Главный конструктор

Глава 1. Коктебель

Крым, 1929 год. Гора Узун-Сырт.

     Крымский воздух тёплый и нежный даже в порывах. Именно здесь собрались планеристы со всей огромной страны, чтобы доказать: если есть крылья, человек сможет летать, поймав воздушный поток. Двадцатидвухлетний Сергей Королёв стоял на краю обрыва и внимательно следил, как готовят к старту очередной планер.
     Он приехал в Коктебель не отдыхать. Он приехал летать.
     Планеры были его страстью с той поры, когда он в Одессе в свои шестнадцать лет читал лекции по ликвидации «авиабезграмотности» и строил свой первый безмоторный аппарат К-5. Теперь за его плечами были Киевский политехнический институт, Московское высшее техническое училище, знакомство с трудами Циолковского, которое перевернуло его представления о том, где кончается небо и начинается космос.
     В тот день на склоне горы готовили к старту очередной планер.
     Королёв собственноручно проверял тросы, лямки, центровку.
     Рядом толпились новички — москвичи, ленинградцы, местная молодёжь. Девушка в выгоревшем шарфе подошла с вопросом о технике пилотирования. В ответ он что-то пробурчал, не глядя. Девушек здесь было много. Они приезжали на слёты, учились летать, влюблялись в планеристов.
     — Говорят, вы лучший, — сказала она.
     — Лучший не я, — ответил он, затягивая узел. — Лучший — тот, кто летает. Я лишь учу не падать.
    
     Планер оторвался от склона.
     Королёв стоял внизу, задрав голову, и смотрел, как пилот ловит восходящий поток, набирая высоту. Он внимательно следил за каждым манёвром планера, за каждым креном, за каждым изгибом крыла — чтобы увидеть как можно улучшить конструкцию, где добавить жесткости, а где облегчить конструкцию.
     Потом были другие старты, другие планеры, в том числе его собственные — «Коктебель», «Красная Звезда» — летали лучше всех.
     На «Красной Звезде» пилот-планерист Степанчонок впервые в СССР сделал мёртвую петлю. Королёв стоял внизу и улыбался. Он знал, что это только начало.      
     Вокруг смеялись, пели, пили крымское вино. Кто-то из девушек пытался заговорить с ним. Он отвечал вежливо, но отстраненно.
   
     Через много лет, когда он станет Главным конструктором, а та самая девушка в выгоревшем шарфе — министром культуры, они еще встретятся на официальных приёмах. Она конечно будет вспоминать Коктебель, а он — кивать, не слыша её. Для него важнее было не то, что осталось в прошлом, а то, что ещё предстояло сделать.


Глава 2. ГИРД

Москва, сентябрь 1931 года. Подвал на Садово-Спасской.

     Здесь пахло сыростью, окалиной и керосином. На столе — двигатель, собранный в мастерских Осоавиахима из нержавеющей стали и бронзы. Рядом — чертежи, испещрённые пометками. Королёв стоял у стола, склонившись над расчетами. Рядом возился Цандер — сутулый, с горящими глазами фанатика.
     — Фридрих Артурович, так не пойдет, — Королев отодвинул чертёж. — Тяжело. Не оторвётся.
     — Оторвётся, — Цандер не поднял головы. — Я рассчитал.
     — Вы рассчитали идеальный вариант. А в реальности — вес, трение, сопротивление. Нужно легче.
     — Легче некуда. Это нержавейка. Мы и так взяли лучшее, что было.
     — Значит будем искать другой металл. Или менять схему.

     Цандер поднял глаза. Посмотрел на Королёва тяжелым взглядом.
     — Сергей Павлович, вы молоды. Я изучаю этот вопрос двадцать лет. Двадцать!
     — И за двадцать лет ни одной летающей ракеты, — Королёв сказал это спокойно, без злорадства. — А нам нужна летающая. Сегодня. Завтра. Через месяц.

     Цандер хотел ответить, но махнул рукой. Вернулся к двигателю.

     Их ГИРД — Группа изучения реактивного движения — держалась на энтузиазме. Денег не было. Помещение — подвал. Двигатели паяли из того, что находили на свалках. Но Королёв умел заражать своей одержимостью. Он приходил в военные учреждения, в Осоавиахим, в наркоматы, стучал кулаком по столам:
     — Нам нужны деньги. Не на бумагу — на железо. Мы сделаем ракету, которая полетит выше, чем любой самолёт. И это будет наше, советское.
     — Вы фантазёр, гражданин Королёв, — отвечали ему.
   


1933 год. Накануне пуска.

      Полигон под Москвой. Ночь. Сыро. ГИРД-09 — первая советская ракета на гибридном топливе — стояла на примитивном стартовом столе. Королёв обходил её, проверяя каждую гайку. Рядом — Цандер, Тихонравов, Победоносцев.

      — Давление в камере? — спросил Королев.
      — Норма.
      — Система зажигания?
      — Готова.

      Королёв отошел на несколько шагов. Посмотрел на ракету. Она была некрасивой — неуклюжей, похожей на самодельную бомбу. Но для него она была прекрасна.

      — Пуск, — сказал он.
      Двигатель взревел. Ракета дрогнула, оторвалась от стола и медленно, неуклюже, словно неуверенный птенец, пошла вверх.
      — Пошла, — прошептал Тихонравов.
      — Пошла-а-а, — повторил Королёв.
      Она поднялась метров на четыреста. Потом двигатель заглох. Ракета рухнула в лес.
      Королёв побежал туда. Нашёл её — мятую, дымящуюся, но целую.
      — Ничего, — Королев потрогал обгоревший корпус. — Завтра сделаем новую, и она полетит дальше.


17 августа 1933 года.

Полигон. Солнце. Ветра нет.

     ГИРД-09 снова на старте. Но теперь — другая. Доработанная. Легче. Королёв стоял у пульта, сжимая в кармане папиросу, которую забыл закурить.
     — Зажигание, — скомандовал он.
     — Есть зажигание.
     — Пуск.
     Ракета взревела, оторвалась от земли и пошла вверх. Прямо. Уверенно. Она уходила в небо, и никто не знал, куда упадет. Но она не падала. Она летела.
     — Сорок метров, — крикнул кто-то.
     — Восемьдесят.
     — Сто двадцать.

     Королёв стоял, задрав голову. Папироса выпала из пальцев. Он не замечал.

     Ракета ушла в облака.
     Потом — тишина.
     — Где? — спросил он хрипло.
     — Упала в двух километрах, — ответил наблюдатель.

     Королёв медленно опустил голову. Посмотрел на свои руки. Потом — на Цандера, который стоял рядом, бледный, с дрожащими губами.
     — Полетела, — сказал Королёв. — Фридрих Артурович, она полетела.
     Цандер молча кивнул.
     Тот вечер они сидели на траве, пили чай из жестяных кружек. Королёв говорил мало. Смотрел на звезды.
    

Осень 1933 года. Реактивный научно-исследовательский институт.

     Приказ Реввоенсовета: на базе ГИРД и ленинградской Газодинамической лаборатории создан РНИИ. Директор — Клейменов. Заместитель директора — Королёв.
     Королёв вошёл в новый кабинет. Просторный. Светлый. На столе — телефон, в углу — сейф для секретных документов. Он прошелся по комнате, потрогал подоконник, выглянул во двор.
     — Нравится? — спросил вошедший Клейменов.
     — Непривычно, — ответил Королёв. — В подвале как-то уютнее было.
     — Уют — это не про нас, Сергей Павлович. Теперь у нас государственный институт. План. Задания. Ответственность.
     — Я понимаю.
     — Понимаете ли? — Клейменов посмотрел на него внимательно. — Вы молодой, горячий. Это хорошо. Но теперь нужно не только летать, но и отчитываться. Руководству нужны не фантазии, а реальные образцы.
     Королёв повернулся к нему. — Я за этим сюда и пришёл.


Начало 1934 года.

     Королёва освободили от должности заместителя директора.
     Приказ пришел утром. Он прочитал его, сложил листок и положил в стол.
     — Что случилось? — спросил зашедший Тихонравов.
     — Ничего, — Королёв закурил. — Освободили. Слишком молод, слишком горяч, слишком много хочу.
     — А ты?
     — А я буду работать. Заместитель или нет — ракеты делать не перестану.
   
     Он стал начальником сектора. Потом — в 1935-м — начальником отдела ракетных летательных аппаратов. В его подчинении — тридцать человек. Лучшие умы.
     — Сергей Павлович, — сказал ему однажды Глушко, зашедший с чертежами и расчётом нового двигателя. — Вы могли бы остаться замом, если бы не лезли со своими идеями.
     — Мои идеи — это моя работа, — ответил Королёв, не поднимая головы. — Я не умею делать наполовину.
     — А они умеют? — Глушко кивнул куда-то в сторону кабинетов начальства.
     — Моя ракета будет летать. А их отчеты — будут пылиться в архивах.

     Глушко усмехнулся. Ничего не сказал.

     Королёв работал. В его отделе к 1938 году были разработаны проекты крылатой ракеты «212» с жидкостным двигателем, авиационной ракеты «301», зенитных твердотопливных ракет. Он жил своей работой. Ночами не спал. Много курил.
    
     — Ты бы отдыхал, Сергей Павлович, — говорил Глушко.
     — Успею, — отвечал он. — На том свете отдохну.
     Он не знал, что до того света осталось меньше года.




Глава 3. Папка на столе

Осень 1937 года.

     В институт вошли люди в штатском. Не стучались. Не представлялись. Просто вошли — и начали забирать бумаги. Шепот в коридорах стал громче слов. Исчезали люди. Сначала те, кто работал с Тухачевским. Потом те, кто просто здоровался с ними за руку.
     В ноябре арестовали Клейменова и Лангемака. В январе их расстреляли. Королёв узнал об этом из газеты — короткое сообщение о «врагах народа». Он сидел в своем кабинете, сжимая папиросу, и смотрел на строчки, которые не укладывались в голове. Лангемак, с которым они ещё недавно спорили о двигателях, — враг? Клейменов, который подписывал ему командировки, — вредитель?
     — Не может быть, — сказал он вслух. Никто не ответил.

     Королёв работал без отдыха. Его отдел разрабатывал крылатую ракету «212» — проект «земля-земля» с жидкостным ракетным двигателем, предназначенную для поражения целей на дальности до пятидесяти километров. Чертежи и расчеты занимали всё его время. Он понимал, чувствовал, что вокруг творится что-то неладное, но верил: его труд — его лучшая броня.

     Однажды утром Костиков зашёл без стука. Один. Лицо — каменное. В руках — толстая папка, перевязанная шпагатом.
     — Сергей Павлович, — Костиков положил папку на стол. — У нас есть вопросы по вашему проекту.
     Королёв поднял голову. Взгляд — спокойный, но настороженный.
     — Какие вопросы? У кого у вас?
     — Вот эти. — Костиков развязал шпагат. Из папки на стол посыпались листы. Акты. Заключения. Протоколы. — Ваши ракеты, Сергей Павлович, не соответствуют заявленным характеристикам. Системы управления не работают. Двигатели нестабильны.
     — Это ложь, — Королев встал. — Вы сами знаете, что это ложь.
     — Это не ложь. — Костиков говорил спокойно, даже мягко. — Это техническая экспертиза. Подписанная компетентными товарищами, которые уже доказали свою преданность делу партии. Всё, буквально всё говорит о том, что ваши разработки — тупиковые. Вы затягиваете сдачу образцов. Вы саботируете...
     — Я саботирую? — Королёв шагнул к нему. — Я? саботирую? Вы ж сами знаете...
     — Я знаю, что Клейменов и Лангемак, с которыми вы были близки, оказались врагами народа. — Костиков поднял глаза. В них не было злорадства. Был холодный, расчетливый приговор. — И вы, Сергей Павлович, поддерживали с ними связь. Работали с ними. Перенимали их методы.
     — Это мерзость, — Королёв сжал кулаки. — Андрей Григорьевич, мы с вами работали бок о бок. Вы как никто другой знаете, кто я и что я делаю.
     — Ошибаетесь, Сергей Павлович, я знаю только то, что сказано в этих бумагах. — Костиков положил ладонь на папку. — И я обязан доложить.
     — Доложить? — Королев засмеялся. Страшно. Надрывно. — Вы — доложить? Вы, кому я доверял? Вы, с кем я ночи просиживал в КБ? Вы, кто клялся мне, что мы сделаем ракету, которая долетит до стратосферы?
     — Время такое, Сергей Павлович. — Костиков взял папку. Повернулся к двери. У порога обернулся: — Время расставит всё по своим местам.
    
     Он ушел.

     Королёв остался стоять посреди кабинета. Потом медленно сел. Взял чертеж изделия «212». Провел пальцем по линиям.
     — Не долетели, — сказал он шепотом.



Глава 4. Изделие № 312

29 мая 1938 года. Полигон.

     Королёв совместно с конструктором Арвидом Палло проводил испытания по отработке системы питания крылатой ракеты «312» и подготовку к огневым испытаниям. Рядом — техники, инженеры, военные. За его спиной, у сарая, стоит Костиков. Один. Смотрит.
     — Давление в камере?   
     — Норма.
     — Система управления?
     — Готова.
     — Пуск.
     Рвануло в тот момент, когда Королёв стоял у стенда. Ударная волна подбросила его, как тряпичную куклу. Осколок — кусок корпуса — ударил в лицо. Хруст. Кровь. Темнота.
     Он упал на спину. Глаза открыты. Небо — красное, плывет. Кто-то склонился над ним, кричит. Но слов не разобрать. Только чувство: лицо горит, нижняя часть его стала чужой, болтается, мешает дышать.

     — Несите носилки!

     Его уносили. На руках. Кровь заливала телогрейку, капала на песок.

     В стороне, у сарая, стоял Костиков. Смотрел на кровавый след.
     — Живой, — сказал он тихо. — Значит, будет отвечать.

     В тот же день в Москву ушла шифровка: «Испытания изделия № 312 подтвердили низкую надежность конструкции. Конструктор Королёв С.П. допустил грубые ошибки, приведшие к аварии. Требуется проверка».



Глава 5. Высшая мера

27 июня 1938 года Королёва арестовали.

     Санкцию дал помощник прокурора СССР Вышинского — Рагинский. Постановление на арест готовил заместитель наркома внутренних дел Жуковский. Формальные основания — показания, выбитые из арестованных ранее Клейменова, Лангемака и Глушко. Там утверждалось, что Королёв якобы являлся участником контрреволюционной троцкистской организации внутри института, ставящей целью ослабление оборонной мощи страны.
     Его держали в одиночной камере. Следователи добивались признаний. Челюсть, сломанная при взрыве, не срослась — ее ломали снова, добиваясь нужных показаний. Угрожали арестовать жену, отправить дочь в детский дом. Через пять недель сломленный он подписал все, что требовали.
     27 сентября 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР заслушала дело.
     Зал был тесным. Пахло дешевым махорочным дымом, нашатырем из лазарета и горячей олифой — полы здесь красили накануне, не жалея краски, чтобы перебить затхлость казенных коридоров. Деревянная скамья подсудимых гладко отполирована спинами тех, кто сидел здесь до него. Королёв сидел прямо, гордо держа голову высоко. Лицо — белые рубцы, вмятина там, где была скула. Он смотрел перед собой.
     Судья читал приговор. Монотонно.
     — Королёв Сергей Павлович, 1906 года рождения, уроженец города Житомира, русский, беспартийный, признан виновным в участии в контрреволюционной организации, вредительстве, диверсии... приговорить к высшей мере наказания — расстрелу.

     Тишина. Слышно, как муха бьется о стекло.

      — Личное имущество конфисковать. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.
      Королёв медленно поднял голову. Посмотрел на судей. Они не смотрели на него. Уже листали следующее дело.

      Конвой под руки повел его по длинному коридору.

      В тот вечер его не расстреляли. Он сидел в камере смертников и ждал. На третьи сутки лязгнул засов.

      — Королёв! С вещами!
      Его вывели во двор. Посадили в закрытый автобус. Он не знал, куда его везут. Автобус остановился. Его завели в кабинет. За столом сидел человек в форме.
      — Приговор изменён, — сказал человек без предисловий. — Высшая мера заменена десятью годами исправительно-трудовых лагерей. Следуйте за конвоем.
      — Кто? — спросил Королёв. — Кто изменил?
      Человек поднял глаза. Посмотрел на него долгим взглядом, усмехнулся.
      Королёв понял. В той стране решения о жизни и смерти принимал только один человек. И этот человек решил, что он должен жить.

      Вместо пули — Колыма.

      После вынесения приговора Королёва перевели в пересыльную тюрьму в Новочеркасск.
      Здесь, в «Красной Горке», пахло степной пылью и цветущей акацией за высокими стенами. Камеры были битком. Люди сидели на нарах в три яруса, спали по очереди. Воняло потом, немытым телом, прелой соломой.
      Королёв сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Челюсть, сломанная при взрыве и добитая на допросах, еще болела. Он почти не ел — баланду приходилось глотать, почти не жуя.
      — Ты чего такой смурной? — спросил его сосед по нарам, пожилой мужик с лицом, изъеденным оспой. — Приговорили?
      — Расстрел, — сказал Королев.
      — Заменили?
      — Десять лет.
      — Ну, — мужик усмехнулся беззубым ртом, — значит, жить будешь. Расстрел заменяют тем, кого Бог любит.
      Королев не ответил.

      Он провел в «Красной Горке» девять месяцев. Девять месяцев в пересылке — это не срок, это испытание. Каждый день могли повести на этап. Каждый день — на Колыму. Или обратно в Москву — дослушивать. Или — прямо здесь, в подвале, — расстрелять, забыв про замену.

      Смерть обходила его стороной.

      В июне 1939 года его этапировали на Колыму.



Глава 6. Мясная кость

Осень 1939 года. Колыма. Прииск Мальдяк.

      Здесь не было неба. Только тяжелое свинцовое одеяло, которое давило на голову. Холод был живым существом — он кусал, заползал под одежду, высасывал тепло. Пятьсот человек вышли на работу осенью. До весны дожили не более ста.
      Королёв оказался среди тех, кто еще держался — но держался на пределе. Зубы выпали один за другим: цинга выкосила их почти все. Протез, сделанный в Москве, развалился еще на пересылке. Теперь он жевал баланду деснами, глотал, не жуя. Работал на золотом прииске: вручную, в условиях вечной мерзлоты, лопатой и киркой. Грунт вынимали на глубине тридцати-сорока метров, грузили в тачки, везли к подъемнику, поднимали наверх и доставляли к бутарам — сооружениям для промывки породы. Руки дрожали, спина не разгибалась.
      
      Он уже лежал в палатке, когда на прииске появился новый человек.
      Бывший директор московского авиационного завода Михаил Усачёв прибыл этапом позже. Он не был кабинетным чиновником, он был хозяйственником, отвечавшим за цеха и за каждую машину. Его посадили после гибели Чкалова.
      В протоколе написали: «расхлябанность, неорганизованность, безответственность и преступная халатность».

      В лагере его, как всякого новичка, повели к старосте. Тот сидел на чурбаке перед бараком в окружении своих «шестерок» из уголовников. Окинул Усачёва взглядом с головы до ног.
      — Кто такой?
      — Усачёв Михаил Александрович. Директор авиазавода.
      Староста усмехнулся. Сплюнул.
      — Директор, говоришь? А здесь ты — никто. Будешь работать, как я скажу. Будешь есть, когда я разрешу. Будешь жить, пока я позволю.
      Он поднялся, прошелся вокруг Усачева, разглядывая его, как лошадь на базаре.
      — На колени, сука!
      Усачёв не двинулся.
      — На колени! — прошипел староста. — Я здесь закон, если ты еще не понял.
      
      Усачёв посмотрел исподлобья, шагнул вперед, встал почти вплотную и представился ещё раз, тихо, с расстановкой:
      — Усачёв Михаил Александрович. Бывший директор авиационного завода.
      И тут же подкрепил свои слова сильным ударом в лицо, свалившим старосту.
      Коротко и точно.
      — Теперь я здесь староста, — сказал Усачёв, глядя на уголовников, и вытер кулак правой руки. — Порядок будет другой.
      Никто не шелохнулся.

      Он шёл по лагерю, осматривая хозяйство. Вслед за ним плёлся побитый староста, показывая бараки, палатки, изолятор. У одной из палаток кивнул:
      — Здесь валяется доходяга. Из ваших, из политических. Король фамилия. Заболел. Наверное, уже не встанет.
      Усачёв заглянул внутрь.
      Сначала он увидел только кучу грязного тряпья. В палатке воняло сыростью, мочой, прелой соломой. Он приподнял край тряпья — и замер.
      Под ним лежал человек. Страшно худой, бледный, с провалившимися щеками, с руками, которые уже не могли держать даже кружку. В немыслимых лохмотьях, в струпьях, с запавшими глазами. Усачёв смотрел и не верил. Он узнал его.

      Это был Королёв. Тот самый Королёв, которого он видел в Москве — молодого, горячего, с горящими глазами, с чертежами и расчётами, от которых не оторвать. Тогда они не были знакомы. Усачёв был директором, Королёв — начинающим конструктором. Но лицо запомнил. Такое не забывается.
      — Перенесите в изолятор, — сказал Усачёв, - аккуратно и с любовью.
      — Зачем? — удивился староста. — Все равно подохнет.
      Усачёв повернулся к нему. Староста стушевался и поспешил исполнить указание.

      Королёва перенесли. Усачёв распорядился устроить для него «дополнительное питание». Это означало, что часть пайки теперь отбиралась у уголовников. Те зароптали, но спорить с Усачёвым никто не решился.
      В изоляторе работала женщина-врач, Татьяна Репьева. Она делала всё, что могла. А могла она немного: цингу лечили сырой картошкой и хвойным отваром, все остальные болезни — марганцовкой, разведённой в воде. Другого не было.
      — Держится, — сказала она однажды Усачёву. — Но если бы вы не пришли — через неделю его бы не стало.
      Усачёв приходил каждый день, смотрел в лицо Королёву.
      — Ты меня слышишь? — спрашивал.
      Королёв кивал. Говорить было трудно — челюсть не срослась, дёсны кровоточили.
      Королёв смотрел на него и не понимал, зачем Усачёв это делает. Спросил однажды, когда смог говорить:
      — Зачем?
      — Ты сам мне потом объяснишь, зачем ты здесь и почему не делаешь ракеты, — ответил Усачёв.

      Он поднял Королёва на ноги. Не лекарствами — их не было. Не едой — её было в обрез. Волей. Упрямством.
      Королёв выжил. Через месяц он уже мог сидеть. Через два — ходить. Когда его сняли с прииска и отправили во Владивосток, Усачёв стоял у ворот.
      — Живи, Сергей, — сказал он.
      Королёв хотел что-то ответить, но не смог. Только сжал руку Усачёва. Сжал так, что тот усмехнулся.
      — Силёнка еще есть, — сказал. — Значит, выкарабкаешься.

      Это был декабрь 1939 года. Королёва отправили во Владивосток, а оттуда — в Москву на пересмотр дела. В пути он заболел, оказался в лазарете, опоздал на последний пароход перед закрытием навигации.
      Пароход «Индигирка» затонул в Японском море.
      Погибли семьсот сорок пять человек.
   
      В Москву Королёв прибыл 2 марта 1940 года. В процессе нового следствия, которое длилось три месяца, он показал, что прежние признания — ложь, выбитая под пытками. Но 28 мая обвинительное заключение составили снова. Особое совещание приговорило его к восьми годам заключения в московской спецтюрьме ЦКБ-29.



Глава 7. Шарашка

Москва, 1940 год. ЦКБ-29.

      Королёв вошёл в кабинет, прихрамывая. Телогрейка еще пахла Колымой. Туполев поднял глаза от бумаг, посмотрел на вошедшего. Королёв был для него — один из многих, кто проходил через это КБ. Но Королёв запомнил его лицо ещё в Москве, на авиационной выставке в тридцать первом. Тогда они еще не были знакомы. И вот судьба свела их.
      — Королёв? — Туполев отложил карандаш.
      — Так точно.
      — Хм, тот самый Королёв? Ракетчик?
      — Конструктор ракет.
      — Здесь самолёты делают. Научишься — хорошо. Не научишься — пеняй на себя.
      — Научусь. Но и ракеты не брошу.

      Первое время Королёв работал ассистентом Льва Термена, тоже заключённого этой шарашки. Их направлением была разработка беспилотных летательных аппаратов, управляемых по радио. Затем под руководством Туполева Королёв участвовал в создании бомбардировщиков Пе-2 и Ту-2 и одновременно разрабатывал проекты управляемой аэроторпеды и ракетного перехватчика.

       В 1942 году его перевели в другое КБ тюремного типа — ОКБ-16 при Казанском авиазаводе. Там велись работы над ракетными двигателями для авиации. Королёва назначили главным конструктором группы реактивных установок. Он занимался улучшением пикирующего бомбардировщика Пе-2, и в октябре 1943 года самолёт с его ракетной установкой совершил первый полёт.
       В июле 1944 года Королёва освободили досрочно. Судимость сняли, но не реабилитировали. Освобождение пришло по личному указанию Сталина.
       Он ещё год проработал в Казани. Стал одним из первых преподавателей кафедры реактивных двигателей Казанского авиационного института.



Глава 8. Чужое золото

1945 год. Германия. Нордхаузен.

      8 сентября Королёв вылетел в Берлин — изучать трофейную ракетную технику. В Тюрингии, в советской оккупационной зоне, создали институт «Нордхаузен», главным инженером которого его назначили.
      Он ходил по подземному заводу «Миттельверк». Здесь делали ФАУ-2. Тысячи ракет, которые падали на Лондон.
      Королев трогал двигатели, системы управления, гироскопы, задерживался у каждого узла. Ему всё было знакомо по чертежам, которые он выучил наизусть еще в Москве. Но одно он увидел впервые.
      — Смотрите, — сказал он стоявшему рядом полковнику Ефремову, начальнику отдела трофейной техники. — Здесь они переделали гироскоп.
      Он присел на корточки, тронул пальцем приборный отсек. Там, где в базовой схеме предполагалась стандартная гироскопическая платформа, стоял узел с дополнительными элементами, смещёнными плоскостями, неучтёнными в трофейных чертежах.
      — Это не по документации, — сказал Ефремов. — В чертежах, что мы вывезли, такого нет.
      — Потому что они это сделали позже, — Королёв выпрямился. — Доработали на серийном производстве. Смотрите: эта доработка гасит боковые колебания. Ракета на активном участке рыскала, и они нашли способ погасить рыскание, не меняя всю систему управления, а доработав только гироскоп.
      — Но гироскоп — это прецизионный прибор. Там любая переделка...
      — Вот именно. Любая переделка — риск. А они пошли на риск. Значит, проблема была серьёзная. И они её решили.

      Королёв отошел на несколько шагов, осмотрел ракету целиком.
      — У нас в Р-1 этого не было. Мы копировали то, что нашли в чертежах. А они успели сделать лучше, пока мы копировали.
      — Вы хотите внести изменения?
      Королёв помолчал.
      — Я хочу понять, почему они это сделали. Как думали. Как искали. Если мы просто скопируем — мы будем догонять. А надо — обгонять.

      Он подошел к гироскопу снова, достал из кармана самодельную лупу — маленькую линзу в жестяной оправе, которую возил с собой еще с Колымы. Приложил к механизму, разглядывая сварные швы, кромки, допуски.

      — Они здесь спорили, — сказал он негромко. — Видите? Это не заводская штамповка. Это ручная доводка. Значит, кто-то из конструкторов приехал на завод и лично контролировал. Убеждал других, что надо именно так. Спорил с технологами.
      — Откуда вы знаете?
      — По следам, — Королёв усмехнулся. — Я сам через это проходил. Когда тебе говорят «нельзя», а ты знаешь — надо. Тогда идёшь на завод и делаешь своими руками. А потом уже все за тобой повторяют.

      Он отошел, закурил. Папироса дрожала в пальцах — сказывалась Колыма.
      — Запомните, — сказал он Ефремову. — Мы берём не чертежи. Мы берём принцип. ФАУ-2 — это не вершина. Это база. С неё начнём. А сделаем своё.
      — Вы уверены?
      — Я уверен, что лет через пять у нас будет ракета, которая улетит дальше, чем эта. А через десять — выше и дальше.

      Он не договорил. Посмотрел на серый бетонный потолок, за которым было небо.
      — В общем, работаем.

      В 1946 году Королёва назначили начальником отдела в НИИ-88, а затем — главным конструктором.
      Он скопировал ФАУ-2. Но не просто скопировал — переработал. Первый его продукт, ракета Р-1, был копией. Второй, Р-2, — уже самостоятельной работой. Третья, Р-5, — несла ядерный заряд. А четвёртая — «Семёрка» — стала шедевром.



Глава 9. Встреча через годы

Казань, 1946 год.

      Королёв и Глушко встретились в коридоре КБ. Между ними — годы.
      — Валентин Петрович, — Королёв заговорил первым. — Прекрати прятать глаза, прекрати эту молчанку, нам нужно работать вместе.
      Глушко молчал. Смотрел в сторону.
      — Ты меня слышишь? — чуть подтолкнул его плечом.
      — Слышу, — Глушко повернулся. Лицо его было серым. — Ты знаешь, что я тогда подписал донос?
      — Знаю. Время было такое. Все подписывали.
      Глушко посмотрел на него.
      — Ты не подписал бы, — сказал он тихо. — Ты — другой.
      — Валентин Петрович, это не важно. Ты, я... сейчас не об этом. Без твоих двигателей я ничего не сделаю. А ты без меня останешься в этом цехе навсегда. Нам взлететь надо, Валентин. Взлететь вместе. Или никак.
      Глушко молчал долго. Потом медленно протянул руку.
      — Работаем.
      Они не обнялись. Не хлопали друг друга по плечу. Но с этого дня работа над Р-7 пошла быстрее.



Глава 10. Спор в Кремле

1956 год. Кремль.

     Королёв ждал в приёмной. Сердце сдавало — Колыма давала о себе знать. Но он стоял прямо. Главный конструктор. Полковник.
     — Проходите, Сергей Павлович.
     Хрущёв сидел за столом. Рядом — министры, военные, академики.
     — Ну, рассказывай, — Хрущёв кивнул.
     — Наша Р-7 не летает, Никита Сергеевич, — сказал Королёв прямо.
    
     Тишина.

     — Не летает, — задумчиво повторил Хрущёв. — А что она делает?
     — Капризничает. Но это не главное.
     — Ну надо же! Не главное значит! А что главное?
     Королёв сделал еще шаг вперёд. Положил на карту сжатую в кулак руку. Потом разжал.
     — Никита Сергеевич, давайте запустим "Семёрку" в космос.

     Тишина стала густой.

     — В космос? — Хрущёв медленно подался вперёд.

     — Да. Поставим на нашу «Семёрку» простейший шар, ну не более 100 кг, тихо, скромно запустим наш спутник. Наш спутник Земли. С радиопередатчиком. Американцы об этом ещё только мечтают, а мы сделаем, и объявим о нём, уже когда он будет вращаться вокруг Земли.
     Хрущёв встал и начал ходить по кабинету.
     — А если не полетит? — спросил кто-то из министров.
     Хрущёв бурно отреагировал на этот вопрос, встал лицом к лицу к Королёву.  Его лысина покрылась испариной.
     — Ну? Что скажешь?
     — Полетит, — негромко, но уверенно ответил Королёв.
     Хрущёв ещё долго смотрел Королёву в глаза, как бы стараясь в них что-то прочитать.
     — Делай, — сказал Хрущёв. — Но чтобы американцев умыли!
     — Умыли! Понял? — повысив голос до крика.
     — Понял.

     Королёв вышел из кабинета. Прислонился к стене. Сердце колотилось.



Глава 11. Байконур

4 октября 1957 года.

     Королёв стоял в бункере. Рядом — Мишин, Пилюгин, Кузнецов. Все, кого он собрал по шарашкам и лагерям.
     — Зажигание.
     — Предварительная.
     — Главная.
     — Подъём.

     Земля дрогнула. Ракета, окутанная пламенем, медленно оторвалась от стартового стола.
     — Пошла, — прошептал Королев.
    
     Она шла. Тяжело. Казалось, вот-вот упадёт.

     — Пошла-а-а! — закричал кто-то рядом.

     Королёв не кричал. Он смотрел.
     Ракета ушла в небо.

     В бункере стало тихо. Потом — крики. Объятия.

     Королёв стоял посреди этого бедлама. И улыбался.



Глава 12. Свет нашей жизни

      В тот вечер он сидел в своём домике на Байконуре. Перед ним лежал дневник. Старая тетрадь в клеёнчатой обложке, которую он возил с собой с Колымы.
      Он открыл её. Нашёл страницу, исписанную ещё в лагере.
      «Если выйду — построю ракету. Которая долетит до звёзд».
      Снизу, свежим почерком, добавил:
      «Сегодня я понял: он был прав, когда оставил меня жить. Он видел дальше всех. Это свет нашей жизни».

      Королёв закрыл тетрадь. Спрятал в сейф.



Глава 13. Усачёв. «Не трогать!»

1958 год. Подмосковье. Испытательный завод.

      Усачёв нашёлся через много лет.
      Королёв узнал об этом случайно. Кто-то из старых знакомых сказал: живёт под Москвой, работает на маленьком заводе, пьёт.
      Из директора авиационного — в зэки. Из зэков — в сторожа. Из сторожей — в никто.
      Королёв послал машину.
      Усачёв стоял у проходной, когда подъехал черный «ЗИМ». Он не знал, зачем его вызвали. Думал — опять проверка, опять бумаги. Вышел, щурясь на солнце.
      Королёв шел к нему через двор. В новом костюме, с портфелем, с орденом на лацкане. Усачёв смотрел и не верил. Тот самый доходяга в тряпье, которого он вытащил из палатки, — теперь шёл к нему, живой, здоровый, большой человек.
      — Узнаёшь? — спросил Королёв, остановившись напротив.
      Усачёв усмехнулся. Руки тряслись, лицо синюшное, глаза мутные.
      — Сергей... Павлович... — сказал он. — Слышал... Ты теперь... большой человек.
      — Заходи, — Королёв открыл дверь.
      — Куда?
      — Ко мне. Работать будешь.
      Усачёв замер.
      — Ты чего, Сергей? Я ж... я ж никто. Зэка. Алкаш. Я ж не умею...
      — Неее! Ты умеешь, — Королёв посмотрел ему в глаза. — Ты умеешь и будешь. Ты умеешь самое главное - быть  человеком.

      Он назначил Усачёва заместителем начальника цеха.

      Кадровики пришли с бумагами, лица — каменные.
      — Сергей Павлович, у него судимость. Он пьёт. Он...
      — Не трогать, — Королёв поднял руку. Голос его был тих, но в этой тишине было железо. — Запомните: пока я здесь — никто его пальцем не тронет.

      Кадровики ушли. Королёв остался один. Достал папиросу, закурил. Посмотрел в окно, где Усачёв, еще не веря, стоял у проходной.
      Усачёв работал. Срывал сроки, пил, падал. Но вставал. И работал. Цех, который он возглавил, выполнял план. Люди тянулись к нему — он был справедлив, жестковат, но без подлости.
      Королёв не вмешивался. Не проверял. Не контролировал. Доверял.
      — Сергей Павлович, он же срывает графики, — докладывали ему.
      — Догонит, — отвечал Королёв.
      — Он пьёт.
      — Я знаю.
      — Он...
      — Что он??? — Королёв поднимал глаза. — Он хозяйственник. Он работает! Я ему доверяю, а вы — мне тут про графики. Идите работайте.

      Усачёв не подвёл. Держался, сколько мог. А когда его хоронили — Королёв стоял у гроба. Без папиросы. Без портфеля. Просто стоял и смотрел на лицо человека, который когда-то, на Колыме, отстранил от власти лагерного старосту, чтобы спасти доходягу по фамилии Король.
      — Прости, Михаил, — сказал он. — Не уберег.
      Он сказал это так тихо, что никто не услышал. Но сказал.
      И до конца жизни, когда кто-то спрашивал, почему он так держится за своих, за старых, за бывших зэков и алкашей, Королёв отвечал коротко:
      — Потому что я знаю, кто чего стоит. И забывать этого не собираюсь.



Глава 14. Белка и Стрелка

1960 год. Байконур.

      Королёв вошёл в помещение, где в клетках сидели Белка и Стрелка. Две дворняги, подобранные на улице.
      — Девочки, — сказал он, присев на корточки. — Вы у меня самые умные. Летите туда, где никто еще не был. А я вас ждать буду.
      Собаки виляли хвостами.
      19 августа 1960 года. Пуск. Полтора суток полёта. Возвращение.
      Королёв сам открыл капсулу. Белка тявкнула. Стрелка лизнула его в щёку.
      — Молодцы. Ну а теперь — человек полетит.



Глава 15. Гагарин

12 апреля 1961 года. Байконур. Ночь перед стартом.

     Королёв не спал. На столе — фотография: он и Гагарин.
     В дверь постучали.
     — Да.
     Вошёл Гагарин. В тренировочном костюме. Бледный. Но спокойный.
     — Сергей Павлович, можно?
     — Садись.

     Гагарин сел напротив. Помолчал.
     — Боишься?
     — Нет. Немного. Не смерти. Боюсь не вернуться. Не долететь.
     — Долетишь. Ты — первый. Ты обязан долететь.
     — А если что?
     — Если что — я за тобой прилечу. — Королёв усмехнулся. — Шучу. Ты долетишь. Я в тебя верю.
     Гагарин улыбнулся.


Утро. Старт.

     Королёв в бункере. Голос Гагарина в динамиках.
     — Поехали!
     Земля дрогнула. Ракета пошла.
     — Поехали, Юра, — прошептал Королёв.

     108 минут.

     Когда Гагарин вернулся на Землю, Королёв не кричал. Он вышел из бункера, сел на ступеньки и заплакал.
     Подошёл Мишин, положил на плечо руку.
     — Сергей Павлович...
     — Молчи. Я сейчас.
     Он поднялся. Вытер лицо.
     — Работаем дальше. Следующий полет — через месяц.



Эпилог. Семёрка летит

     14 января 1966 года Королёва не стало.
Сердце, надорванное Колымой, шарашками, бессонными ночами, остановилось на операционном столе. Ему было пятьдесят девять лет.
    
     Но «Семёрка» осталась.

     Ракета-носитель «Союз» — прямая наследница той самой Р-7, которая не хотела летать, а потом вывела в космос спутник, собаку, человека. Та же схема — центральный блок и четыре боковых двигателя. Та же «пачка», как называл ее Королёв.

     Летит.

     И система, которую он создал, работает. Ракетно-космическая корпорация «Энергия», названная его именем. Заводы, КБ, полигоны. Люди, которые пришли после него.

     Система, построенная на таланте. На жесткости. На умении видеть будущее. На благодарности, которая была сильнее страха.

     Королёв не был святым. Был жёстким, порой жестоким. Мог раздавить подчинённого за ошибку. Мог не спать ночами, спасая чужую жизнь. Мог врать ради дела. Мог говорить правду в лицо тем, кто мог его уничтожить.
     Но главное — он умел делать то, что казалось невозможным.

     Усачёв, который пил, но работал. Глушко, который предал, а потом стал соратником. Костиков, который написал донос, а потом исчез из истории. Туполев, который дал шанс. Сталин, который помиловал. Хрущёв, который поверил. Гагарин, который сказал: «Поехали!».

     Все они — часть этой истории.