Лиловый скрипач над улицей Хашмаль

Давид-Цви Рубинштейн, некогда владелец крохотной мастерской по золочению и ремонту скрипок на южной окраине Яффы, всегда тянулся к старине. На пятом десятке в его жизнь ворвалась непрошеная череда событий: сначала рухнул навес и проломил столярный верстак, затем заморский контейнер с лаком вспыхнул от непогашенной спички и в одно утро всё сгорело – инструменты, катушки нервюр, даже семейная мезуза потемнела настолько, что буквы имени «Шаддай» стали неразборчивы. Страховой агент прислал восемь строк на иврите и три на английском: «форс-мажор».
Дети. Высокого Элиягу призвали в корпус инженерных войск, и его грузовик подорвался на обочине; дочь Сара-Рахель меж тем вышла за певца в ночном баре Акаба и переехала в Париж, написав отцу дважды и негусто. Жена его, Тира, внезапно стала часто закашливаться; кашель перерос в диагноз «скоротечная чахотка». Лекарь-йеменит, бранивший Тору, когда считал, что его не слышат, развёл руками: «Силы на исходе».
Давид-Цви держался: нашёл подённую работу – расписывал буквами таблички для кладбищенских стен, но спина выдерживала четыре часа, не дольше. По вечерам он садился у распахнутого окна, где воздух пах гвоздикой, и спрашивал Небо древней формулой рабби Нахмана: «За что мне всё это – но не как ропот, а как вопрошание?».

Так пришёл декабрь. В одинокую, лишённую всяких излишеств квартиру на улице Хашмаль ввалился гомон: шёлфуль, расцвеченный рекламой карнавал афро-бразильских барабанщиков. Давид-Цви подумал, что соседи включили запись, но звук раздался у самой двери. Он открыл и увидел высокую фигуру в полинявшем фраке. Гость придерживал под мышкой футляр от скрипки, а в пальцах крутил шарф сизого цвета.
– Шалом, хэлло, салам! – протянул он сразу на трёх языках. – Я, если верить надзору сфер, Йоахим бен-Амаре.
– Бен-Амаре? – Давид-Цви автоматически произнёс знакомую фразу:
– Садитесь, уважаемый.
Гость опустился на табурет, не сняв цилиндра.
– Скажу без прелюдий. Меня командировали «оттуда», – он кивнул в сторону открытой форточки, хотя за ней виднелся лишь призрачный свет фонаря. – В вашем досье написано: «чрезмерное бремя, но искра пылает».
Слова прозвучали как пароль куратора в подпольной иешиве.
Давид-Цви вгляделся: африканские черты, грудь – как у марафонца, на лацкане иголка с микроскопической хрустальной каплей. Всё это одновременно выглядело торжественно и несуразно.
– Простите, – Рубинштейн положил руку на сердце, – но кого именно вы представляете?
– У пророка Иезекииля есть фраза «анашим бимидат иш». Люди в образе человека. Организация крупная, у неё много крыльев, – он легко улыбнулся. – Крылья, кстати, на время командировки сдаются в каптерку. Тут у меня лишь смычок.
Он приподнял крышку футляра; внутри лежал старый смычок без волоса, зато с крошечными серебряными колокольчиками на наконечнике.
– Чудеса в моём тарифе не предусмотрены, – предупредил гость, – мне позволено только – и он вычитал из воздуха невидимый список – «нести слово, наводить мосты, иногда штопать прорехи в судьбе». Шагаловское, знаете, когда козы летают, – это выше моего ранга.
Давид-Цви впервые рассмеялся за многие месяцы.

Ночью он не заснул. Предложение Йоаха (теперь он так мысленно именовал гостя) вызывало колебания между доверием и сомнением. С одной стороны – кипа чёрного человека, смычок-не-смычок, заявления о коллекции крыльев; с другой – хасидские сказители учили: «Всевышний посылает лекарство в облачениях, которые тебе кажутся странными». Вспомнился мидраш о пророке Аввакуме, принесённом львом через семь морей, и литография Шагала, где красная корова держит скрипку выше луны.
Утром он поплёлся к больнице. Тира спала, лицо её обмякло, словно утратило контуры; дыхание было хриплым. Лекарь-йеменит шепнул: «Сутки, двое – не больше».
Давид-Цви вышел на улицу и повернул к автобусной остановке, не зная, куда едет. Пальцы сами набрали на телефоне номер, оставленный Йоахимом карандашом на газетном клочке – 10 сефирот. Ответил механический девичий голос: «Вышли за границу Ацилута, перезвоните после полуночи».

Полночь разделила город, как Красное море. Автобусы уже не ходили. Давид-Цви нанял арабского извозчика и велел ехать к старому кварталу музыкантов – там, по преданию, в подвалах растили чудесные смоквы. Какие связи мог иметь ангел-без-крыльев со смоквами, он не знал.
Извозчик высадил его у арки, и тут же ударил барабан: из темноты вылетел джаз-оркестр, освещенный стробоскопами. Среди толпы Давид-Цви увидел своего гостя – тот стоял на барной стойке, щёгольски нажимая на смычок без волоса. При каждом движении колечки ударялись друг о друга, рождая странный аккорд, что-то между ламентацией и колыбельной.
Толпа, распалённая ритмом, ревела от восторга. Йоахим заметил Давида-Цви, улыбнулся и спрыгнул.
– Я знал, что вы придёте. Треугольник Герцог – Бешт – Блю нот привёл бы и фараона.
– Мне нужна не музыка, – прошептал Рубинштейн. – Мне нужна жена.
Грудь гостя чуть вздыбилась.
– Следуйте за мной. Но предупреждаю: перед «киссурот» – промежуточными вратами – есть условие.
– Какое?
– Вы должны назвать собственный изъян – то место в себе, куда не хотите смотреть.
Давид-Цви ощутил, как холодок проходит сквозь ступни. Он хотел соврать: «Гордыня, уныние», – но язык онемел.
– Страх, – наконец выговорил он. – Страх, что я любил работу больше, чем людей.
Йоахим кивнул:
– Принято. Теперь держитесь за мой пиджак.

Они шли по коридору, пока не дошли до металлической двери, где вместо ручки – кастаньеты. Йоахим щёлкнул ими трижды. Дверь приподнялась. За ней находилась смотровая площадка без перил. Небо снизу было вывороченным витражом, но ни одной черты, запрещённой мастером, здесь не было. Лишь матовая лазурь.
– Сыграем? – спросил ангел. – Мне дано право одной фразы.
Он приложил смычок к воздуху; колечки зазвенели. Звук обернулся знакомым мотивом «Эхад ми йодея» («Кто знает Единого»). Давид-Цви вдруг увидел галерею картин: козёл c красными крыльями, рыба-раввин, алебастровая луна, ухмыляющаяся контрабасистка.
В центре, окутанная узорами микрографий, стояла Тира. Она улыбалась, дыхание ровное, кожа светилась, как будто не было ни боли, ни кислородных баллонов.
Йоахим опустил смычок; образ начал меркнуть.
– Это – возможность, – сказал он. – Чтобы ее воплотить, ты должен возвратить миру хотя бы одну струну, которую отнял пожар.
– У меня ничего нет! – вскрикнул Давид-Цви. – Одни обугленные гвозди.
– Есть рука, умеющая писать буквы. Нарисуй «эхье ашер эхье» на первой попавшейся доске, и доска станет новой скрипкой. Отнеси тому, кто потерял музыку. Когда человека касается звук, мир получает дополнительный импульс, и лишняя мера жизни стекает к больному. Сколько струн спасёшь – столько вдохов получит Тира.
– А если я провалю?
– Тогда будем танцевать на другом этаже бытия. – Улыбка ангела была кроткой.

Утром Давид-Цви открыл заброшенный склад возле рынка, нашёл рассохшуюся еловую доску и вывел гусиным пером огненно-алые буквы Шем-гавоа. Под пером доска смягчилась, выгнулась, задрожала. Он выстругал корпус, натянул струны из старой кишки и понёс инструмент слепому мальчику-арабу, игравшему прежде на сломанном уде. Услышав первый аккорд, мальчик заплакал и, не разобрав языка, поцеловал руку мастера.
К вечеру Давид-Цви обошёл ещё троих – вдову-берберку, которая пела псалмы в лавке специй, украинского хипстера-клейзмера с татуировкой «Лашон Кодеш» и поджарого морпеха, уволенного за невменяемость. Каждому он дарил новую скрипку, не зная, откуда берётся материал; буквы словно сами искали носителя.
Сделав пять подарков, он почувствовал, как будто лёгкий аромат мирры опустился на город.

К полуночи Давид-Цви вернулся домой. В окне горел свет. В комнате Тира сидела в пижаме, пила чай с тимьяном и спорила по телефону с дочерью о какой-то выставке на Монпарнасе. Лекарь-йеменит дремал в кресле, уронив на колени стетоскоп.
Тира подняла глаза, удивилась слезам мужа.
– Что с тобой?
Он покачал головой, сел рядом, прислушиваясь к её мерному дыханию – оно звучало точь-в-точь как арпеджио на новой скрипке.
Через форточку ворвался аккорд трубы. На мгновение Давид-Цви разглядел далёкую фигуру в цилиндре, плывущую над крышами. Смычок вспыхнул и растворился в оранжевом зареве рассвета.

Утром сосед-резчик обнаружил на перилах птичье перо удивительного лилового цвета. Давид-Цви забрал его, вплёл в букву «шин» и вставил в мезузу. После этого никого не удивляло, что в помещении с горящими лампадами порою пахло зелёными яблоками и слышался отдалённый смех.
Однажды вечером он рассказал эту историю молодому раву из Люблина. Тот спросил:
– И кто же был ваш посланник?
– Это была музыка, – ответил Давид-Цви. – Иногда она приходит в цилиндре, иногда хромой и босой. Её родословная восходит выше имен.
Рав лишь медленно кивнул, будто проверяя в уме древний акростих, и больше вопросов не задавал.