Куда не летают вороны

КУДА НЕ ЛЕТАЮТ ВОРОНЫ

Тамара Васильевна хорошо устроилась – дала нам три темы на выбор, а сама уселась за свой стол, щёку ладонью подпёрла, сидит, книжечку почитывает – красота! Даже за тишиной следить не надо – все и так притихли, тетради раскрыли и призадумались. Одна только Куликова у нас ни в чём не сомневается: отгородилась от меня рукой, как забором, и давай строчить, как будто наизусть знает, о чём ей писать – бывают же такие люди! А ты тут думай теперь, голову ломай, какую из трёх тем выбрать. А какую ни выбери – всё чушь собачья.

Вот, например, «Люблю тебя, мой край родной» – ну, что это за тема такая? Что тут можно написать? Сюда, в мой край родной, когда-то давно, при царе преступников сгоняли и селили их здесь в виде наказания, а меня тут родиться угораздило. Вот и живу. Потому что никто меня не спрашивал, где я хочу родиться, и никто не предлагал три варианта на выбор, как Тамара Васильевна.
А хоть бы и спросили — что бы я ответил? Я же тогда ещё ни говорить не умел, ни край никакой не видел. Да и сейчас дальше N-ска никуда не ездил. Хотя знаю, что есть где-то города у моря — там зимы нет, круглый год лето, пальмы и всё такое.
Вот родился бы там — может, и выбрал бы эту тему. Сидел бы сейчас, писал, а не как пень… Как Куликова — язык высунул бы и строчил.
Что она за тему-то, хоть, выбрала? Как же! Куликова свою писанину охраняет, прямо как младенца от дурного глаза! Сверху ещё и голову на руку положила, прямо легла на стол боком, чтобы я, не дай бог, не увидел, что она там пишет – мымра! Думает, я списывать буду. Надо мне больно!
 Я и так знаю — про край родной пишет. Не успела Тамара Васильевна кавычки закрыть, а она уже «забор» поставила и давай наяривать, чтоб всем ясно было, как она любит свою ссылку. И что она тут нашла?
Вот, полюбуйтесь – снова снег повалил. Домой через сугробы полезем. По-моему, эта зима никогда уже не кончится. Вон, как валит, какими хлопьями! Если так и дальше дело пойдёт, до конца урока всю школу завалит по самые окна первого этажа.
А на школьном дворе ни-ко-гошеньки, только вороны чёрные по снегу скачут… клюют что-то – что они там нашли в снегу? Раз, два, три… четыре вороны. Ну вот, ворон сосчитал – нате вам! Тамара Васильевна, прежде чем книжку свою раскрыть, предупредила, урок, мол, не резиновый – всего сорок пять минут нам дано на всё и про всё. И добавила: «Особенно тебя касается, Карамышев. Ты у нас вечно ворон считаешь». А я, может, их считать сроду не собирался, и вот сосчитал – Тамара Васильевна сама же и накаркала…

Значит, с родным краем всё ясно: ни моря, ни песка. А если бы я родился там, где всего этого навалом — сидел бы я сейчас за партой? Да ни за что. Я бы у моря всё время торчал. Домой только спать приходил бы. А может, и там бы спал — на песке. Там же вечное лето.
А у нас лето — только начнётся, уже кончилось. Глазом моргнуть не успеешь — и всё, опять осень, опять в школу.
У нас если со школы удерёшь — даже не знаешь, куда идти. Я как-то раз вышел утром и понял: не могу. Вообще. Там же с ума сойти можно от скуки.
А на улице — весна, солнце, ручьи, красота. Стою и думаю: что делать? В школу — не могу. Домой — тоже нельзя, мать дома.
Сел в трамвай. Портфель под сиденье запихнул. Доехал до кольца и обратно. Потом ещё. Затошнило. Думаю — сколько я уже езжу? Час? Два? Часов нет.
Вышел у вокзала. Зашёл внутрь, сел у фонтана напротив больших часов и смотрю на стрелки — чтобы не пропустить, когда все домой пойдут. Сидел там и завидовал тем, кто в школе – им там всем вместе, небось, не так скучно было.
А у моря — другое дело. Сорвался с уроков, пришёл на пляж, где никого нет, лёг на горячий песок и лежи. Ни о чём не думай.
Только часы не забыть взять. А то опять у фонтана сидеть придётся. Вообще, надо было тогда в поезд прыгнуть и на юг уехать.
Только мать жалко. Она бы этого не пережила, бедная. У неё ведь, кроме меня, никого нет.

Я на поезде катался только один раз в жизни — когда с матерью в N-ск ездил. Я тогда маленький был совсем, лет шесть, не больше.
Помню, как ждал, когда поезд тронется. Думал: только выедем за город — и сразу начнутся всякие чудеса. Туда ведь всю ночь ехать.
Я залез на верхнюю полку и стал смотреть в окно.
И вот мы выехали из города — и началась степь. Прямо «степь да степь кругом». Я обрадовался. Думаю: ну всё, началось! Я ведь и степи раньше не видел. Она, конечно, ничего особенного из себя не представляет, но тогда мне казалось, что сейчас за ней пойдут горы, леса, море — всё подряд.
Лежу, смотрю, как мелькают столбы… а степь всё не кончается. Так и заснул.
Проснулся — поезд дёрнулся и остановился на каком-то разъезде. Открываю глаза: ночь. Я вроде уже выспался, а за окном всё то же самое — «степь да степь кругом». Скучно.
Нет, про такой край родной пусть лучше Куликова пишет.

Что там дальше у нас? «Моя семья». Тоже не для меня. Что я могу написать? Моя семья — это я и мать. И сколько себя помню — так и было — я и мать. Отца у меня нет.
Когда я в садик ходил, Ванька Рагозин приставал:
«Не бывает так, чтобы без отца. Ты как тогда родился?»
Отец-то, конечно, был. И сейчас, наверное, есть где-то. Только что про него говорить, если я его совсем не знаю. Мне и года не было, когда он ушёл. Мать тогда все его фотографии порвала — ни одной не сохранила на память. Я даже не знаю, как он выглядит.
Только фамилия от него осталась. И отчество. И фамилия ещё такая… ни то ни сё — Карамышев. Что это вообще за «карамыш» такой? С чем его едят?
Я только один раз от него посылку получил — в первом классе, на день рождения. Конструктор и рубашку в клеточку.
Конструктор до сих пор где-то под кроватью валяется. Только детали порастерялись — уже ничего не собрать.
А рубашки той давно нет. Я из неё вырос, и мама её выбросила. А пока она мне была как раз — я только в ней и ходил. Просил стирать и сушить побыстрее, чтобы сразу надеть. Другую не хотел. А мама за это сердилась. Даже специально плохо отжимала, чтобы она дольше мокрой оставалась. Всё пыталась на меня что-нибудь другое натянуть.
А я сидел в майке и ждал, когда она высохнет на балконе. Я тогда не понимал, почему она её так не любит. Она же красивая была…в клеточку…
Ну, маленький был.
Я как-то раз принёс из школы кол. Не двойку даже — настоящий кол.
И я, если честно, не очень-то и расстроился. Потому что двойка — это плохая оценка, а кол… это вроде и не оценка вовсе.
Ну как объяснить…
Вот если двойка — значит, ты пытался, но не получилось. Тебя проверили и оценили.
А кол — это когда ты вообще ничего не делал. Я просто сдал пустой листок. И мне вывели огромный кол — на всю страницу. Прямой такой, как восклицательный знак. Или как стрелка на часах: «Проснись, Карамышев!»
Ну какая это оценка?
Вот двойка — это да. Написал бы хоть что-нибудь — получил бы двойку, как пить дать.
А мать из этого кола такую историю с географией раздула, что я на всю жизнь запомнил. Лучше бы она меня тогда выпорола.
А она села на диван, закрыла лицо руками — и давай плакать. Я так испугался. Подошёл, говорю: «Мам, ну подумаешь, кол… Это не главное. Главное — чтобы мир на Земле был».
А она ещё сильнее заплакала. А потом говорит: «Бестолочь ты этакая! Надевай свою рубаху в клетку и иди к своему папаше-подлецу!»
И мне так обидно стало. Если мой папаша подлец — я-то тут при чём? И куда я пойду? Я его не знаю. И он меня тоже.
Потом мама, правда, успокоилась. Несколько дней ходила добрая, как фея: на набережную меня повела, мороженым накормила, там ещё теплоход стоял большой, музыка играла…
И я ей больше про тот случай никогда не напоминал. Но это не значит, что я забыл.

Когда я был совсем маленький, мы часто ездили с мамой на набережную — смотреть на теплоходы.
Что-то у меня с ними было… как это объяснить… вот увижу теплоход или корабль, особенно с парусами — и всё, сердце замирает. Даже если просто картинка в книжке — смотрю и не дышу.
И на пристани я всё время спрашивал, как называется тот или другой теплоход. И всё удивлялся: почему у них есть имя и фамилия, как у людей?
А мама говорила: это имена великих людей. Вот вырастешь, станешь большим человеком — и будет ходить по нашей реке теплоход «Аркадий Карамышев».
Я пытался его представить. Только у меня почему-то всегда получался не теплоход, а корабль — большой, с белыми парусами. И на боку написано: «Аркадий Карамышев».
Не знаю почему. Наверное, так лучше звучит: корабль «Аркадий Карамышев».
Я даже нарисовал его как-то. Только название написать не мог — не умел ещё. Взял газету и срисовал первый попавшийся заголовок. Нарисовал море, паруса — всё как надо. И принёс маме показать.
Она посмотрела, засмеялась и говорит:
— Здорово! А что это он у тебя так называется — «Новости села»?
Я говорю:
— Нет. Он называется «Аркадий Карамышев».
Тогда она купила букварь и стала учить меня читать. А у меня не получалось. Буквы никак не запоминались. Наверное, потому что я не хотел. Думал: ну что она ко мне пристала с этими буквами? Зачем мне это всё?
А мама всё тыкала пальцем в картинки и повторяла:
— Видишь арбуз? А, А, А — арбуз. Ар-буз.
— Видишь гуся? Г, Г, Г — гусь!
А я её почти не слушал. Так она со мной целый день просидела. А потом у неё нервы сдали. Она как схватит букварь — да как даст мне по лбу!
— Балда! — говорит.
И тут у меня как будто щёлкнуло. Я прямо очнулся, глаза вытаращил:
— Б! Б — балда! Б — балда!
Так и научила…
Домой прийду, выброшу тот конструктор к чертям собачьим. Что он у меня под кроватью валяется? Надо было его ещё тогда выбросить, сразу, вместе с той рубашкой. Очень мне нужны его подарки! Да и сам он мне не больно-то и нужен. Я уже привык, что мы с матерью живём вдвоём.
Вон, у Ваньки Рагозина отец есть, и что из того?
Я как-то ночевал у них — вот это была ночка! Никогда не забуду. Тётя Люся накормила нас ужином, мы немного телевизор посмотрели и легли спать.
И вот только задремали — заявляется Ванькин папашка, дядя Витя. Пьяный в доску. И давай песни орать во весь голос.
Тётя Люся его унимает:
— Тихо ты, пацаны спят!
А он:
— Люсёк, чё ты пенишься! Какие ещё пацаны? Ванька! Сынок! Иди сюда, паршивец!
Кое-как она его уложила. Но на этом не кончилось. Как только лёг — его сразу тошнить начало. И он орёт:
— Люся! Тазик!
И так всю ночь. Мы не спали — лежали и слушали, как его наизнанку выворачивает, и как тётя Люся туда-сюда бегает в тапках с этим тазиком.
А утром выходим на кухню — а она стоит, завтрак готовит и весёлая такая:
— А, мальчишки! Доброе утро!
Ну да. Добрее некуда.
Дядя Витя, конечно, не совсем уж ханыга. Не каждый день так напивается. Но бывает… А уж как матерится, когда пьяный — вообще! Как биндюжник. И Ванька за ним.
Я вот тоже как-то раз… Маленький ещё был, после первого класса. С Ванькой наигрался, прихожу домой и говорю:
— А это что, мама, у нас на ужин? Окрошка? Ну ни фига себе!
Только вместо «фига» другое словечко ввернул. От Ваньки услышал.
У мамы глаза на лоб:
— Аркаша! Ты что такое говоришь? Где ты это взял?
А я откуда знаю, что оно плохое? Ванька говорит — я повторяю.
Я и сказал:
— Это меня Ванька Рагозин научил.
А она:
— Ох уж этот мне Рагозин! Чтоб я больше от тебя этого слова не слышала!
— Ладно, — говорю, — не буду.
Но она потом весь вечер в себя прийти не могла. Я по лицу видел. И сам переживал — как это я её так огорчил.
А потом, когда она меня укладывала, я ей говорю:
— Мам, прости меня, пожалуйста. Я же не знал, что это плохое слово.
И знаешь что? Ты мне выпиши все плохие слова. Все, какие знаешь. Я их выучу, запомню — и никогда говорить не буду.
Вот так и сказал.
Она теперь это иногда рассказывает своим знакомым. Как анекдот.

Ладно, что там у нас ещё? «Кем я хочу стать».
Ну и кем же я хочу стать, Тамара Васильевна? Вы не знаете? Вот и я не знаю.
Когда я был маленький, хотел быть продавцом мороженого. Потом — канатоходцем в цирке. А теперь не знаю. И, если честно, уже не очень-то и важно. Скоро звонок прозвенит.
А Куликова всё строчит. Прямо так и прёт из неё любовь к родному краю. Ни урока, ни тетрадки ей не хватит.
А вороны всё прыгают по двору. Вон, посмотрите. Чёрные на белом снегу. Красиво всё-таки. И, между прочим, вороны умные. Может, самые умные из всех птиц.
Мы как-то с Рагозиным подрались. Сначала дурачились, потом всерьёз сцепились — еле растащили. Потом идём домой. Врозь. Ванька впереди, злой как чёрт. Я сзади, далеко. И вот уже почти к дому подошли. Он оглянулся — видит, я не догоняю. Идёт дальше.
И тут — ворона. Откуда-то сбоку, низко, тихо — на бреющем. Подлетает к нему сзади — и хвать за макушку! И давай ему голову чесать. Не больно — так, слегка. Прямо как его отец делает, когда я к ним прихожу.
Только это — ворона.
Ванька перепугался, орёт, руками машет. Он-то понимает, что это не я — я далеко.
А ворона — фьють! — на дерево. Села и смеётся. Честно. Я не вру. Прямо хохочет. Это она пошутила. Я сам видел. За триста лет кто хочешь научится шутить. Я читал, что вороны живут долго. И что наши вороны летают во Францию. Зачем — никто не знает. Да и правда — зачем? Может, просто так. Путешествуют.
Я вот думаю: почему обязательно куда-то ехать только по делам? Особенно если ты живёшь триста лет. Нельзя же всё время делами заниматься. Может, они в первые сто лет все дела переделали. А теперь просто летают. Так. Для себя. Крылья размять. Посмотреть на всё сверху.
Ох, как я им завидую, правда! Я бы тоже хотел полетать над землёй. Оттуда, с неба, даже степь наша, наверное, не такая уж скучная. А уж леса, горы, море, корабли в какой-нибудь далёкой бухте… И во Францию я бы тоже слетал. Просто так. Посмотреть, что там.
Да я бы и ещё дальше полетел. Туда, куда ни одна ворона ещё не залетала.
Вот кем бы я хотел стать — так это вороной. Хоть на время.
А хорошо было бы прямо сейчас превратиться. Здесь, на уроке, пока все пишут. Вот это был бы номер!
Никто бы, наверное, и не заметил сначала. На меня ведь никто не смотрит. Все уткнулись в тетради, а Куликова вообще лежмя лежит на парте.
Я бы тихонько превратился. Без всякого шума. Это ж только в кино всё под музыку происходит — а мне-то зачем? У нас тут школа, а не киностудия имени Горького.
Просто сидел Аркадий у окна — и вдруг раз — и нет его. И ничего в классе не изменилось. Тишина. Тамара Васильевна читает.
И вдруг — шурр — через весь класс летит чёрная ворона и садится на шкаф у доски. Можно было бы по дороге Ваньке башку почесать. А можно и не чесать — и так переполох начнётся.
Все вскочат, закричат. Тамара Васильевна схватит указку, будет меня сгонять. А я даже каркать не стану — просто отодвинусь: скок-скок.
Девчонки начнут орать, чтобы меня не трогали, а лучше выпустили. Из гуманных соображений.
Хотя Куликова, наверное, предложит меня в Живой уголок посадить. Я бы её саму туда посадил. И табличку повесил: «Мымра обыкновенная».
А Ванька точно захочет меня поймать и домой утащить: «Любую ворону можно поймать и научить говорить! Надо только пальто на неё накинуть!»
А я бы подумал: «Эх ты, Рагозин… Не для того я тебе рассказывал, какие вороны умные и вольные, чтобы ты одну домой притащил».
И ещё бы подумал: «А “всякие слова” ты меня уже научил. Спасибо».
И я бы не стал дожидаться, пока он за своим вонючим пальтишком сбегает. Шурр — и в форточку.
Вот только форточка у нас закрыта… Тьфу ты. Нет. В классе превращаться не стоит.
Да и мать с ума сойдёт, если я не вернусь. Что она подумает… Её бы предупредить надо. Записку оставить.
Я бы написал:
«Дорогая мамочка!
Прости меня, пожалуйста, за то, что по нашей реке никогда не будет ходить теплоход “Аркадий Карамышев”. Потому что вместо того, чтобы стать большим человеком, я сегодня стал большой чёрной птицей и улетаю.
Ты не сердись на меня и не скучай. Мне просто очень нужно слетать — во Францию, к морю и ещё куда-нибудь. Но я обязательно вернусь. Обещаю. Только ты, пожалуйста, всегда держи форточку открытой.
Твой сын, Аркадий».

Я бы оставил эту записку на кухонном столе и улетел. Так было бы лучше.
И об этом, пожалуй, можно было бы написать сочинение. А что. Вот возьму и напишу. Сколько успею до звонка — столько и напишу.
Тамара Васильевна, конечно, не поймёт. Поставит двойку. Она вообще в последнее время что-то повадилась мне двойки ставить.
Ну и пусть ставит.
Хоть десять двоек.
Хоть двадцать.
Лишь бы только не кол.