Ниновка далёкая и близкая. Глава 67

Пока в хате Матрёны и Андрея занималась тихая заря новой жизни, в другом конце Ниновки, у Лукичёвых, всё шло своим чередом — шумно да бедно. И решила невестка Прасковья, что пришло её время идти в наймы к Дягелю — мужику справному, да нравом крутому: у такого и копейка лишняя не задержится. Прасковья собрала нехитрый узелок, поправила старый платок и вышла за порог.

На кухне у Дягеля пахло жареным луком и свежими щами. За главную там заправляла Грунька — баба тёртая, видавшая виды: её руки знали и горячую печь, и холодную воду.

— Ну, заходи, Паша, не топчись у порога, — пророкотала Грунька, не отрываясь от огромного чугуна. — У Дягеля харчи добрые, да работа лихая. Тут тебе не дома на печи бока греть. Гляди у меня: нож держи крепко, овощи чисти тонко, шоб Дягель не взъелся, будто добро переводим.

Прасковья робко кивнула, закатывая рукава.

— Поняла, Грунюшка. Я ж работы не боюсь, мне б только своим копейку принести. Лукичёвым ноне туго…

— Та всем туго, — отрезала Грунька, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Слыхала, небось? Андрей-то Прокопов к вдове Матрёне перебрался. Вчерась у колодца бабы чуть ведра не побросали. Матрёна в батистовой кофте вышла, ленты алые в косе… Маруська Хромая аж заикаться начала от злости. Мол, откуда у вдовы такая роскошь? А оно вишь как — Прокоп сундук покойной Серафимушки открыл.

Прасковья замерла с ножом в руке.

— Неужто сам отдал? — выдохнула она.

— Сам! — Грунька многозначительно подняла палец. — Наставил сына, шоб берёг её. Так шо ты, Паша, на Матрёну не равняйся, у каждого своя доля. Давай-ка лучше за работу, а то Дягель нагрянет — мало не покажется.

А меж тем Андрей уже гнал Матрёниных коз по пыльной ниновской дороге на выпас. Шёл уверенно, поглядывая на её хату. Ниновка за спиной гудела: кто радовался, кто судачил, а Маруська Хромая уже вовсю шепталась с соседками у плетня, придумывая, как бы подпортить это чужое счастье.

— Ишь, загон они расширяют, — шипела Маруська. — Посмотрим, как они запоют, когда осень придет да туманы коз косить начнут. Не к добру это — вдовий батист по селу носить...

А в это время на кухне у Дягеля стоял такой пар, что и руки своей не разглядишь. Грунька, раскрасневшаяся, в засаленном фартуке, металась от печи к столу, точно полководец в бою. Прасковья едва успевала за её тяжелым, уверенным шагом.

— Ты, Паша, на нож-то не дави, ещё раз повторяю — наставляла Грунька, ловко шинкуя капусту. — У Дягеля глаз наметанный: увидит, что очистки толстые — до вечера ворчать будет, что добро переводим. Тут тебе не дома, тут каждый вершок на счету. Поняла?

Прасковья согласно кивала, вытирая пот со лба. В голове всё крутились утренние пересуды у колодца.

— Грунюшка, а правда, что Прокоп-то сам батист Матрене вынес? — не удержалась она, понизив голос. — Неужто не жалко памяти Серафимушки?

Грунька замерла, опершись на стол могучими руками.

— Жалко, Паша, оно всегда жалко. Но Прокоп — мужик мудрый. Он понимает: память — она не в тряпках, а в том, чтоб род не заглох. Андрейка-то его — парень кремень, в отца пошел. А Матрена... ну что Матрена? Вдова, козы, хата... Но вишь, как расцвела! Алая лента в косе — это ж знак всей Ниновке: мол, не дождетесь, бабы, чтоб я в слезах кисла.

В этот момент дверь скрипнула, и в кухню заглянул сам Дягель — плотный, властный, с колючим взглядом.

— Ну что, наймичка, справляешься? — буркнул он, глядя на Прасковью. — Гляди, чтоб щи были такие, чтоб ложка стояла. У меня в Ниновке порядок такой: кто знатно работает, тот сытно ест.

Прасковья только ниже склонила голову, стараясь скрыть дрожь в руках. Горький был этот хлеб в наймах, ох горький.

А в это время на другом конце села Маруська Хромая затевала недоброе. Увидев, как Андрей выгоняет коз на дальний луг, она примостилась у плетня Матрениной хаты.

— Матрена! Эй, хозяйка! — позвала она елейным, приторным голосом. —
Ишь кофточку-то надела... Не боишься, что Серафимушка по ночам приходить будет, за свое добро спрашивать? Тяжела ноша-то, поди?

Матрена вышла на крыльцо, спокойная, величественная в своем новом счастье. Она поправила ворот из белого батиста и прямо посмотрела в глаза завистнице.

— Марусь, ты за своим добром следи. А Серафимушка мне во сне улыбнулась. Благословила она нас. Так что ступай с Богом, не пыли у ворот.

Завистница даже поперхнулась от такой смелости. Раньше-то Матрена смолчала бы, а теперь — видать, Андрей за спиной силу дал.

              Продолжение тут:http://proza.ru/2026/03/28/1413