Надлом

Он не сразу понял, что что-то случилось. Сломать мизинец между делом, ткнув запястьем спинку стула — ну, с кем не бывает. И необязательно это перелом. Просто ушиб, ну, трещина на худой конец. Правда, рука болела — и день, и неделю, и другую, особенно когда он лез в карман достать портсигар в перерывах между занятиями. Время от времени он аккуратно ощупывал сустав на предмет возможного смещения кости, но вроде бы обошлось. А однажды за ужином сломалась не так давно вделанная в зуб коронка. Он грешил на ортопеда, что тот как-то неправильно ее поставил: то ли сама коронка съехала, то ли сломался штифт, на который она опиралась; так или иначе зуб люфтил, а десна воспалилась и болела. На прием к ортопеду удалось попасть только через три дня. Тот вместе с хирургом на два голоса доказывали бедняге, что сломалась не коронка, а корень.
— Разве корень ломается с хрустом? — мрачно возражал пациент.
— Конечно. С хрустом и ломается. Ваша фамилия? — поинтересовался хирург, на бейджике которого значилась нечто азербайджанское с окончанием на «оглы».
— Пфифын, Офеф Фефофофич, — промямлил герой. Говорить в кресле дантиста с открытым ртом довольно проблематично.
Оглы, трижды с разных сторон впрыснув в десну новокаин, выдернул зуб, приговаривая: «Молодцы», «Молодцы» (почему-то во множественном числе, очевидно, помимо Птицына имея в виду остатки его несчастного зуба), — а ортопед, осмотрев рану, наказал прийти через две недели.
«Потирает ручки, поди, — думал Птицын, — теперь сдерет с меня денег за… —  было отвратно употребить слово «протез», и он ограничился архаичным «костылем».
Жизнь, как известно, идет полосами. Очевидно, у Птицына началась полоса поломок. Каждое утро он, потрогав сустав, где мизинец соединялся с кистью, и пощупав языком десну, где прежде обретался коронованный зуб, с особым тщанием осматривал двадцатилетний автомобиль. Двадцать лет для авто — глубокая старость, как у лошади. Или собаки. Но лошади у него не было, собаки тоже. А авто пока бегало, но Птицын нутром чувствовал, что что-то происходит. Впрочем, нутро его сделалось нечувствительным, как будто тоже сломалось, как мизинец или зуб. Он перестал видеть сны. Вернее, сны по-прежнему одолевали его, но стоило ему открыть глаза, как он напрочь забывал, что ему только что снилось. Да и спал он теперь как-то неспокойно, просыпаясь часто и вдруг. Напяливал мохеровый халат с непослушными рукавами и, шаркая шлепанцами, брел на кухню. Курил, глядя на подтаявшие сугробы и полуночный мусульманский серп луны, норовивший исчезнуть из виду, или внимая предрассветной вороньей суете на голых липах. Даже когда по утрам без сна возлежал у себя на диване, слыша из спальни легкое посапывание жены и ощущая возбужденное желание пристроиться с ней рядом, дабы утолить половой голод, он оставался в бездействии, оправдывая его тем, что не хочет никого беспокоить, даже женщину, которая, наверное, была бы вовсе не прочь обеспокоиться по такому замечательному поводу.
— Птицын, Птицын, что с тобой? — однажды вырвалось у него, пока во время бритья глядел себя в зеркало. Он вроде бы даже удивился: надо же, это я сам с собой разговариваю, что ли? И не то что разговариваю, а почти пою. Но на ответную арию его не хватило. Птицын машинально съел свой утренний творог, стараясь жевать одной стороной рта, противоположной той, где когда-то высился мужественный клык, оделся и вышел вон. Бесстыдный кот, откормленный приношениями соседей, потрясывая рыжим хвостом, невозмутимо метил передний бампер. «Ну и зачем это?» — флегматично подумал Птицын, адресуясь не столько к коту, сколько к самому пространству. И вдруг поймал себя на том, что по большому счету кот ничего не значил, да и вороны тоже. И если бы спустило колесо или что-то стряслось с автомобилем, это тоже мало бы что изменило. «Главное, чтобы…» — но тут сломалась сама мысль. «Что, что главное-то?» — спросил он себя и не нашелся, что ответить. Главного не было. Всё стало каким-то неглавным — все эти коты и собаки, деревья и автомобили, завтраки и ужины, прерванные внезапными пробуждениями сны и луна за окном, неутоленное желание и сладко спящая жена, сломанный мизинец и суета на работе. Поначалу он даже порадовался: не нужно ни к чему относиться серьезно, а спустя мгновение остановился как вкопанный, осененный вопросом: «А жив ли я вообще?» Он постоял немного, провожая инертным взглядом вьетнамку в окружении двух по-зимнему одетых малышей. «Успела обзавестись наследниками, хотя и трех лет не прошло, как она купила квартиру в соседнем подъезде. Впрочем, какая разница», — подумалось ему. Он щелкнул сигнализацией и открыл дверку автомобиля.