, их самообладанием, замкнутостью, манерами и предприимчивостью.

Пожалуй, ни в одной европейской литературе нет столь же содержательных и
умных рассуждений о любви, семейной жизни, промышленности, аристократии,
демократии и патриотизме, как в книге «Разум в обществе»;  нет более здравой краткой истории религий, чем в
«Разум в религии» — нет более провокационной книги, полной мелких придирок, чем «Разум в здравом смысле». В книге «Разум в искусстве»
Сантаяна, возможно, заходит слишком далеко в применении диалектического метода, но в этой книге он избавляется от огромного количества ненужного и добирается до сути великого искусства и отношения художника к обществу, в котором он не допускает ни сентиментальности, ни художественного снобизма. Чтобы лучше понять позицию Сантаяны, стоит вспомнить его ответы критику, который использовал фразу «у каждого есть право
на что Сантаяна ответил, что «права» не существует в абстрактном смысле, что никто не обладает «правами», кроме тех, которые ему дарованы или которых он смог добиться. Сантаяна не сентиментален и не мистик, молящийся луне.

 Его стихи холодны и формальны, как и следовало ожидать от человека, привыкшего сдерживать свои порывы или посмеиваться над ними. В нем слишком много
комического духа, чтобы он мог быть хорошим поэтом; в нем слишком много от горожанина,
чтобы он мог рисовать поэтические пейзажи; и в нем слишком много от скептика,
чтобы он мог с жаром предаваться задумчивым поэтическим вздохам и горевать о том,
что все проходит. Но
В его поэзии в сжатом виде отражена большая часть его философии, а в его эссе, особенно в поздних, он предстает в большей степени как поэт.




_Дороти Кэнфилд Фишер_



Дороти Кэнфилд Фишер родилась в Лоуренсе, штат Канзас, но, на мой взгляд, она неразрывно связана со своими предками, жившими на холмах Вермонта.
Возможно, сочетание практичности Среднего Запада с воображением Новой Англии — один из секретов ее писательского таланта и целеустремленности как студентки. В своем доме в Арлингтоне, штат Вермонт, недалеко от Роберта Фроста в Саут-Шафтсбери, она была заботливой матерью.
и жена, быстрая, активная, почти птичья маленькая женщина. Когда я видел ее в последний раз
, она была занята корректурой своего перевода книги Папини
“Жизнь Христа”. Это большая редкость для автора с таким размахом и
воображением - быть также изучающим язык, французский, итальянский,
даже староанглийский, усердным переводчиком мадам Монтессори. Ее
понимание американской жизни и характера французов сделало ее романы
уникальными в современной художественной литературе. Они обладают таким качеством, как искреннее
уважение к общественным нормам, а также смелостью в восприятии фактов. Это
символ веры, который она излагает нам в “Ницшеанских отцах-пилигримах”. Она много путешествует
по Европе; но ее живой интерес к жителям Вермонта и
их общественным делам часто возвращает ее в Зеленые горы.


НИЦШЕАНСКИЕ ОТЦЫ - ПИЛИГРИМЫ

Когда я впервые прочитал по буквам рассказ из моего учебника истории об
отцах-пилигримах, избитая, слишком знакомая история была совершенно новой
для меня и была только что отчеканена на монетном дворе славы. Покачивая ногой и прикусывая язык, я читал и проникался сочувствием к их
бесстрашному сопротивлению тирании, которая пыталась наложить на них свои отвратительные лапы.
священная свобода мысли. В глубине души я болел за них, пока они
пробивались через враждебную Атлантику, пока они преодолевали
душераздирающие трудности своей первой зимы, и едва не
пролил слезы восхищения, когда они гордо отказались возвращаться
на корабль, который мог бы вернуть их туда, где люди с чудовищной
наглостью диктуют другим, во что им верить, а во что нет. Купаясь
в золотистой дымке преклонения перед героем, я мысленно повторяла цитату
миссис Химанс, которой заканчивалась глава:

 Да, назовите это святой землей,
 Почва, по которой они ступали первыми!
 Они не осквернили то, что там нашли, —
 свободу поклоняться Богу.

 И, ни о чем не подозревая, я перевернул страницу, чтобы перейти к следующему уроку.

 На следующем уроке мы говорили о Роджере Уильямсе и квакерах.

 Я напряженно вглядывался своими бедноватыми девятилетними глазами в эту невероятную историю. Двести шестьдесят лет отделяли меня от актеров того времени, но в тот день я
ушел в лес и во весь голос взволнованно закричал, обращаясь к своим
предкам сквозь века: «Но послушайте, послушайте! Вы делаете то же, что и
Я уехал из Англии, чтобы люди не поступали так с тобой. Прекрати! Прекрати! Прекрати! О, пожалуйста, не надо!

 Мои предки не ответили на мой душераздирающий призыв, и я обратился к поколению, жившему непосредственно перед моим.
Я робко задал отцу короткий вопрос на эту тему. Его небрежно-циничный ответ
сокрушил то, что осталось от моего треснувшего и пошатнувшегося идеала.
«Да ну вас, отцы-пилигримы хотели той же «свободы мысли», что и все остальные...
свободы заставлять всех остальных думать так же, как они».

Конечно, гибкость детского и юношеского возраста была непоколебима, и я не
зацикливалась на этом разочаровании. Я задвинула его в самый темный
уголок своего сознания и думала, что забыла о нем. Мне исполнилось
19 и 20 лет, и так же автоматически, как я зачесывала волосы наверх
и училась танцевать, я погрузилась в другую естественную составляющую
19 и 20 лет — стала радикалкой. «Долой тиранию прошлого!» — этот лозунг вновь и вновь звучит с неистребимой энергией,
по мере того как каждое поколение приближается к зрелому возрасту. И я не остался в стороне
Я шел вперед с другими ребятами моего возраста, с красным флагом в одной руке и бомбой в другой.
Сейчас я уже не помню, на что мы нападали, но, судя по датам, мы вели войну с такими заплесневелыми лозунгами, как «Дом — это место, где женщина должна быть хозяйкой»: «Бог моего отца вполне меня устраивает»:
«Импрессионизм — это чепуха, горшки с краской, брошенные в лицо публике»: «Профсоюзы бросают вызов непреложному закону спроса и предложения» и т. д. и т. п. Я помню, что любая негативная критика в адрес Ибсена вызывала у нас бурную реакцию и мы были готовы на все.
кровь наши сердца, за право женщин носить юбки, как дождливый день
высоко, как их вершины обуви. “Свобода, священная свобода!” мы кричали, как мы
заряжен.

Когда я начал замечать определенное смертельное сходство с нашими пуританами
предками? Когда воспоминания о Роджере Уильямсе и квакерах
начали холодно просачиваться в мой разум? Я не знаю, когда. С возрастом,
полагаю, приходит осознание огромного, неисчислимого
разнообразия человеческой натуры, которое может прийти только
после длительного непосредственного общения с самыми разными людьми.

Возможно, из-за чрезмерной популярности нашей кампании за освобождение женщин от домашнего рабства я впервые задумалась о том, действительно ли мы боремся за свободу и действительно ли мы ее получаем. Мы во весь голос отвергали нелепое обобщение о том, что каждая женщина счастливее, когда растит детей, чем в любой другой сфере деятельности. Дела пошли в гору; писатели, разделявшие наши взгляды, вошли в моду, их стали считать образованными и утонченными. Другая сторона в сентиментальном молчании опустила голову.

А потом — о, черт, да бери же! Мне показалось, что я вижу приближающегося Роджера
Уильямса и квакеров. Звучная, столь необходимая аксиома
«Каждая женщина — не прирожденная мать» незаметно превратилась в
«Ни одна женщина не является прирожденной матерью». В конце концов, есть женщины, которые, как и мужчины, предпочитают детей и семейную жизнь всему остальному. В
поколении наших бабушек ни одна девушка «из нашего круга» не осмеливалась
заявить, что хочет чего-то большего в жизни, кроме замужества и воспитания детей.
 После того как мы высказались, ни одна девушка «из нашего круга» не осмелилась заявить, что
она _действительно_ хочет выйти замуж и воспитывать детей.

Все, что мы сделали, по-видимому, заключалось в изменении вида запугивания,
от того, которое не соответствовало нашим вкусам, до того, которое соответствовало.
Мы призывали людей освободиться от тиранического диктата
проповедников с кафедр и обрушивали на них другой
тиранию радикальных журналов. Получили ли они еще какой-нибудь шанс
быть самими собой? Не заставляли ли их силой верить в то, во что им велели верить
радикальные мыслители, а не в то, во что они верили на самом деле?
Были ли среди них люди с мистическим, поэтическим, религиозным складом ума?
Разве сейчас мы не получаем более справедливого отношения, чем люди с логическим, ясным умом, когда нам было по двадцать? Когда мы говорили о «самовыражении»,
имели ли мы в виду самовыражение Бернарда Шоу? Не кричали ли мы
«сентиментальный лицемер» на тех, кто осмеливался выражать себя не так,
как мы — бойкие, ясноглазые, уравновешенные, разочаровавшиеся в жизни
люди, которые, как оказалось, пришлись нам по душе?

Мои ранние лютый возмущен пренебрежением к пуританские отцы стали
закаленное со смирением. Это не такой простой трюк, чтобы включить ... чтобы
позволить людям свободно верить в то, что ты _знал_, было полной бессмыслицей.

И все же с каждым годом, когда перед моими глазами крутился калейдоскоп
бесконечно разнообразных различий между людьми, меня все сильнее
одолевала невыносимая мысль о том, что, возможно, все, что мы знаем,
не является бессмыслицей для всех.

 Первое осознание этой идеи —
ужасный момент в жизни.  Полагаю, это начало старости — уж точно среднего возраста. Это так же разрушительно, как землетрясение, по сравнению с бодрящей самоуверенностью, которая до сих пор была твердой почвой под ногами. Навсегда
кто-то действует с трусливой осторожностью, кто-то пытается смягчить
резкие обобщения с помощью уточняющих оговорок, которые нормальные
люди инстинктивно ненавидят. Смягчать любые резкие обобщения — дело
неблагодарное. Людям не по себе, когда историки пытаются с большей
точностью описать даже такие давно минувшие события, как причины
Гражданской войны или то, каким человеком на самом деле был Джордж
Вашингтон. Но когда кто-то пытается ограничить модные обобщения
уточняющими фразами, люди действительно отвергают его.
из праведных рядов ортодоксального Плимута и отправить его жить к индейцам.


С некоторой отстраненностью — это моя врожденная человеческая нетерпимость,
сдерживаемая уверенностью в том, что обе стороны могут многое сказать, — и
сильно стыдясь своей отстраненности, я смотрю на старую борьбу, которая
ведется сегодня так же яростно, как и двадцать лет назад.

Одно из модных сейчас радикальных обобщений заключается в том, что недавняя война была развязана исключительно капиталистами и велась либо людьми, от природы
жестокими, либо более благородными личностями, которых против их воли заставили вступить в ряды армии.
под давлением озверевшего общественного мнения. В глубине души каждый знает, что это не совсем соответствует действительности, но никому из искушенных не позволено оспаривать это утверждение. Тирания того, что «принято» считать правильным, сейчас так же абсолютна, как и во время войны, когда никому не позволялось оспаривать столь же возмутительное утверждение, что война была вызвана исключительно сочувствием к разоренной Бельгии и велась крестоносцами с ледяными сердцами.

Еще одно смелое обобщение, которое только что обрело форму
Дело в том, что жизнь в среднестатистическом американском городке истощает и сковывает все души, которые ей подчиняются, — истощает и сковывает в большей степени, чем любое другое организованное человеческое общество.
Нигде больше не подавляют оригинальность и индивидуальность так, как здесь.
Никто не должен оспаривать это утверждение под страхом изгнания, назначенного новыми «отцами-пилигримами», которые доблестно сражаются за всеобщее право мыслить так, как они.

Еще одно, более сокровенное и личное убеждение заключается в том, что самоконтроль — это то же самое, что самоистязание, а самопожертвование — это всегда извращенная мания.

Согласно другой теории, этика, основанная на просвещенном эгоизме,
должна и будет занять место религии в жизни человека, а любая форма
«религии», предполагающая мистическое чувство единения с силой,
превосходящей нас самих, устарела для человеческого разума так же,
как аппендикс для человеческого тела.

 Поскольку эти идеи не
вызывают у меня личной неприязни, я могу спокойно их рассматривать.
Но Старый Адам во мне не умер. Пусть кто-нибудь
утвердит, что принцип авторитета _как_ власти необходим в человеческой жизни, и я восстану против этого всей душой. Я не могу
воспринимаю это спокойно, не могу отнестись к этому беспристрастно, как я это делаю в отношении
других вопросов. Любое упоминание об этом в моем присутствии подобно бросанию
зажженной спички в бочонок с порохом. Я ухожу с сокрушительным
ура. Это мое пламенное убеждение, что _nobody_ должны притворяться, чтобы сказать
_any_body, как управлять своей жизнью. Это убеждение кажется мне настолько аксиоматичным,
что мне пришлось буквально вывернуться наизнанку, чтобы хоть
мельком увидеть возможность того, что, возможно, в некоторых
случаях, время от времени, принцип авторитета может быть необходим.
для придания формы некоторым особенно желеобразным
темпераментам. Я в это не верю! Боже упаси! Я никогда в это не поверю!
Но поскольку время от времени среди сводящих с ума разнообразием
окружающих меня образцов человеческой натуры я встречаю особенно
незрелые экземпляры, рожденные без необходимой структуры моральных
костей, я почти допускаю возможность того, что даже мое любимое
широкое обобщение может иногда нуждаться в уточнении.

От этого ощущения, слабого и мимолетного, у меня так кружится голова и тошнит, что я уверен: я никогда не смогу ничего предпринять. Я даже не уверен, что...
Я могла бы воздержаться от нападок на тех, кто пытается действовать в соответствии с этим убеждением. Я стараюсь быть гибкой и терпимой, но меня бросает в жар, когда кто-то затрагивает эту тему. Это помогает мне понять, как другие люди относятся к своим особым обобщениям, как женщина, которая вырвалась из отвратительной, удушающей веры, заставляющей подавлять радость, реагирует на любые предположения о том, что некоторым людям нужна мистическая религия:
Как человек, выросший с раздражающе «преданной матерью», может прийти в ярость от одной мысли о том, что самопожертвование может быть чем-то достойным. Я
поймите, что нам никто не поможет, что никто из нас не борется за свободу мысли. Мы боремся за то, чтобы утвердить свои догматические убеждения, как это делали наши отцы, за что мы их презирали.
  Наши убеждения отличаются от их убеждений. Вот и всё. Мы готовы бороться за то, чтобы навязать другим то, во что нас заставил поверить Сэмюэл Батлер, а не то, во что наших отцов заставил поверить Теннисон. Мы не намерены допускать никаких отклонений от наших стандартов, если это в наших силах, — ни в большей, ни в меньшей степени, чем они.

 Какое-то время я был очень подавлен, узнав об этом
Непреодолимая нетерпимость в наших сердцах. Судя по всему, мы ничем не лучше других. Принесли ли хоть какую-то пользу наши прекрасные идеи о либерализме и свободе? Помогли ли мы хоть чем-то молодому поколению?

 Я начал присматриваться к молодому поколению, по-настоящему молодому, к тем, кто еще не достиг совершеннолетия, к тем, кого воспитали в лучших современных традициях, без устаревших ограничений и закостенелых убеждений. И я начал понимать две вещи:
во-первых, убеждения, от которых мы отказались, не устарели и не изжили себя.
Во-первых, они вообще не похожи на нас, но при этом сияют новизной.
Во-вторых, что касается наших убеждений, которые мы пытались навязать им, то они
готовятся восстать против нас, приближаясь к подростковому возрасту.
 Один из моих современных знакомых сказал мне на днях: «Как вы думаете? Моя Жаннетт просто без ума от детей». Она в любой день может оставить своих двенадцатилетних подружек, чтобы
целый день возиться с восьмимесячной дочкой наших соседей. И она
говорит, что, когда вырастет и выйдет замуж, хочет родить семерых детей.
и _не состоять ни в одном клубе_! Откуда у нее такие идеи?
Я ее ничему такому не учил, она не могла нахвататься этого дома!


Мне приходит в голову, что великие святые и мистики никогда не происходили из религиозных семей, а были выходцами из свободомыслящей, материалистической среды. Мне приходит на ум то, что известно каждой старушке:
у педантичных хозяек всегда есть нерадивые, ленивые дочери,
а дочери нерадивых, ленивых хозяек всегда яростно набрасываются на уборку.


Я начинаю размышлять, просто размышлять вслух, о том, как христианские идеалы
молодым людям, испытывающим трепет и радость от того, что они открывают для себя что-то новое, вопреки всему, а не потому, что им это навязывают,
они покажутся чудаками. Мне приходит в голову, что, возможно, все, что мы делали, пока опрометчиво выплескивали ребенка из ванны вместе с водой, — это повышали ценность детей. Не испытает ли молодое поколение совершенно новую, спонтанную радость от того, что спешит спасти то, что мы выбросили?
 Возможно ли, что поколение, воспитанное в духе безжалостной логики,
la_ Шоу, среди нас могут быть люди с духовным и мистическим складом ума,
Кто восстанет против безжалостной логики так же яростно, как мы восстаем против догм?
Кто, упиваясь всеми неподражаемыми радостями мученичества, будет сражаться,
истекать кровью и умирать за право верить в то, во что верит, — даже если
это религия веры? Среди детей, воспитанных в убеждении, что саморазвитие — высшая обязанность человека,
возможно, уже сейчас растут те, чьи клетки мозга отличаются от клеток мозга большинства.
Возможно, однажды они случайно совершат самоотверженный поступок и почувствуют сладость удовольствия от него.
Отдайте им их законное наследство, и, спасаясь от нетерпимости
современных ницшеанских отцов-пилигримов, отправляйтесь жить той жизнью,
для которой они были созданы. Осмелюсь предположить, что мы будем
преследовать их, называть реакционерами и приводить в пример как
ужасный пример сентиментального самообмана. И все, чего мы на самом деле добьемся, если говорить об их отношении к нам, — это сорвем с чистого золота их идеалов уродливые лохмотья переросших догм, которые мы приняли за саму суть.

 В целом, если подумать, мне кажется, что если мы это сделаем, то...
будет сделано все, чего можно ожидать от любого поколения. Человечество
прогресс идет медленно и по спирали. Возможно, хотя это, конечно, не в
по крайней мере, то, что мы хотели сделать, что будет расценено как наш достаточно
вклад.




_Oliver Herford_


Худощавый, седовласый, неопределенный, уморительно занимательный джентльмен
- Оливер Херфорд. Его карикатуры, рисунки, стихи, его
басни, его эссе давно восхищают американскую аудиторию. Он известен не только как юморист, но и как иллюстратор.
Таким образом, он связан с журналом «Лайф» сразу в трех ипостасях, поскольку является его сотрудником.
редакторов. Он родился в Англии, но его отец, проповедник, в юности
перевез его в Бостон. Как ни странно, он получил образование в Антиохском
колледже в Огайо. Несмотря на такое необычное происхождение, он
обладал отменным чувством юмора. Его называют _фарсером_, любителем
шуток и розыгрышей, _бонвиваном_. Он популярен везде, где бы ни появился,
и, как говорят, после последней поездки в Англию он стал еще более
Американец - он больше не носит монокль.


СОТАЯ ПОПРАВКА

_ Глава из "Плана будущих поколений"_

После принятия Девяносто восьмой поправки, делающей его
правонарушение, заключающееся в «_производстве, продаже, владении, хранении, покупке, выкармливании, укачивании или ином ласке или демонстрации этого подобия младенца,
широко известного как кукла_» ... за этим, разумеется, последовала отмена этого пернатого символа суррогатного материнства — аиста.

 Принятие «Закона против аистов» или, точнее, Девяносто девятой поправки стало возможным благодаря упорству и такту президента
Закон Джона Куинси Эпштейна был самым быстро принятым законопроектом со времен сто пятого Конгресса.


Однако не стоит забывать, что введение лекций по
Включение акушерства в программу детских садов во многом способствовало
просвещению детей, и в то время, когда судьба аиста висела на волоске,
эта некогда уважаемая птица, олицетворявшая похотливое бегство от
ответственности, уже теряла популярность и была на пути к тому, чтобы
стать такой же редкой, как дронт.

 А теперь департамент правительства,
посвятивший себя делу защиты младенцев
Возвысив себя, уничтожив мнимых отпрысков и определив судьбу Рождественской птицы, они стали искать новое поприще для своих усилий.

 И что может быть более подходящим, чем седая древность?
самозванец, скрывающийся под несколькими вымышленными именами: Санта-Клаус, Святой
Николай, Крис Крингл и Дед Мороз?

Немедленно была начата пропаганда.

В дело вступили пресс-агенты, были организованы лекционные туры, выделены субсидии для журналов.

 Чего бы это ни стоило, этот «стервятник, терзающий палладий
детской эмансипации», должен быть уничтожен!!

Санта-Клаус, которого когда-то обожали дети и на которого тайком поглядывали их родители, теперь заклеймен как самозванец, шарлатан, нарушитель общественного порядка и растлитель детского разума.

Санта-Клаус был вне закона в Содружестве Разума.

 Санта получил «двойку»!

Возможно, стоит пояснить прямо здесь (поскольку ни одно из событий,
описанных в этой истории, еще не произошло), что движение за
эмансипацию и самоопределение младенцев, которое сейчас достигло
таких больших успехов, зародилось во время президентского срока
Майлза Стэндиша Советски, когда Конгресс предоставил избирательное
право каждому ребенку старше пяти лет, внесшему серьезный вклад в
литературу или высшую математику.

 В том же году президент
Советски подписал закон
64-я поправка к Конституции США, запрещающая публикацию сказок, была принята.
Конгресс приостановил действие Закона об ограничении обысков, чтобы можно было без предупреждения обыскивать частные библиотеки и детские сады и изымать все экземпляры запрещенных произведений.
Все они были изъяты и уничтожены.

Одновременно с принятием федерального закона штаты Вашингтон,
Иллинойс, Невада и Орегон, всегда опережавшие любое крупное
интеллектуальное движение, приняли законы, запрещающие «_персонификацию
или представление, публичное или частное, в театре, мюзик-холле, клубе
дом, лодж, церковная ярмарка, школа или частная резиденция любого
сверхъестественного, мифического или иного существа, а также их
части_».

 Принятие поправок к Конституции стало почти повседневным
событием. Действительно, с момента ратификации 44-й
поправки, запрещающей употребление сарсапарели в качестве напитка (кофе и чай были законодательно запрещены пятью годами ранее), принятие новых поправок почти не вызывало никаких комментариев. Даже
Седьмая поправка, запрещающая «_употребление икры, клуб
«Сэндвичи и букетики для бутоньерок, за исключением медицинских целей_»,
получили лишь поверхностное освещение в «Метрополитен дейли».


Двадцатый век стремительно подходил к концу, и политическая апатия,
которая на протяжении пятидесяти лет постепенно притупляла общественный
дух, теперь грозила полностью парализовать то немногое, что еще оставалось
от смелости и инициативы.

Даже последнее произведение Бернарда Шоу «Взгляд с высоты птичьего полета на
бесконечность», опубликованное (с предисловием в пяти томах) к стосороковому дню рождения мистера Шоу, вызвало так мало возмущения, что его
От запланированного визита в Соединенные Штаты пришлось отказаться, несмотря на то, что рассказ «Фасоль и фасолевый суп», написанный всего неделей ранее,
по общему признанию, во многом способствовал принятию 79-й поправки,
делающей вегетарианство обязательным в Соединенных Штатах.


Сотая поправка быстро прошла начальные этапы рутинных и формальных дебатов без каких-либо заметных признаков народного протеста.

То тут, то там в приватной обстановке клуба можно было услышать осторожные высказывания вроде: «Бедный старина Санта! Мне жаль, что ему приходится уходить!»
Джентльмен. И ничего больше.

 Где-то за спиной у Кого-то была Сила, которая направляла и руководила, а может, и угрожала. Никто не знал, кто это, что это, где это и как оно действует, но действовало оно с такой целью, что после целой недели шаблонных речей, которые никого не обманули, поправка была единогласно одобрена обеими палатами Конгресса, и оставалось только дождаться ратификации, чтобы упразднение Санта-Клауса стало свершившимся фактом.

Затем, как рыба за супом, неизбежно последовала ратификация.

Сотая поправка к Конституции Соединенных Штатов,
запрещающая Санта-Клауса, проскользнула через процесс ратификации, как
проспект нефти в почтовом ящике. Была только одна загвоздка, Род
Остров, но поскольку Род-Айленд отказался ратифицировать ни одну из
последних Семидесяти девяти поправок, ее действие было принято как часть
программы и доказательство единодушия.

Значит, Санта-Клауса упразднили?

Не так быстро, пожалуйста!— Да и вообще, кто пишет эту историю?


Это было в ночь перед Рождеством.
 И в Белом доме
 Ничто не шевелилось.
 Даже *****

Для внимательного читателя, который, возможно, догадался, какое слово пропущено в последней строке приведенного выше четверостишия, поясню, что звездочки используются в соответствии с пунктом 91-й поправки,  запрещающим использование слова
***** который, как политическая эмблема Свободной народной партии
(ныне, к счастью, несуществующей), вызвал такое презрение, что был превращен в
мелкий проступок “_ печатать, публиковать, владеть, продавать, приобретать или консультироваться с любыми
книгами, брошюрами, каталогами, циркулярами или словарями, содержащими это слово_
*****”. По некоторым оценкам, за первый год действия этой поправки было уничтожено более восьмидесяти миллионов экземпляров словарей Century и Standard.
 Ущерб от детских стишков, книг для детей и естественно-научных изданий невозможно подсчитать.

 Но вернемся в Белый дом.

Президент Джон Куинси Эпштейн незадолго до полуночи удалился в свой кабинет на втором этаже, прихватив с собой экземпляр «Сотенной поправки», для вступления которой в силу оставалось только поставить его подпись в духе Спенсера, чтобы навсегда вычеркнуть имя Санта-Клауса из американской истории.
речь и язык так же неотвратимо, как и запретное слово
*****.

Часы тянулись совершенно размеренно, как у школьников на пожарной
учебе — _раз, два, три, четыре_ — без толчков и
суматохи — _пять, шесть, семь, восемь_ — (вам не кажется, что история
гораздо интереснее в таком простом изложении, чем в общепринятом?) —
_девять, десять_ —! В одиннадцать часов дверь кабинета президента
распахнулась по приказу вице-президента.
Президент Ребекка Крэбтри внезапно и загадочным образом скончалась.
Судьба сама стала президентом Соединенных Штатов.

 Ибо Джон Куинси Эпштейн был мертв.

 Как и когда он умер, мы никогда не узнаем. Он всегда был холодным, неприступным (не сказать запретным) человеком.
Его тело, когда его нашли, было холодным, если не сказать ледяным.
Часы, которые должны были зафиксировать точное время его смерти,
весело тикали, так что точное время навсегда останется неизвестным.

Но Санта-Клаус по-прежнему жив и будет жить вечно!

 На массивном письменном столе, инкрустированном золотом и слоновой костью (рождественский подарок от
United Department Stores of America), лежала бумага с надписью:
подписано рукой президента и скреплено его официальной печатью.


Это было президентское вето на Сто первую поправку. В соответствии с пунктом
Тридцать третьей поправки «_ни одна поправка к Конституции, на которую
президент наложил вето, не может быть повторно представлена на рассмотрение
страны или какой-либо ее части_»

 Санта-Клаус будет жить вечно!
Ура Санта-Клаусу!




 _Бенджамин Броули_


Негритянский вопрос в Америке стал особенно деликатным. Я никогда не был знаком с Бенджамином Броули, но он — один из самых уважаемых представителей своей расы в Америке. Говорят, он талантливый проповедник.
и серьезный, способный литературовед. Он родился в Колумбии,
Южная Каролина, получил образование в Морхаус-колледже, Чикагском
университете и Гарварде. Сейчас он пастор баптистской церкви в
Броктоне, штат Массачусетс. Его книги посвящены самым разным темам:
от рассуждений о неграх до работ о драме. Я попросил его, как одного из
интеллектуальных лидеров среди негров, откровенно высказать свое мнение
о проблеме негров в американской литературе. Он так и поступил, и я опубликовал здесь, как и в
+The Bookman+, это решительное заявление без редакторских правок. Как
Я считаю, что эта точка зрения чрезвычайно поучительна.


 НЕГР В АМЕРИКАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Я часто задавался вопросом, почему никто не написал в дополнение к
Лоуэллу эссе под названием «Об определенной снисходительности американцев».
 Такая попытка, по крайней мере в какой-то мере, могла бы помочь нам лучше понять самих себя.

Когда бьют барабаны, мы вряд ли вспоминаем, что мы — самый непостоянный народ в мире. Мы гордимся тем, что тратим миллионы на образование, но призыв в армию показал, на что мы способны.
А недавно нам сообщили, что мы всего лишь нация шестиклассников.
Мы по-прежнему ценим здания больше, чем мозги, и если вы попросите среднестатистического студента колледжа прочитать вслух страницу из
Ньюмена или Патера, вы увидите, насколько мы грамотны. Мы в ужасе от
Армении — естественно, ведь в Техасе мы линчуем десять человек за два дня.

 Нас обвиняют в нетерпимости и тычут пальцем в
пуритан. По правде говоря, мы уже очень давно страдаем.
 Мы терпим все — от угля по шестнадцать долларов за тонну до наших последних нововведений.
Конгресс. Мы терпим Ку-клукс-клан. Двадцать человек были хладнокровно убиты в
Херрине, а власти парализованы. Для здравомыслящего
народа, любящего свободу, мы — самые легковерны и внушаемы
на этой планете, и никто не знает этого лучше политиков.

 Наше бессилие, наша полная беспомощность перед лицом конкретной
ситуации порой поражают. Мы действуем из лучших побуждений, но либо мы сами, либо наша система несовершенны. В наших судах обвинительный приговор состоятельному человеку не обязательно означает, что он виновен.
Это просто новое испытание. Нас раздирают промышленные и социальные волнения, и
на протяжении всей сессии наши государственные мужи обсуждают премии и субсидии на строительство кораблей,
присматриваясь к следующим выборам. Иногда речь заходит о нашей национальной гордости.
Если обстоятельства потребуют, мы можем отправить в Европу миллион человек, но только после того, как нас будут попирать и унижать на протяжении многих месяцев.
 Стоит ли удивляться, что наш флаг не всегда уважают за рубежом?

Иногда в нашей неторопливой демократической жизни мы проявляем удивительную доброту. Ничто не может сравниться с нашей искренней щедростью и благотворительностью.
Однако несколько месяцев назад мы прочли, что президент Соединенных
 Штатов и губернатор Пенсильвании вступились за жизнь собаки,
приговоренной к смертной казни. Оказалось, что Дик принадлежал
иностранцу, что противоречило закону. Я не мог не задаться
вопросом об этом животном, которое удостоилось такой невероятной
милости со стороны властей. Какого оно было окраса — белого,
черного или коричневого? Прибыли ли его предки на «Мэйфлауэре»?
Мог ли его дедушка голосовать? Однако заметьте, что:
 за все эти годы вы ни разу не слышали, чтобы какой-нибудь президент писал
губернатор о гражданине, которого зарезали или сожгли заживо на территории
Соединенных Штатов.

 Наша непоследовательность не означает, что мы как нация потеряли из виду
наш порт.  Однако это означает, что мы напрасно блуждаем в море,
прежде чем его найдем.  Демократия не всегда движется по прямой,
и иногда, когда она отклоняется от курса, ей приходится прилагать
нечеловеческие усилия, чтобы вернуться на него. Кроме того, мы говорим о демократии, но факт в том, что среди нас всегда есть те, кто хочет чего-то другого. В старые добрые времена Род-Айленд был самым отъявленным работорговцем.
Мы живем в стране и не всегда задумываемся о том, что было время, когда студентов Гарварда регистрировали в университетском каталоге в зависимости от их социального положения. В чопорных бостонских семьях всегда были рады учтивым южанам, с которыми было выгодно торговать и за которыми стояла романтика плантаций и рабов. Не случайно в недавних дискуссиях о евреях и неграх Новая Англия снова обратилась к югу. Рано или поздно
в такой цивилизации червь вывернется наизнанку, и аутсайдер вырвется из наших рук
Слава демократии в том, что она дает человеку шанс
воспользоваться своей свободой — и жить.

 В новый день, который наступил,
нам прежде всего необходимо сохранить нашу веру — веру в нашу страну, в самих себя, в
человечество. Давайте же, как никогда прежде, чтить Истину — не пропаганду,
не лесть демагога, не желчность взбалмошной журналистики, а простую, ясную Истину. Это будет означать, что нам
придется пересмотреть многие старые ценности и отказаться от устаревших
идеологем. Наша страна меняется, и те, кто настаивает на
те, кто придерживается взглядов, сформировавшихся двадцать лет назад, просто настаивают на том, что живут в другом веке и в другом мире.

 Ни в чем нам не следует быть столь осторожными в поспешных суждениях, как в вопросах, касающихся негров.  Сегодня невозможно предугадать, что может сделать или не сделать тот или иной негр.  В конце Гражданской войны
Во время войны едва ли каждый десятый умел читать; сегодня уровень неграмотности снизился почти до 20 %.
И вместо того, чтобы быть вашим арендатором, негр, которого вы знаете, может оказаться вашим домовладельцем.  Раса становится все более сложной, и в некоторых вопросах, касающихся музыки и других форм
Сейчас это искусство является одним из самых «продвинутых» в стране. Негры по своей природе — прирождённые артисты, и у них есть врождённая тяга к актёрскому мастерству.
Сохраняя свою веру неизменной, они, скорее всего, примут новую форму поклонения так же легко, как новую одежду. Сейчас бахаизм популярен среди эзотериков, а после войны цинизм превратился почти в культ.

 Однако это лишь один из аспектов проблемы. Другая причина — странная роль негров на протяжении всей
американской истории. В колониальную эпоху это было связано с экономическими преимуществами
Рабство вытеснило подневольный труд, став системой производства. Два из трех компромиссов, на которые пришлось пойти при создании Конституции, были вызваны присутствием в стране негров.
Экспансия на юго-запад зависела от их труда, а вопрос о беглых рабах был настоящей причиной Семинольских войн. Гражданская война велась исключительно для того, чтобы определить статус негров в республике.
Законодательство, принятое после войны, на целое поколение определило историю не только Юга, но и в значительной степени всей страны.
Это касается и всей нации. Более поздние законы о лишении избирательных прав имели огромное значение.
Несправедливая система национального представительства, контролировавшая выборы 1916 года, повлияла на позицию Америки в Первой мировой войне.

 Таким образом, перед нами две великие темы: стремление негров к лучшей жизни и их влияние на американское общество.
Они могут привлечь внимание любого писателя, который всерьез хочет внести свой вклад в американскую литературу на эту тему. В первом случае лечение должно быть в первую очередь субъективным, во втором —
Во-вторых, подход должен быть в значительной степени объективным, но в любом случае работа должна быть проникнута сочувствием в самом широком смысле этого слова. К сожалению, такого подхода к неграм не было. Из-за нашего фанатизма и высокомерия в этом вопросе мы, как никто другой, поддались снисходительности, о которой я говорил в начале. Две большие ошибки до сих пор чаще всего повторяются в качестве основных предпосылок. Во-первых, образование негров было провальным,
а во-вторых, нравственность женщин этой расы всегда подвергалась сомнению.
Неважно, сколько существует доказательств
Как бы то ни было, любой современный писатель, скорее всего, начнет с этих двух предположений. Кроме того, сам негр должен быть либо дикарем, либо злодеем.
Более лестной роли и представить нельзя. «Отелло» пока не пользуется популярностью у американской публики, и  я не могу не вспомнить, что несколько лет назад шекспировская труппа, ставившая «Венецианского купца» в Атланте, сочла целесообразным не включать в постановку даже принца Марокко из-за местных условий.

Литература призвана отражать жизнь народа.
К сожалению, большая часть современной литературы не соответствует духу страны. У нас лучшие в мире типографии и издательства, но книги, которые они выпускают, — истории о скандалах, приправленные сентиментальностью, — должны были бы заставить нацию покраснеть.
 Поколение назад люди смеялись над Э. П. Роу, но Роу, по крайней мере, был безобиден.
Совсем недавно появился Гарольд Белл Райт, но даже его превзошли. Если сегодня мы просмотрим список писателей-фантастов, особенно женщин, и рассмотрим только тех, кто наиболее...
Поразительно, насколько многие из них отошли от идеалов, с которых начинали.
Во всем этом водовороте коммерциализации и сенсационности единственное, чего негры ждут от литературы, — это бесстрашной и абсолютной честности.
Пусть она изображает жизнь реалистично — такой, какая она есть, и идеалистично — такой, какой она должна быть, но пусть она перестанет эксплуатировать устаревшие теории или превращаться в пародию. Наступает новая эпоха — новый мир — с новыми людьми, новыми взглядами, новыми желаниями. Как никогда
прежде чем патриотизм потребует от нас ясного и целостного взгляда на жизнь.


Чуть больше шести лет назад я опубликовал в журнале The Dial (тогда он выходил в Чикаго) статью под названием «Негр в американской  художественной литературе».
В этой статье я попытался подробно рассмотреть творчество нескольких авторов, в частности Джорджа У. Кейбла и Джоэла Чендлера.
Харрис, Томас Нельсон Пейдж и Томас Диксон, а также
представители жанра короткого рассказа того времени, которые
вводили в свои произведения негритянских персонажей. В целом я
выдвинул предположение, что
В нашей литературе, как и в общественной жизни, во многом доминировал
дух толпы. За шесть лет многое изменилось, и теперь, когда война
осталась позади и мы пытаемся вернуться к «нормальной жизни», о
которой так много слышали, мы вправе задаться вопросом, есть ли
прогресс в этом направлении. Мы сразу же сталкиваемся с рассказами
и очерками Э. К. Минса и Октавануса Роя Коэна, которые кажутся нам
пародийными. Однако на ум приходят еще пять художественных произведений:
«Его страна» Пола Кестера, «Тень» Мэри Уайт
«Овингтон», «Право первородства» Т. С. Стриблинга, «Белое и черное» Х. А. Шэндса и «Дж. Пойндекстер, цветной» Ирвина С. Кобба.
Интересно отметить, что последние три книги вышли в этом году, и практически каждая из них — если не единственная, то, по крайней мере, первый роман своего автора. В совокупности эти книги представляют собой шаг вперед, но вряд ли можно утверждать, что в них адекватно отражена проблема негров.
Это произведение одновременно правдивое, мощное и трагическое. «Тень» честна в
цель и метод. Однако «Его страна» и «Белые и черные»,
несмотря на обилие трагических элементов, не являются подлинными эпическими произведениями. Роман «Право первородства», блестящий в некоторых деталях,
ставит под сомнение сам вопрос, который он пытается решить,
своим отношением к фундаментальным понятиям, а образ главного
героя особенно уязвим для критики. Дж. Пойндекстер из Падьюки,
который пробуждает наш интерес и с лёгкостью справляется со всеми
хитросплетениями и ловушками Нью-Йорка, сам советует нам не
зацикливаться на расовой проблеме. «Я не проблема,
«Я — пусси», — говорит он. — «Я хочу, чтобы меня так уважали». В этом смысле он
олицетворяет собой прогресс.

 Что касается самой расы, то из-за насущных вопросов,
возникших в связи с войной и вытекающих из нее, ее литературная энергия в последнее время
направляется в основном на журналистскую работу, а не на творчество.
За последние несколько лет вышли в свет сборник эссе У. Э. Бургардта Дюбуа «Темная вода» и поразительный сборник стихов Клода Маккея «Тени Гарлема», но в области художественной литературы не появилось ничего столь же пронзительного, как роман Пола Лоуренса Данбара «Игра богов».
Однако на горизонте появляются несколько талантливых авторов, и в ближайшие несколько лет мы вполне обоснованно можем ожидать появления не одного произведения непреходящего качества.

 Как справедливо было сказано, чтобы быть такими же хорошими, как наши отцы, мы должны стать лучше.  Нам, наследникам прошлых эпох, не пристало стремиться ни к чему иному, кроме высочайших стандартов эффективности и самых благородных идеалов веры.  Наш патриотизм слишком гипертрофирован; «100 процентов
«Американство» слишком часто становится надуманным предлогом для оправдания несправедливости. Не слишком ли быстро бурлит наш «плавильный котел»? Что ж, пусть кипит на медленном огне. Давайте
Однако мы не должны разрушать древнюю достопримечательность.
Не будем настолько охвачены пламенем нетерпимости или даже очарованием индустриализации, чтобы не замечать души людей.
Те, кто был успешен и счастлив, никогда не смогут понять, какой божественный дар может быть в руках у тех, кто страдал и тосковал. Негр и еврей, итальянец и поляк — «низшие расы», «отбросы общества» — возвышаются и очищаются, как и все мы.
Каждый из них привносит что-то особенное и вечное в становление нашей страны.

 Но, скажем мы, у них нет культуры.  Нет, у них ее нет, как и ни у кого из нас.
Те, кто считает, что у них больше всего знаний, скорее всего, самые провинциальные в своих взглядах.
Кажется, я помню, как несколько лет назад профессор Киттредж сказал, что культура — это побочный продукт.
Мы собираем воедино определенное количество фактов, размышляем над несколькими собственными идеями, добавляем немного религии, и, возможно, через какое-то время окружающие начинают воспринимать нас как... культурных людей. Однако как нация мы все еще находимся в процессе становления.
И когда нам предстоит пройти такой долгий путь, было бы неправильно с нашей стороны
презирать любого, кто стремится к свету.

Литература должна быть не только историей, но и пророчеством, не только летописью наших стремлений, но и зеркалом наших надежд и мечтаний. Давайте смотреть не только в прошлое, но и в будущее. В Англии мы говорим о либерализме Ллойда Джорджа, отличающемся от старого либерализма Гладстона. Подобное различие необходимо проводить и в нашей стране.
Лишение избирательных прав любого количества граждан или группы граждан, реальное или
предполагаемое, в Соединенных Штатах Америки в третьем десятилетии
двадцатого века — это анахронизм. Мы можем попытаться повернуть время вспять
Часы тикают, но стрелки времени неумолимо движутся вперед. Будем же достойны
нового дня.

 Сам негр как ирония американской цивилизации — величайший
вызов для американской литературы. Как призрак Банко, он не сдастся.
 Вся вера и надежда, вся любовь и тоска, весь восторг и отчаяние — все это
в глазах этого человека, который всегда с нами и которого мы никогда не
поймем. Нежный, как дитя, он обладает силой Геракла.
 Чем больше мы думаем, что знаем его, тем более непостижимым он нам кажется. Неудивительно, что один известный сенатор, злословивший о неграх, почувствовал себя парализованным.
потому что раса молилась, чтобы Бог поразил его. Неудивительно, что
погруженный в воду и очарованный, негр все еще поднимается с глубин
чтобы своей магией околдовать американское сознание.
***