Морок

В далеком тридцать седьмом году лето было жарким, а план по искоренению врагов народа жестким и обязательным к исполнению. Начальник Пошехонского райотдела НКВД Александр Петрович Рукомоев выполнил план на 120 процентов, вычистил дремучее Пошехонье на пятилетку вперед, ждал заслуженных наград, чинов и премий.

Погожим июльским днем Александр Петрович плотно пообедал в райкомовской столовой, вернулся в свой кабинет, уселся в кресло и собирался почитать газету «Правда», как раздался телефонный звонок.

- Рукомоев, так твою разэтак, спишь, сукин сын, как барсук в норе? – загрохотал в трубке рык начальника НКВД области товарища Сковородкина.

- Никак нет, товарищ Сковородкин, допрос веду! – вскочил с кресла Рукомоев по стойке смирно.

- Какой тудыть-кудрить-распротак допрос? Нам на область процент по врагам увеличили! Тебе по колхозной линии до утра пятерых выявить! Чтоб с диверсией и заговором! К восьми утра доложить об отправке в область! Исполнять, трах-бах-тарарах-через порог с перевертом!

- Есть! – ответил Рукомоев в отключившуюся трубку.

Сел Рукомоев в кресло и задумался, где пятерых врагов по колхозам выловить за остаток дня и полночи? Уж по колхозам-то частым гребнем пройдено три раза. Там не то, что врага, занюханного лодыря днем с огнем не сыскать. Да делать нечего, не найдешь врагов к восьми утра, сам поедешь план товарищу Сковородкину выполнять. За казенный счет, лет на десять, без права переписки.

Встал Рукомоев, складки на гимнастерке за спину согнал, крутанул ручку телефона: «Райком, товарища Сорокина! Товарищ Сорокин? НКВД, Рукомоев. Скажи-ка, товарищ Сорокин, как у нас с выполнением плана по колхозам? Так, колхоз имени товарища Сталина - 107 %, колхоз «Коммунар» - 104, а «Заря коммунизма» - 98? Это как же понимать? Что град? Посевы побило? У других не побило, а у них побило? Как так? Погода? Тут не погода. Тут, товарищ Сорокин, вражьим духом тянет. А ты – погода… Близоруко смотришь, дорогой товарищ. И чего это, ты, их защищаешь? Не защищаешь? На бюро райкома вызовешь? Не-ет, дорогой ты мой товарищ Сорокин, тут дело серьезнее, теперь этим вопросом мы сами займемся. Со всех спросим, по всей строгости. А ты – бюро… Проспали вы, бдительность потеряли. Завтра ко мне зайдешь. Подробно напишешь, как дело было. Сорокин? Сорокин? Але? Кто у аппарата? Петрова? А Сорокин где? Приступ сердечный? Скажи, какая цаца… Ладно, врача ему. После договорим».

Положил Рукомоев трубку, руки потер, улыбнулся радостно, вот они враги-то, на блюдечке, приходи, да бери. Фуражку надел, наган в кобуру, загрохотал каблуками по коридору: «Саватеев, машину заводи!..»

Старшина Саватеев из дежурки выскочил: «Товарищ Рукомоев, «эмку» подавать?»

- Нет, дорогой ты мой Петр Фокич, - хлопнул верного помощника по плечу Рукомоев,- фургон «Молоко», большой заговор вскрылся в колхозном строительстве. Поедем с тобой в «Зарю коммунизма», председателя возьмем, агронома, пару бригадиров, а на обратном пути к товарищу Сорокину из райкома завернем. На квартиру. А то, понимаешь, прихворнул он. К нам ему не дойти, а мы не гордые, заедем. Так что «Эмкой» не обойдемся.

- Раз такое дело, надо ребят прихватить в усиление?

- Сами справимся. Всех приберем и в область сразу. К восьми утра сдадим, дам тебе выходной.

- Есть выходной, - обрадовался Саватеев.

Выкатился фургон «Молоко» за ворота райотдела, на улице даже кошки попрятались.

Выехали за город, пыль столбом:

- Давай, Петр Фокич, засветло до колхоза надо успеть!

- Успеем!

Долго ли коротко ехали, дорога через лес пошла. Глядь, навстречу лошадка косматая в телегу запряженная, в телеге двое – возница старик, борода веником, и мужик лет сорока в пиджаке.  «Стой, - говорит Рукомоев, - на ловца и зверь. Председатель из «Зари», его-то нам и надо!»

Вышел Рукомоев на дорогу, рукой махнул.

- Смирнов? Николай Иваныч?

- Смирнов.

- Куда направляетесь?
- В район.


- Вот тебе и здрасте, в район. А мы к вам.

- Случилось что?

- А как же, случилось. Понимаешь, заговор у вас в колхозе открылся вредительский.

- Не может этого быть. Нет у нас никакого заговора. Ошибка это.

- Это вы, гражданин, бросьте. Органы не ошибаются.

- Да вы разберитесь…

- Непременно разберемся. Вы в фургончик пройдите и поедем разбираться.

- Я, что арестован?

- Конечно, а ты как думал?

- Да я…

- Молчать! Руки за спину! Саватеев, принимай!

- Давай, давай – не задерживай, - говорит Саватеев, да наганом председателя в спину тычет. В открытую дверь фургона подпихивает. Запихнул.

- Ну, а ты кто таков? – спрашивает Рукомоев возчика, старика бородатого.

- Еремеев Иван Лукич, конюх колхозный.

- Скрыться врагу Советской власти помогаешь? Пособничаешь?

- Господь с тобой, дорогой товарищ. Я в Гражданскую в Первой конной воевал. Председатель велел запрягать, я и запряг.

- Ничего, разберемся, давай полезай.

- Как полезай, за что? А лошадку куда?

- Ничего, лошадка колхозная дорогу домой сама найдет. Саватеев, этого тоже принимай.

Закрыли фургон, дальше поехали.

Трясутся в темноте конюх с председателям по ухабам. Конюх и говорит:

- Пропали мы с тобой, Николай Иванович, чего ж это делается?

- Брось, Иван Лукич, разберутся. Ошибка это. 

- Разберутся. Они разберутся. Постреляют нас с тобой, вот и все разбирательства.
- Да ну, Лукич, не может того быть. С чего ты взял?

- У начальника глаз огнем расстрельным горит. Я в Гражданскую насмотрелся. Верное дело. Довезут до ближней стенки и хлопнут без лишних разговоров.

- Не может того быть.

- Твои слова, да Богу в уши…

А в кабине Саватеев говорит восхищенно начальнику:

- Ну и ловки вы, Александр Петрович, с врагами управляться!

- А ты как думал. Тут рассусоливать нельзя, или мы их, или они нас. Классовая борьба.

- Да-а-а…
Тем временем пошел дождик. Потемнело, нахмурилось. Ливень обвалом рухнул, из кабины грузовика дальше стекол ничего не видно, черно, как ночью. Дорога разом раскисла, вязнут колеса, скользят, того гляди, в кусты ковырнешься.

«Стой, Саватеев, переждем!»,- командует Рукомоев.  Встали. Не проходит ливень. Полчаса, час. «Давай, Петр Фокич, попробуем потихоньку двигаться, время», - говорит Рукомоев.

Качает грузовик на ухабах, дождь хлещет, молния синим хвостом в полнеба махнула, громом хрястнуло, Рукомоеву показалось, фургон присел. Тут лес кончился, дорога под уклон пошла. Выкатился грузовик к речке. Полыхнула молния, выхватила в темноте мосток впереди, а возле мостка то ли сарай, то ли дом, не понять.

- Александр Петрович, - говорит Саватеев, - никак огонек. Переждем малость. Дальше поля. В такую бурю с дороги сбиться, раз плюнуть. Крутиться будем, больше времени потеряем.

- Черт с тобой, тормози. Пойдем, поглядим, кто тут. Может, здесь кого прихватим, дальше и не поедем. Времени в обрез.

- А с арестованными чего делать? Без присмотру, как бы не утекли.

- С собой возьмем. Пошли.

 Вылезли из кабины, словно в реку нырнули, аж в сапогах захлюпало. У Саватеева ветром фуражку снесло, начальник найти не дал, дескать, некогда, после найдешь.

Погнали арестованных к сараю. Рукомоев впереди сбоку, Саватеев сзади.

Открыл Рукомоев дверь, вошел в сени. Черным-черно, ничего не видать. Ощупью пошарил, то ли веревка на стене волосатая, то ли хвост кошачий облезлый, плюнул, нашарил ручку дверную, дернул. Распахнулась дверь, обалдел Рукомоев.

Мокрыми березовыми вениками и банным духом на него пахнуло. В углу патефон про девочку Надю надрывается.

За громадным столом на лавках сидят два голых гражданина и неторопливо пьют пиво из громадных кружек. Перед ними гора вареных раков и вяленный лещ небывалого размера. Обслуживает граждан неодетая гражданка, так, в простынке небрежно наброшенной. Пиво подносит и улыбки делает.

Тут открывается дверка сбоку и в клубах пара вваливается еще один гражданин. Цвета бордового, березовыми листьями облепленный, пузатый, башка в потолок.

- А ну, холодненького, живо! – проревел утробным басом.

- Сей момент, - гражданка с кружкой подскочила.

Сглотнул мужчина кружку литровую в один мах, развернулся и со звериным рыком обратно, в парную, оттуда женский визг и хохот, дверь захлопнулась.
Рукомоев ни жив, ни мертв – у гражданина, который париться пошел, хвост полуметровый сзади торчком, с кисточкой. И показалось ему вдруг, что гражданин этот на областного прокурора Чевырева похож. Чем больше думает, тем больше убеждается.

Глянул на тех, что за столом, совсем нехорошо сделалось. Меняются мужики за столом на глазах. Один усмехается нахально и на первого секретаря обкома товарища Колесова похож делается, а второй смотрит угрюмо, кулачищами в стол упирается и в начальника областного НКВД товарища Сковородкина лицом перетекает.

- Рукомоев, - змеем шипит Сковородкин, - ты чего здесь потерял? Ты где быть должен? Врагов ловить или по баням прохлаждаться?

- Так я, это… Ловлю… Товарищ Сковордкин, это вы?

- Нет, болван твой старшина Саватеев, что в предбаннике топчется.

- Он врагов охраняет…

- От кого?

Растерялся Рукомоев: «В смысле?»

- Думаешь, напасть на них могут?

- Кто?

- Как кто? Враги врагов!

- А?

- Ворона – кума! Враги врагов – наши друзья. А наши друзья – пролетарии всех стран. Стало быть, вы с Саватеевым врагов народа от пролетарского гнева охраняете? А врагов народа защищают только враги народа. Так вот вы где, вражины, затаились?

Помутилось у Рукомоева в голове от такой логики, щелкнул каблуками, спрашивает: «Разрешите застрелиться?»  Сам руки по швам, взор ясный, веселый.  Тянется хребтом, аж треск идет.

Переглянулись за столом Сковородкин с Колесовым, пивка отхлебнули. Товарищ Колесов кружку поставил, глянул остро и говорит просто так, по-партийному: «Политически близоруко рассуждаешь, Рукомоев. Застрелиться каждый дурак может. А ты перед партией разоружился?»

- Есть, разоружиться, - рапортует Рукомоев, - втираю очки руководству, честных людей за решетку сажаю, человек тридцать под расстрел подвел, заговоры выдумываю, пьянствую, каждый месяц на три дня в запой ухожу, веду распутный образ жизни.

- Конечно, подлец, ты, Рукомоев, - шипит Сковородкин, - да только, кажется мне, главное умалчиваешь.

- Так точно! Сомневаюсь в гениальности товарища Сталина и газету с его портретом в клозете употребил.
- Ах, ты, сволочь, – вдруг взревело сбоку, из парной, - в клочки тебя разметать со всей пролетарской ненавистью!

Вылезает из парной малиновый прокурор с хвостом, паром от него валит и почему-то серой попахивает.

- А ну, заводи сюда всю компанию, сей момент, - рычит прокурор, - р-р-разорву!

Поплохело внутри у Рукомоева, словно жаба холодная в желудок провалилась, хочет вздохнуть, а не может, только и просипел: «Саватеев, заводи…»

Саватеев и завел. Арестованных затолкнул, а сам сзади спрятался, затаился. Дело темное, все руководство в наличии, как на подбор, да пьяные, да в голом виде, да начальника мордой по предбаннику возят при подчиненном - лучше бы и на свет не родиться. Не простит начальник. В порошок сотрет, в пыль лагерную. И по ветру развеет. Разве только, утопить начальника с концами, тогда может и выскочит.

- Товарищ прокурор, - завопил вдруг Саватеев, - гражданин Рукомоев мною давно подозревается. Мысли вражеские имеет и в Бога верует!

Ляпнул и замер, сам удивился, отчего такое в голову пришло.
 
Глянул Рукомоев, а товарищ Сковордкин с товарищем Колесовым лицами опять меняются. Прямо на глазах один в другого перетекают.

-  Да здесь заговор! - опомнился Рукомоев, - Саватеев, сволочь! Специально завез! Перестреляю гадов! -  цапнул кобуру, «ах, вы контры недобитые», руки от лютости трясутся, кобура с дождя мокрая, склизкая, насилу расстегнул. Хвать за наган, а наган почему-то слизью зеленой зарос, тащит Рукомоев оружие из кобуры, а со ствола зеленая гадость стекает-тянется, рукоять словно намыленная. Сжал кулак, наган из руки выскользнул, да к Сковордкину с Колесовым под стол громыхнул.

До того удивился Рукомоев, что умолк, руку зеленой дрянью заляпанную рассматривает, соображает. Наган любимый, чищенный-перечищенный, не может в такой грязи находится.

- Что это вы, товарищ Рукомоев, личное оружие в небрежности содержите, - издевательским голосочком товарищ Колесов интересуется, - плохо кадры воспитываете, товарищ Сковородкин, на вид вам поставим.

- Ничего, мы его в рабочем порядке разберем, - ревет прокурор, - по косточкам, по суставчикам! Да на них и покатаемся! Хватай их, да ко мне в парную, ужо я их выпарю!

Хватанул Саватеева за гимнастерку и поволок в парную. Только и завизжал старшина по-поросячьи. Хлопнула дверь в парную, оборвался визг, хлюпнуло, чавкнуло, потекла из-под двери красная лужа.
 
Идет на Рукомоева девица, руки длинные к нему тянет, из пальцев когти кривые лезут, из- под верхней губы клыки волчьи, простынку потеряла, сама серого цвета стала с прозеленью, глаза черные без зрачков. Метнулся Рукомоев от неё в сторону без памяти, а за столом начальники хохотом дурным надрываются.

Тут старик конюх перекрестился и гаркнул: «С нами крестная сила! Господи помилуй!».

Замерли на полминуты все. А старик цапнул председателя за руку, кричит: «Ходу Николаич, сгинем!» и бегом в сени, на улицу. Волочит за собой председателя, как перышко. Скачет за ним председатель, как конь буденовский, глянул назад, Рукомоев из дверей вылетел, глаза безумные, рот разинул и только верещит тоненько на одной ноте: «И-и-и-и!!!», обогнал их, запнулся, растянулся в грязи, руками-ногами гребет встать не может только подвывает, рванул на четвереньках в темноту, пропал в дожде.

Глядит председатель, из бани, из дверей словно черный дым за ними тянется, заворачивает его в воронку и ползет на них громадный черный смерч, ливень, грязь в себя заворачивает, молча, страшно.

Дернул председатель конюха: «Лукич, что это?» Тот обернулся, обмер, встал как вкопанный. Перекрестился истово, нагнулся, выхватил из-за голенища сапога нож, метнул его в воронку, прошептал : «Спаси, Господи, силой Твоего животворящего Креста!», рассыпался смерч, опал на землю водой и грязью, дождь вдруг прекратился, заскрипела баня, повело её винтом и развалилась по бревнышку. Тихо, никого. Только председатель со стариком стоят, обнявшись на дороге, лбами друг в друга упираются.

- Лукич, что это было? – спрашивает председатель.

- Не было ничего, забудь навсегда и не поминай никогда, - говорит конюх.

- Чего делать будем?

- Домой пойдем, чего нам с тобой делать? Зорька, небось, уже в колхоз добрела. И молчок, скажем грозу в лесу под елкой пережидали, кобыла грома испугалась, убежала окаянная, вот по грязи еле дотащились.

- А с Рукомоевым как быть?

- А никак, сдается мне ему не до нас, как бы умом не поехал.

- Ножик-то у тебя откуда?

- Да он у меня завсегда там, с Гражданской не расстаюсь, привычка. Эти охламоны так спешили, что и обыскивать не стали. Не зря думал сгодится ножик, он и сгодился. Еще дед мой мне малому несмышленному говаривал, смерч на дороге встретишь, брось в него ножик, бес-встречник в нем и рассыплется. Ну я и вспомнил. Вишь, как оно бывает, чего не вспомнишь, когда небо в овчинку. Ладно, будя. Ты, Иваныч, главное молчи. А завтра мы с тобой водки тяпнем, смекаю, случаем мы с тобой живые остались. Была бы церква не закрыта, пошел бы свечку на полпуда поставил.

Хватились Рукомоева на третий день. Неделю искали, весь район перевернули. В конце-концов нашли фургон «Молоко» в речке утонувший, да фуражку синюю с надписью внутри «Старшина Саватеев». Поняли, пропали боевые товарищи. Темной ночью мост подломился и пропали.

 А через день нашелся Рукомоев. В паре километров от того злополучного мостика. Сидел под кустом у дороги в обнимку с четвертью самогона. Пьяней пьяного. Голова седая, слюни пускает. Его спрашивают, как да что, а он плачет горькими слезами и про чертей рассказывает. Поняли - белая горячка. Сгорел товарищ на работе.

В психиатрической больнице Рукомоев числился больным тихим и незлобливым. При поступлении он немножко брыкался, ему прописали ледяной душ из ведра утром и вечером, вкатили лошадиную дозу успокоительного. Он и притих.

Только поначалу под одеялом прятался. Две недели. С рассвета до ночи. И с ночи до рассвета. С перерывом на обед. Сперва его насильно кормили, потом ничего, отошел. Стал из-под одеяла высовываться. Сам есть начал, правда по углам озирался, и миску рукавом прикрывал.

Через месяц попросил доктора чего ни то почитать. Ему сперва дали детские сказки, но он чего-то забоялся, Кащеи там Яги, ну их.

  Газету «Правда» попросил. Дали. Он обрадовался. Так и пошло, стали ему газеты давать, доктора стали примечать, прямо на глазах человек на поправку идет.

Вот через полгода и прочитал Рукомоев в областной газете, что разоблачены лютые враги народа, шпионы и диверсанты - бывшие первый секретарь обкома Колесов, начальник областного НКВД Сковородкин и маскировавшийся под прокурора агент трех разведок Чевырев. Разоблачены, осуждены народным судом к справедливой высшей мере социальной защиты – расстрелу, и приговор приведен в исполнение.  Прочитал Рукомоев, заплакал, встал и первый раз в жизни перекрестился.

В конце сорокового года его выпустили. К службе, понятное дело, признали не пригодным, дали белый билет и пенсию по инвалидности.

Покрутился Рукомоев, помаялся с неделю без работы, да и подался в Москву. Уж больно люто граждане в родимом Пошехонье на него поглядывали. Москва город большой, затерялся.

По старой службе напоминать о себе не стал, от мысли о ней холодом по шкуре пробирало. От того холода пристроился истопником в психбольницу. Так и жил тихонько.

В сорок первом, летом, записался в ополчение. Белый билет никому не показал, да особо и не спрашивали, не до того было. Руки-ноги, голова на месте? Получи товарищ трехлинейку, пять патронов и в строй. Ложка, котелок и сухарей на трое суток – свои. Так и пошел на фронт рядовым стрелковой роты. В октябре под Вязьмой выходили из окружения. Попал под пулемет. Записали – пропал без вести.

2026, март.