Отражение

Отражение.

Звонок раздался, когда Лена переворачивала оладьи. Я запомнил этот момент, потому что она стояла у плиты в своём вылинявшем фартуке с подсолнухами, а на сковороде шипело масло, и кухня пахла ванилью и тестом. Обычное субботнее утро, двадцать третье июня, без семи минут девять. Телефон лежал на столе экраном вниз, вибрируя.

— Сомов, — привычно ответил я, не отводя взгляда от Лениной спины.

Голос Прохорчука, моего непосредственного начальника, звучал не так, как обычно. Полковник, даже поднимая людей среди ночи, всегда говорил ровно, будто диктовал телеграмму. Сейчас же в его интонации проскальзывало нечто, чего я за двадцать два года службы не слышал ни разу.

— Андрей Степанович, нужно срочно. Через полтора часа вертолёт с аэродрома. Группу я уже собираю.

— Что случилось?

Он замолчал. Не выдержал паузу, а именно замолчал, словно подбирал слова и не находил подходящих.

— Яхта. В акватории Сочи, милях в девяти от берега. Принадлежит Кириллу Антоновичу Вагнеру, сыну того самого Вагнера.

Того самого Вагнера я знал. Точнее, знал о нём, как знает любой оперативник краснодарского управления. Девелопер, совладелец нескольких портовых терминалов, человек из того слоя, где телефонный звонок стоит дороже, чем вся моя квартира на Красноармейской.

— Пропали люди?

— Люди… — снова запнулся Прохорчук. — Слушай, Андрей Степанович, я и сам толком не пойму. Спасатели там побывали. Рыбаки вызвали, так как яхта дрейфовала. Так вот, спасатели по рации такое несут… Я с командиром катера лично разговаривал. Мужик с двадцатилетним стажем, а бормочет, как школьник, который привидение увидел. Говорит, там всё неправильно. Именно так и сказал. Всё неправильно. И ещё говорит, люди на борту.

— Так пропали или на борту?

— Вот в том и дело. Собирайся. Подробности на месте.

— Игорь Семёнович, хоть что-то конкретное? Мне людей поднимать, ресурсы задействовать. Если террористическая угроза, одна схема. Если криминал, другая. Я вслепую лететь не хочу.

— Не террористическая. Скорее всего, не криминал. Я не знаю, что это, Андрей Степанович. Командир спасательного катера, Фёдоров, ты его, может, помнишь по новороссийскому делу, он мне по телефону минут пять объяснял и так ничего толком не объяснил. Говорил про надписи. Что надписи на яхте какие-то не такие. Потом замолкал, начинал заново. Я его спросил прямо: есть опасность? Он ответил: нет, опасности нет. Но голос у него при этом дрожал.

— Понял.

— Не понял. Но поймёшь, когда увидишь. Вертолёт в десять двадцать, аэродром «Южный». Группа твоя, состав на твоё усмотрение, но Савченко бери обязательно, если там электроника, он пригодится.

— Принял.

Я положил телефон. Лена обернулась, и по её лицу я понял, что она уловила суть. Но на этот раз она не кивнула молча, как делала обычно.

— Опять? — произнесла она, и в голосе зазвенела знакомая нотка, которая за двадцать шесть лет брака ничуть не притупилась. — Суббота, Андрей. Суббота. Мы договаривались, что ты возьмёшь отпуск в июле. В июле, ты помнишь?

— Помню. Конечно, помню, Лена.

Она поставила тарелку с готовыми оладьями на стол чуть резче, чем следовало, и фаянс стукнул о клеёнку. Я заметил, что оладьи получились идеальные, золотистые, с чуть хрустящими краями, именно такие, какие она научилась делать ещё в первый год нашей совместной жизни, когда мы жили в однокомнатной квартире на Ставропольской и считали каждую копейку.

— Я бронировала Абхазию. Я уже даже задаток перевела. Двадцать тысяч, между прочим.

— Лена… — Не «Ленкай» мне. Три года без отпуска, Андрей. Три. Я считала. Последний раз мы ездили в Анапу в двадцать первом, и ты тогда через четыре дня уехал, потому что кто-то опять кому-то позвонил. Я одна на пляже как дура сидела.

Она стояла со сковородой в руке, и оладьи на тарелке остывали, покрываясь матовой плёнкой. Я посмотрел на неё, на морщинки вокруг глаз, на поджатые губы, на начинающие седеть волосы, которые она перестала закрашивать. Женщина, которая двадцать шесть лет ждёт мужа, отлично знающая, что ждать придётся снова.

— Это серьёзное, — попытался я тихо оправдаться.

— У тебя всегда серьёзное.

— Лена, там люди.

Она с грохотом поставила сковороду на плиту. Повернулась к окну. Помолчала. За окном нашей квартиры на третьем этаже шумел проспект, проезжали машины, где-то во дворе лаяла собака, громко с кем-то разговаривал сосед под нами.

— Иди, — сказала наконец, не поворачиваясь. — Только оладьи я выкидываю.

Я видел, как напряглась её спина, как пальцы правой руки сжали край фартука и скомкали ткань с подсолнухами. Она стояла так, что свет из окна падал на её профиль, и я вдруг с болезненной отчётливостью осознал, что она постарела. Не вообще, а именно за последние три года, пока я пропадал на работе. Морщинки у глаз стали глубже, уголки губ опустились, и во всей её фигуре поселилась та усталость, которая не проходит после сна.

— Не выкидывай. Съешь сама.

— Я не хочу сама. Я хотела с тобой позавтракать. В субботу. Как нормальные люди.

Я подошёл, коснулся её плеча. Она не отстранилась, но и не повернулась.

— Отпуск будет. В июле.

— Ага.

Она не поверила. Я, честно говоря, тоже.

В спальне я стянул домашние штаны и майку, натянул джинсы и серую льняную рубашку, которую Лена купила мне в прошлом месяце. Форму я не носил уже лет десять, так как в нашей работе она только мешает. Проверил удостоверение, сунул в нагрудный карман рубашки, подхватил рабочий рюкзак, всегда собранный, всегда у входной двери.

Оладьи я так и не попробовал.

Уже на пороге, завязывая шнурки, я услышал, как Лена включила воду на кухне. Она всегда так делала, когда не хотела, чтобы я слышал, что она плачет. За двадцать шесть лет я выучил этот приём наизусть. Звук воды бьёт в раковину, перекрывая всхлипывания. Я мог бы вернуться. Мог бы обнять её, сказать что-нибудь. Но вместо этого я тихо закрыл дверь и пошёл к лифту, потому что люди, которые ждали на яхте, живые или мёртвые, не могли подождать, пока я стану хорошим мужем.

В лифте я посмотрел на своё отражение в зеркальной панели. Помятое лицо, красноватые глаза, трёхдневная щетина, которую я не успел сбрить. Хорош следователь. Лена права, конечно. Три года без отпуска превращают человека в механизм, который работает на износ и однажды просто остановится. Но механизм не умеет отказываться, в этом его проклятие и его единственное достоинство.

Через сорок минут я уже стоял на лётном поле, щурясь от солнца, которое в Краснодаре в конце июня бьёт наотмашь даже в девять утра. Рубашка мгновенно прилипла к спине. Вертолёт, серый Ми-8 с эмблемой ведомства, ещё раскручивал лопасти. Возле него топтались мои люди.

Лёша Карпенко, капитан, тридцать четыре года, невысокий, поджарый. Самый толковый из молодых, кого я встречал за последние годы. Рядом Олег Савченко, техник-криминалист, крупный, медлительный, из тех, кто мог три часа копаться в телефоне подозреваемого. И Женя Полякова, следователь, единственная женщина в моей группе, тонкая, с короткой стрижкой и широко расставленными глазами, которые придавали ей выражение постоянной настороженности.

— Что-нибудь прояснилось? — спросил Карпенко, когда мы забрались в кабину и устроились на откидных сиденьях вдоль бортов.

— Нет. Знаю столько же, сколько и вы. Яхта, акватория Сочи, люди на борту. Или не на борту. Спасатели не могут внятно объяснить.

— В каком смысле «не могут»? — нахмурился Карпенко.

— В прямом. Прохорчук говорил с командиром спасательного катера. Опытный человек. Двадцать лет на воде. И этот человек, по его словам, не смог связно описать то, что увидел. Говорил что-то про надписи. Что там всё неправильно.

— Надписи? — переспросил Савченко, не поднимая головы от планшета, в котором проверял заряд аккумуляторов на портативном оборудовании.

— Да. Это всё, что мне известно. Разберёмся на месте.

— Террористическая угроза? — пристёгивала ремень Полякова, и голос её перекрывал нарастающий гул.

— Прохорчук считает, что нет.

— Тогда почему мы, а не полиция?

Я посмотрел на неё.

— Потому что владелец яхты носит фамилию Вагнер. И потому что на борту, предположительно, его сын. А ещё, если я правильно понял Прохорчука, сын Алексея Штерна.

Карпенко присвистнул. Савченко поднял голову от планшета. Штерн, алюминиевый магнат, человек, чьё имя само по себе открывало двери, за которыми сидели люди, принимающие решения государственного масштаба.

— Понятно, — проговорила Полякова. — Отцы дёрнули ниточки.

— Именно. Вагнер-старший уже звонил куда следует, Штерн тоже. Прохорчуку спустили сверху, и он спустил нам. Так что работаем быстро и аккуратно. Что бы мы там ни нашли.

— А что мы можем там найти? — спросил Карпенко.

— Не знаю, Лёша. Но командир спасателей, бывалый мужик, от увиденного чуть не потерял дар речи. Меня это, если честно, беспокоит больше, чем фамилии фигурантов.

Полякова, уже пристёгнутая, достала из сумки блокнот и принялась что-то записывать мелким, аккуратным почерком. Я знал эту её привычку. Она фиксировала всё, начиная с первых минут, даже когда фиксировать было, по сути, нечего. Карпенко, напротив, откинулся на сиденье и закрыл глаза, экономя силы перед работой. Опытный приём, который я сам освоил лет в тридцать пять и с тех пор практиковал при любой возможности. Савченко методично проверял содержимое своего кофра, перекладывая приборы, и губы его беззвучно шевелились, как будто он составлял мысленную опись.

— Вот что я вам скажу, — проговорил я негромко, и все трое повернулись ко мне. — Когда прибудем на место, никаких предположений вслух. Никаких эмоций при посторонних. Мы работаем, фиксируем, документируем. Выводы делаем потом, в закрытом режиме. Ясно?

Три кивка. Мои люди. Надёжные, обученные, проверенные. Но ни один из них, как и я сам, не представлял, что нас ждёт.

Вертолёт оторвался от полосы, и разговаривать стало трудно. Лететь до Сочи из Краснодара недолго, минут сорок. Я весь полёт смотрел в иллюминатор на предгорья, на рыжие от глины распадки, на зелень, которая становилась всё гуще по мере приближения к побережью. Кое-где среди деревьев блестели крыши дачных посёлков, извивались просёлочные дороги, и всё это выглядело мирно, обыденно, по-летнему. А я думал о том, что сказал Прохорчук. «Всё не так». Слова, которые ничего не значили и одновременно значили слишком много.

За воротами аэродрома нас подхватил УАЗик и через пять минут высадил у причала Имеретинки, где уже ждал катер. Командир, молодой лейтенант, широкоплечий, со светлыми от солнца волосами, козырнул и протянул мне планшет с координатами.

— Товарищ подполковник, яхта на якоре, мы её зафиксировали, периметр оцеплен. Никого не подпускаем.

— Кто обнаружил?

— Рыбаки. Сейнер «Анапа», около шести утра. Шли с ночного лова, заметили судно без ходовых огней, без хода. Яхта дрейфовала. Капитан подошёл, дал гудок. Покричали в мегафон. Никто не ответил. Капитан послал двух матросов на борт.

— И?

— Матросы поднялись, пробыли минуты три и вернулись. Один, со слов капитана, ничего не говорил, просто сел на палубу и сидел. Второй потребовал немедленно вызвать береговую охрану. Капитан вызвал. Наши ребята прибыли к семи тридцати.

— Ваши ребята осматривали яхту?

— Да, товарищ подполковник. Трое поднимались на борт.

— И что они там увидели?

Лейтенант отвёл глаза. Посмотрел на море, потом на свои руки, потом снова на меня.

— Они мне докладывали, но… Понимаете, я привык к чётким докладам. А тут, старшина Кравцов, восемнадцать лет в береговой, начинает говорить и останавливается. Начинает снова и опять останавливается. Потом говорит: «Товарищ лейтенант, я не могу это описать по форме. Там всё не так».

— Не так?

— Именно так. Лучше сами посмотрите, товарищ подполковник. Я не хочу пересказывать то, чего сам до конца не понял.

— А пассажиры?

— Они там.

— Живые?

— Нет.

Я кивнул. Мы погрузились на катер.

Наша группа вышла из порта Сочи в десять сорок две. Море в тот день стояло гладкое, почти без волны, лишь только лёгкая зыбь, от которой катер мерно покачивало. Небо над головой раскалилось добела. Я стоял на носу, держась за леер, и чувствовал, как солёный воздух облепляет лицо. В другое время я наслаждался бы этим, но сейчас же в животе ворочалось глухое предчувствие, какое бывает перед тем, как открываешь дверь, за которой лежит то, чего видеть не хотелось бы никогда.

Яхту я увидел минут через двадцать. Она появилась из дымки, как мираж, и первое, что я подумал, так это что она непристойно красива. Белый корпус, хищные, чуть скошенные обводы, три палубы, тонированные стёкла, в которых дробилось солнце. Метров тридцать пять, может, сорок. На корме название, выведенное хромированными буквами… И тут я нахмурился, потому что прочитать его не смог.

— Карпенко, — позвал я. — У тебя зрение получше. Что там написано на корме?

Лёша поднёс к глазам бинокль и молчал секунд пять.

— «АНИГЕР», — произнёс он с расстановкой. — А-Н-И-Г-Е-Р.

— Что за слово такое? — спросила Полякова.

— Хренотень какая-то, — ответил я. — Если только… Я замолчал. Мысль мелькнула и ушла, оставив привкус чего-то тревожного, но оформиться в слова она пока отказывалась.

Мы подошли с кормы. Два катера Береговой охраны покачивались поблизости, образуя что-то вроде оцепления. Один из них подогнал трап, и мы поднялись на борт.

Первое, что я почувствовал, это запах. Не гнили, не разложения, а чего-то неуловимо неправильного, будто воздух здесь имел другую плотность, другой состав. Не химический запах, нет. Скорее, ощущение, что дышишь чем-то, что не совсем является воздухом. Впрочем, это чувство быстро ушло.

— Ого, — выдохнул Савченко за моей спиной.

Я проследил за его взглядом и понял. Палуба. Тиковые доски под ногами были уложены правильно, аккуратно, со всем мастерством итальянских корабелов. Но рисунок шёл в другую сторону. Не так, как укладывают палубные доски на любой верфи мира. Они были… неправильными. Как будто кто-то взял фотографию палубы и отразил её по горизонтали.

— Лёша, — проговорил я тихо, — бери Полякову, осмотрите правый борт. Мы с Савченко пойдём по левому.

— Есть.

Карпенко ушёл, и я двинулся вдоль борта к носовой части. Джакузи на верхней палубе, овальное, выложенное мозаикой, располагалось слева. По документам, которые лейтенант показал мне на планшете, на чертежах яхты, утверждённых верфью, оно находилось справа. Я проверил дважды.

Спутниковая антенна на мачте смотрела совсем не туда. Лебёдка шлюпки стояла с противоположной стороны. Шильдик производителя на рулевой консоли, Azimut, читался задом наперёд, tumizA, и буквы вдобавок выглядели вывернутыми, будто отпечатались через стекло.

— Андрей Степанович, — присел на корточки у переборки Савченко и ковырял ногтем надпись на табличке. — Тут…«дохВ» написано. Вход, если наоборот.

Я посмотрел. Латунная табличка, привинченная четырьмя болтами, гласила: «ДОХВ». Все буквы перевёрнуты. Не задом наперёд, а именно зеркально, как отражение в зеркале. Буква «В» стала чем-то нечитаемым, «Х» осталась прежней, потому что она симметрична.

— Зеркало, — пробормотал я.

Савченко посмотрел на меня снизу вверх.

— Что?

— Всё здесь зеркальное. Вся яхта, Олег. Как отражение.

Мы спустились вниз, в салон главной палубы, и вот тогда я понял, что имел в виду командир спасателей, когда бормотал по рации что-то невразумительное.

Салон поражал воображение. Белая кожа диванов, мрамор столешниц с прожилками цвета мёда, панели из ореха, встроенная акустика, экран домашнего кинотеатра во всю стену. Всё стоило денег, которые я за всю жизнь не заработаю. И всё стояло не на своих местах. Штурвал, выведенный на дисплей навигационной системы, показывал курс в зеркальном отражении. Компас, вмонтированный в панель, шёл против часовой стрелки. Стрелочные часы на переборке, Patek Philippe, тикали, но цифры на циферблате располагались в обратном порядке (три слева, девять справа). Цифры были написаны зеркально, а стрелки двигались влево. А время, я сверил со своими часами, отставало на одиннадцать минут.

— У кого-нибудь есть объяснение? — спросил я у пустоты салона.

Тишина ответила мне гулом кондиционера, который работал исправно, и тихим потрескиванием чего-то внутри переборок.

Я включил навигационный компьютер. Экран засветился. Меню, иконки, текст. Всё по-русски. И всё зеркально. Каждая буква отражена, каждое слово читается справа налево. Я попытался набрать команду на клавиатуре, и пальцы мои остановились, потому что буквы на клавишах тоже оказались изменены.

Телефон завибрировал. Прохорчук.

— Докладывай.

— Яхта на месте. Предварительный осмотр начат. Есть… аномалии.

— Какого рода?

Я стоял посреди салона, окружённый роскошью, вывернутой наизнанку, и не знал, как описать увиденное языком служебного рапорта.

— Всё на яхте зеркально отражено. Текст, расположение предметов, приборы. Всё, до последнего шильдика. И часы отстают на одиннадцать минут, включая электронные.

Прохорчук молчал так долго, что я проверил, не прервалась ли связь.

— Андрей Степанович, ты серьёзно?

— Абсолютно.

— А люди?

— Я ещё не добрался до кают. Продолжаю осмотр. Доложу.

— Жду. И учти, Вагнер-старший уже звонил в Москву. Штерн тоже. Мне из администрации спустили задачу, которую я не могу проигнорировать, даже если захочу. Результаты нужны вчера.

— Понял.

Я сунул телефон в карман и пошёл к кормовой палубе. Там, по данным спасателей, и обнаружили… Их нашла Полякова. Я услышал, как она окликнула меня, и голос её, обычно ровный, дрогнул на последнем слоге.

— Андрей Степанович. Сюда.

Я вышел на кормовую палубу, залитую солнцем, и увидел.

Пятеро. Три девушки и двое парней. Они лежали на тиковых досках, раскинув руки и ноги, в тех позах, в каких их застала смерть, и при виде этих молодых тел, неподвижных, залитых безразличным солнцем, я ощутил тупой удар где-то под рёбрами, физическое ощущение горечи, потому что за тридцать лет службы я так и не научился спокойно смотреть на мёртвую молодость. Старики, матёрые бандиты, люди, прожившие жизнь, это одно. Но когда смерть забирает двадцатилетних, с гладкой кожей, с невысохшим загаром, с остатками смеха на застывших губах, внутри что-то протестует, что-то отказывается принимать увиденное как факт.

Они лежали на тиковых досках, раскинув руки и ноги, в тех позах, в каких их застала смерть. Две девушки у борта. Одна возле шезлонга, а парни ближе к столу, заставленному бутылками. Шампанское Dom P;rignon, виски Macallan, какой-то джин в матовой бутылке. Бокалы, тарелки с остатками фруктов, нарезанного сыра, оливок. Пепельница с окурками, припудренными пеплом.

Девушки были в купальниках. Точнее, в нижних частях бикини, без верхних. Загорелые, худые, с длинными волосами, разметавшимися по палубе. Я отметил машинально, профессиональным, отстранённым взглядом, что все три удивительно похожи друг на друга. Одинаковые пропорции, одинаковые надутые губы, одинаковые высокие скулы. Силиконовые куклы, сделанные по одному лекалу в одной клинике.

«Эскортницы, — подумал я. — Подруги на вечер, прилагающиеся к яхте, как фурнитура».

Парни, один в белых шортах, другой в плавках и расстёгнутой льняной рубашке, выглядели так, как выглядят молодые мужчины, у которых никогда не возникало проблемы, решаемой деньгами. Дорогие часы на запястьях, браслеты, золотые цепочки.

Но лица. Лица всех пятерых остановили меня на полушаге.

Каждое лицо застыло в гримасе, которую я могу описать только одним словом: боль. Не испуг, не удивление. Боль. Невыносимая, рвущая, выкручивающая. Рты разинуты, глаза зажмурены так, что кожа вокруг глазниц пошла складками. Пальцы скрючены. Одна из девушек вцепилась себе в волосы, и прядь осталась зажатой в кулаке.

Я наклонился ближе, и моя тень упала на лицо ближайшего парня. Вагнер-младший, двадцать три года, если верить документам. Кудрявые волосы, острый подбородок, серёжка в левом ухе. Красивый мальчик, которому папины деньги купили яхту, девочек, бутылку виски за сто тысяч и смерть, в которой не было ни капли смысла. Пальцы его правой руки были прижаты к виску, словно он пытался удержать голову, которая раскалывалась от невообразимой боли. Ногти впились в кожу, оставив полукруглые вмятины.

Я выпрямился и отвернулся на секунду, сделав вид, что осматриваю борт. На самом деле мне просто нужно было вдохнуть морского воздуха, чистого, солёного, не отравленного запахом смерти.

Полякова стояла в двух шагах от ближайшего тела и не двигалась. Пальцы её правой руки мелко подрагивали.

— Женя, — позвал я тихо. — Ты в порядке?

— Да, — кивнула она. — Просто… я такого не видела. Никогда. Что с ними случилось, Андрей Степанович?

Я не ответил, потому что не знал.

Карпенко появился за моей спиной, глянул через моё плечо, и я услышал, как он коротко выдохнул сквозь зубы.

— Вызывай судмедэкспертов, — приказал я. — И криминалистов. Полный набор. Тела не трогать до приезда.

Карпенко кивнул и потянулся к рации. Прежде чем отойти, он задержался взглядом на телах и тихо произнёс, почти про себя:

— Им же лет по двадцать, Андрей Степанович.

— Я вижу, Лёша. Работаем.

Он ушёл. Полякова присела на корточки у дальнего шезлонга, достала фотоаппарат и начала методично снимать. Руки у неё уже не дрожали. Она была профессионалом, а профессионал умеет убирать эмоции в ящик и запирать на ключ. Потом, вечером, дома, ящик откроется сам, и всё накопленное выплеснется наружу. Я знал это по себе. Первые годы службы я не мог есть после осмотра мест происшествий. Потом научился. Но «научился» не значит «привык». Это значит лишь то, что ты нашёл способ откладывать боль на потом.

Я отвернулся от мёртвых лиц и стал работать.

Следующие три часа мы провели на яхте, документируя каждую деталь. Савченко фотографировал, снимал видео, составлял опись. Я осматривал каюты, одну за другой.

Главная каюта, владельческая, занимала всю ширину корпуса. Кровать размером с мою гостиную, постельное бельё из чего-то, что на ощупь казалось шёлком, но плотнее и мягче. Ванная комната с мраморным полом и позолоченными кранами. И зеркала. Зеркала повсюду. В ванной, в гардеробной, на стенах каюты. Большие, в рост, в резных рамах.

Я встал перед одним из них и посмотрел на своё отражение. Обычное лицо. Пятьдесят лет, глубокие морщины, седеющие виски, воспалённые от недосыпа глаза. Отражение повторяло каждое моё движение с безупречной точностью. Обычное зеркало. Но в контексте всего, что я видел на этой яхте, оно вызывало ощущение, от которого хотелось отступить на шаг.

В гостевых каютах, а их оказалось четыре, обнаружились вещи пассажиров. Брендовые сумки, платья, обувь на невозможно высоких каблуках, косметика, которая стоила, вероятно, как мой месячный оклад. В одной из кают, мужской, на столике стоял открытый ноутбук. Экран погас, но когда Савченко нажал клавишу, он ожил. Рабочий стол, иконки программ. И весь текст, каждое слово, каждая подпись, читался зеркально.

— Олег, проверь бортовую систему видеонаблюдения, — сказал я. — Камеры есть по всему судну, наверняка записи хранятся на сервере.

— Уже нашёл сервер. Стойка в техническом отсеке. Жёсткие диски на месте.

— Можешь воспроизвести?

Он помолчал, разглядывая интерфейс.

— Текст зеркальный, но структура файловой системы стандартная. Попробую.

Пока Савченко возился с сервером, я вышел на палубу и осмотрел шлюпку. На месте. Чехол застёгнут, тросы закреплены. Спасательные жилеты в рундуке, все до одного. Я пересчитал. Двенадцать штук. Ни одного недостающего.

На столе, среди бутылок и тарелок, лежали телефоны. Три на столешнице, один на шезлонге, один на полу, экраном вниз, со звёздочкой трещины в углу, словно его уронили и не стали поднимать. Я присел, не касаясь аппарата, и рассмотрел экран через трещину. Он не погас, а работал в энергосберегающем режиме. Протянул руку и чуть коснулся пальцем в перчатке. Экран вспыхнул. Telegram. Открытый чат. Сообщение, набранное, но не отправленное. Текст зеркальный, как и всё на этой яхте, но я уже научился читать его, мысленно переворачивая буквы.

«Мы на яхте Кирилла, вообще жесть какая красот…»

На этом текст обрывался. Девушка, вероятно одна из тех, что лежали сейчас на палубе с разинутыми в крике ртами, набирала сообщение кому-то, желая похвастаться. Не дописала.

Время на телефоне отставало. Я сверил со своими часами. Одиннадцать минут. Как и часы на переборке, как и электронные часы навигационной системы, как и наручные часы на запястьях мёртвых парней.

Я сфотографировал экран, надел на телефон пакет для вещественных доказательств и предвинулся к остальным аппаратам. Все разблокированы, все с зеркальным текстом, все отстают на одиннадцать минут.

На втором телефоне, в чехле из розовой кожи со стразами, был открыт Instagram. Последняя story, выложенная в 22:14, содержала видео. Девушка снимала себя на фоне заката. Губы надуты, волосы разлетаются от ветра, а на заднем плане виднелась палуба, и Вагнер-младший махал рукой в камеру, улыбаясь той беспечной белозубой улыбкой, которая бывает только у людей, никогда не встречавших настоящего горя. Семнадцать просмотров. Три сердечка. Один комментарий: «ааа завидую, возьми меня с собой». Маленький цифровой след маленькой цифровой жизни, оборвавшейся через восемнадцать минут после публикации.

— Андрей Степанович, — раздался голос Савченко из люка. — Есть запись. Идите сюда.

Я спустился в технический отсек, узкое помещение с серверной стойкой, кондиционером и пучками кабелей. Савченко вывел изображение на монитор. Картинка тоже оказалась зеркальной, как будто запись велась через зеркало, и это затрудняло восприятие, мозг спотыкался на каждой детали.

— Я перемотал к двадцати двум часам, — сказал Олег. — Камера кормовой палубы.

Он нажал воспроизведение.

На экране появилась кормовая палуба, та самая, где сейчас лежали тела. Только залитая не дневным, а вечерним светом, мягким, медовым, с длинными тенями от мебели. Пятеро молодых людей. Живые.

Парень в белых шортах, Кирилл Вагнер, разливал шампанское, и пена лилась через край бокалов на стол. Он смеялся, запрокинув голову, и что-то говорил, но звук шёл с помехами, искажённый, как через плохой динамик.

— Звук в противофазе, — пояснил Савченко. — Я пытаюсь исправить программно, но пока не получается. Впрочем, пропущу через нейронку…

Второй парень, Штерн-младший, сидел на борту, болтая ногой, и курил сигару. Дым лениво поднимался в неподвижный вечерний воздух. Девушки расположились вокруг. Одна в шезлонге, две на диванчике у борта. Все три уже без верхних частей купальников, загорелые, лоснящиеся от масла для загара. Одна из них подняла бокал и сказала что-то, от чего все засмеялись. Другая встала, покачиваясь на каблуках, и начала танцевать под музыку, которую я не мог расслышать. Третья снимала всё это на телефон, тот самый, что валялся потом на полу с разбитым экраном. Обычный вечер. Молодёжь на яхте. Деньги, алкоголь, веселье. Ничего необычного. Тайм-код показывал 22:27.

— Перемотай к половине одиннадцатого, — попросил я.

Савченко прокрутил запись. 22:29. Девушка перестала танцевать и плюхнулась на диван. Штерн-младший тушил сигару в пепельнице. Вагнер наливал себе виски.

22:31. Вагнер, с бокалом в руке, повернулся к борту. Замер. Бокал остановился на полпути ко рту. Он произнёс что-то, и на этот раз я разобрал, несмотря на искажения, одно слово. Оно прозвучало как «искажение» или «отражение», точно определить не удавалось.

Штерн-младший подошёл к нему. Посмотрел туда же, за борт, в сторону моря. Его плечи напряглись, и он отступил на полшага.

22:32. Все пятеро стояли у борта, глядя в одну точку. Девушка, та, что снимала на телефон, опустила руку, и аппарат выпал из её пальцев. Он ударился о палубу, но она даже не посмотрела вниз. Все пятеро смотрели на что-то за бортом, и на их лицах, освещённых светом яхты, проступало выражение, которое я не мог прочитать. Не страх, не удивление. Что-то другое. Узнавание.

22:32:47. Запись оборвалась. Экран погас. Не чернота, не помехи. Просто исчез сигнал, как будто камера перестала существовать.

— Другие камеры? — спросил я.

— Проверил. Все записи обрываются в один и тот же момент. 22:32:47.

Я стоял в тесном техническом отсеке, и гул кондиционера казался мне голосом самой яхты, ровным, бессмысленным, нечеловеческим.

Судмедэксперты прибыли к часу дня. Катер с криминалистической бригадой причалил к яхте, и люди в белых комбинезонах поднялись на борт. Я наблюдал за ними, стоя в стороне, и ждал.

Через полчаса ко мне подошёл старший эксперт, мужчина по фамилии Рябцев, которого я знал по двум предыдущим делам. Немногословный, аккуратный.

— Андрей Степанович.

— Слушаю.

— Причина смерти пока неясна. Видимых повреждений нет. Ни ран, ни ушибов, ни следов борьбы. Выражение лиц фиксирую как гримасу выраженного болевого синдрома. Полную картину дам после вскрытия.

— Когда?

— Тела заберём сейчас. Результаты к вечеру, если не будет очереди в морге.

— Не будет, — сказал я.

Тела увезли. Я ещё раз обошёл яхту от носа до кормы, записывая наблюдения в блокнот. Всё зеркально. Абсолютно всё. Замки на дверях открываются в другую сторону. Резьба на болтах идёт влево, а не вправо. Текст на этикетках бутылок зеркальный. Даже штрих-коды на продуктах в холодильнике не считывались сканером, потому что тоже оказались отражены.

Я позвонил Прохорчуку.

— Обнаружены тела пяти человек на кормовой палубе. Три женщины, двое мужчин. Предположительно, пассажиры яхты. Видимых причин смерти нет. Тела направлены на экспертизу.

— Так они мёртвые? — изменился голос полковника.

— Да.

— Все пятеро?

— Да, Игорь Семёнович. Все пятеро.

Пауза. Я слышал, как он дышит, тяжело и ровно, как человек, который пытается удержать контроль.

— Придётся сообщать плохие новости Вагнеру и Штерну. Что с яхтой? Ты говорил про аномалии.

Я коротко изложил. Зеркальность, часы, записи камер.

— Андрей Степанович, — понизил голос Прохорчук, — ты уверен, что тебе не показалось? Может, это какая-то… дизайнерская штука? Мода такая?

— Резьба болтов идёт в обратную сторону, Игорь Семёнович. Это не мода. Это физически другой объект.

Ещё пауза.

— Хорошо. Что тебе нужно?

Я помолчал, взвешивая. То, что я собирался сказать, выглядело бы безумием в любом другом контексте. Но я стоял на палубе яхты, где каждый болт и каждая буква существовала зеркально, и безумие уже стало рабочей гипотезой.

— Мне нужен кто-нибудь из Кабинета.

Тишина в трубке сделалась абсолютной.

— Из какого кабинета? — наконец спросил начальник, хотя прекрасно понял, из какого.

— Из того самого. Из подвального. Пятый отдел, Москва.

Пятый отдел. Официально он назывался как-то длинно и бюрократически, что-то про «анализ нестандартных ситуаций и аномальных факторов». Неофициально все называли его Кабинетом. Две комнаты в подвале московского здания, несколько сотрудников, бюджет, о котором никто не знал точных цифр. Я сталкивался с ними дважды за всю карьеру, и оба раза на закрытых совещаниях. Люди оттуда выглядели, как обычные чиновники.

— Ты понимаешь, что это за запрос? — зазвучал хрипло голос Прохорчука.

— Понимаю.

— Мне придётся звонить заместителю директора. Лично.

— Я знаю.

— Хорошо. Я перезвоню.

Он перезвонил через сорок минут.

— Вылетает. К вечеру будет на месте. Некий Аркадий Иванович Лапшин. И, Андрей Степанович… — Да?

— Что бы ты ни увидел и ни услышал от этого человека, помни, что рапорт пишу я. И мне нужны формулировки, которые можно предъявить генералу, не вызвав у него инфаркт.

— Постараюсь.

Результаты вскрытия пришли раньше, чем прилетел Лапшин. Рябцев позвонил в шестнадцать двадцать, и голос его, обычно монотонный, как метроном, звучал так, будто человек на том конце провода сидит в темноте и боится включить свет.

— Андрей Степанович, я вам сейчас скажу вещь, которую сам не до конца понимаю. И мне потребуется ваше терпение.

— Говорите.

— Начну с простого. Причина смерти всех пятерых, предварительно, острая полиорганная недостаточность. Одновременный отказ внутренних органов. Все пять организмов перестали функционировать в один момент, как будто кто-то выключил рубильник.

— Яд? Отравляющее вещество?

— Нет. Токсикология чистая. Ни следов отравления, ни интоксикации, ни следов инъекций. Но это не главное.

Он замолчал. Я ждал.

— Внутренние органы, — продолжил Рябцев, и я услышал, как он сглатывает, — расположены зеркально.

Признаться, я не удивился, но всё равно спросил:

— В каком смысле?

— В прямом. Сердце справа. Печень слева. Селезёнка справа. Желудок зеркально. Все органы, Андрей Степанович. У всех пятерых. Не situs inversus, не врождённая аномалия. Органы анатомически нормальные, но расположены в зеркальном отражении. Как будто кто-то… Он осёкся.

— Я не знаю, как это сформулировать. Как будто эти тела изготовлены по чертежу, который кто-то перевернул.

Я молчал. За иллюминатором солнце сползало к горизонту, и море окрашивалось в цвет жидкой меди.

— Есть ещё кое-что, — добавил Рябцев. — Я взял образцы тканей для биохимии. Аминокислоты. Вы знаете, что такое хиральность?

— Нет.

— Молекулы аминокислот существуют в двух формах, левой и правой. Как перчатки. В природе, в живых организмах, используются только левые аминокислоты. Только левые. Это фундаментальный принцип биохимии. Так вот, в тканях этих пятерых все аминокислоты правые.

Я не биохимик. Я подполковник ФСБ, который умеет допрашивать свидетелей, составлять рапорты и стрелять из табельного пистолета. Но даже я понял, что Рябцев сейчас говорит о чём-то, что невозможно.

— Что это значит?

— Это значит, — проговорил каждое слово отдельно мой собеседник, как будто проверяя его на вкус, — что эти тела не принадлежат нашей биохимической реальности. Они зеркальные, Андрей Степанович. Полностью. На молекулярном уровне. Их нельзя было бы накормить нашей пищей, потому что их ферменты не смогли бы расщепить наши белки. Они… не отсюда.

— Спасибо, — промямлил я, потому что больше мне нечего было сказать. — Полный отчёт пришлите на защищённую почту. Гриф «совершенно секретно».

— Разумеется.

Я отключился и посмотрел на яхту. Она покачивалась на волнах, белая, красивая, совершенная в каждой линии. Отражение чего-то, что существовало где-то в другом месте. Или существовало здесь, до вчерашнего вечера, до 22:32:47, когда мир вывернулся наизнанку.

Аркадий Иванович Лапшин прибыл в семнадцать сорок на специальном военном борту из Чкаловского. Его доставили на катере прямо к яхте, где я встречал его на палубе.

Я ожидал увидеть кого-то особенного. Может быть, сухого академика в очках, или хмурого спецназовца, или загадочного человека в чёрном. Вместо этого по трапу поднялся невысокий мужчина лет шестидесяти, лысеющий, с мягким, чуть обрюзгшим лицом и карими глазами, в которых теплилось любопытство вперемешку с усталостью. Одет он был в мятые брюки и клетчатую рубашку с коротким рукавом, как будто вышел на дачу поливать огурцы. За спиной, кроме небольшого чемодана, он тащил два кофра с оборудованием, и молодой офицер, сопровождавший его, нёс ещё один.

— Андрей Степанович? — протянул он руку.

Рукопожатие оказалось сухим и крепким.

— Аркадий Иванович. Вы мне коротко, на пальцах. Бумаги я прочту потом.

Я изложил. Пока говорил, Лапшин стоял неподвижно, склонив голову набок, как воробей, разглядывающий хлебную крошку. Ни разу не перебил. Ни разу не поднял бровь. Когда я закончил, он кивнул.

— Покажите мне палубу.

Мы пошли. Тел уже не было, их увезли в морг, но контуры, обведённые мелом криминалистами, ещё белели на тиковых досках. Лапшин остановился у борта, того самого, куда смотрели пятеро пассажиров на записи, и долго глядел на воду. Потом присел, достал из кофра прибор, который выглядел как толстый цилиндр с экраном и парой антенн, и поставил его на палубу. Включил. Экран засветился цифрами.

Минут десять он молчал, перемещая прибор по палубе, делая замеры. Достал второй инструмент, похожий на модифицированный дозиметр, и повторил процедуру. Потом спустился в салон, повторил замеры там. Потом в машинное отделение. Я ходил за ним, как привязанный, и молчал, потому что вопросы, которые рвались наружу, казались мне глупыми.

Я наблюдал за ним и пытался понять, что чувствует человек, который всю жизнь работал с теорией невозможного и вдруг столкнулся с её материальным воплощением. На его лице не было восторга первооткрывателя, не было страха. Скорее, сосредоточенность хирурга, который знает, что от точности его движений зависит результат, не подлежащий исправлению. Иногда он замирал, подносил цилиндр ближе к палубе, и тогда на экране прибора вспыхивали цифры, которые ничего не говорили мне, но заставляли Лапшина тихо присвистывать сквозь зубы.

В двадцать один тридцать, когда солнце уже село и яхту залил синеватый свет сумерек, Лапшин вышел на палубу, сел в шезлонг, откинулся на спинку и закрыл глаза. Я подумал, что он заснул. Но через минуту он заговорил.

— Вы когда-нибудь стояли между двумя зеркалами, Андрей Степанович?

— В магазине.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

— Отличный ответ. Если встать между двумя зеркалами, вы увидите бесконечный коридор отражений. Каждое отражение чуть темнее предыдущего, чуть меньше, чуть дальше. Но каждое из них, это вы. Точная копия, только зеркальная.

— Я слушаю.

Он открыл глаза и выпрямился.

— Пространство, в котором мы живём, имеет определённую хиральность. Это, если угодно, «рукость». Наш мир правый. Не в политическом смысле, а в физическом. Электромагнитное взаимодействие, слабое взаимодействие, они несимметричны. Физики называют это нарушением чётности. В пятьдесят шестом году Ли и Янг получили Нобелевскую премию за теоретическое обоснование, а Ву экспериментально подтвердила, что природа различает лево и право. Это фундамент. Наша вселенная «левая» в биохимическом смысле и «правая» в физическом, и это не случайность, а следствие условий при её возникновении.

— Аркадий Иванович, — перебил я, — я подполковник, а не физик.

— Потерпите. Это важно. Так вот. Если существует наша вселенная с определённой хиральностью, то теоретически ничто не запрещает существование вселенной с противоположной. Зеркальной. Где все частицы зеркальны, все молекулы зеркальны, всё пространство является зеркальным отражением нашего. Эта идея не нова. О зеркальной материи писали ещё в шестидесятых, Кобзарев с Окунем, а позже Фут и Волкас в девяностых. Вопрос всегда упирался в одно: взаимодействует ли зеркальная вселенная с нашей? И если да, то как?

Он встал и подошёл к борту.

— Представьте два листа бумаги, лежащих друг на друге. Нижний лист, это наш мир. Верхний, зеркальный мир. Обычно они не соприкасаются, между ними есть зазор. Но иногда, в силу причин, которые я пока могу только предполагать, гравитационная аномалия, флуктуация вакуума, чёрт знает что ещё, листы прижимаются друг к другу в одной точке. И в этой точке происходит обмен.

— Обмен?

— Замещение. Участок нашего пространства, скажем, объём, соответствующий размерам этой яхты, проваливается в зеркальный мир. А зеркальный аналог этого участка, зеркальная яхта, если хотите, проявляется в нашем. Как печать и оттиск. Оттиск зеркален оригиналу. Всегда.

Я слушал его, и странная мысль проскользнула в голове, цепкая, неотвязная. Если то, что он говорит, правда, если два пространства действительно соприкоснулись и обменялись фрагментами, то где-то там, в зеркальном мире, сейчас происходит то же самое, только наоборот. Зеркальный следователь, мой двойник, возможно тоже стоит на палубе нашей яхты, настоящей «Регины», которая провалилась к нему, и пытается понять, почему все надписи перевёрнуты, почему болты закручены не в ту сторону. И рядом с ним стоит его Лапшин, другой Лапшин, зеркальный, и говорит ему примерно те же слова, только в обратном порядке букв. Эта мысль была одновременно абсурдной и невыносимо логичной. Два следователя, разделённые непреодолимой границей, расследуют одно и то же дело с двух сторон зеркала и никогда не смогут обменяться выводами.

Я посмотрел на Лапшина и спросил:

— Аркадий Иванович, а там, в зеркальном мире, сейчас кто-то исследует нашу яхту?

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидел, что эта мысль приходила к нему уже.

— Если зеркальный мир достаточно сложен, чтобы в нём существовали люди, яхты и спецслужбы, то да. Почти наверняка. Ваш двойник сейчас стоит на палубе и задаёт Лапшину тот же вопрос. Только в зеркальной формулировке.

— И он тоже не получит ответа?

— Ответ один для обоих: мы не знаем. Зеркало не объясняет. Оно только отражает.

Я посмотрел на палубу под ногами. На тиковые доски, уложенные в неправильную сторону. На надпись «АНИГЕР» на корме, «РЕГИНА», прочитанная в зеркале.

— Вы хотите сказать, что эта яхта, настоящая яхта, провалилась куда-то… — Провалилась в зеркальное пространство. А то, на чём мы стоим, это её отражение. Её зеркальный двойник из того пространства, который занял её место здесь.

— А люди?

Лапшин вздохнул. Он смотрел на море, и в его глазах отражались огни катеров Береговой охраны.

— Вот здесь начинается самое тяжёлое. Люди, Андрей Степанович, не могут пережить замену хиральности. Наши тела построены из левых аминокислот, правых сахаров, наши ферменты заточены под определённую стереохимию. Если пространство вокруг вас мгновенно зеркально инвертируется, каждая молекула в вашем теле должна перестроиться. Каждая. Одновременно.

— И?

— И это невозможно без разрушения. Белки не могут просто «перевернуться», они теряют конформацию, ферменты перестают работать, ДНК расплетается. Организм погибает мгновенно. Но физическая структура, кости, ткани, органы, она инвертируется вместе с пространством. Поэтому ваш судмедэксперт обнаружил сердце справа и правые аминокислоты. Тела, которые вы нашли, это не «настоящие» пассажиры яхты. Это их зеркальные копии, возникшие в момент замещения. Копии, которые не смогли жить, потому что наш мир не предназначен для зеркальной биохимии, а они не предназначены для нашего мира.

— Погодите, — поднял я руку, — я вижу противоречие. Если эта яхта, зеркальный двойник, то откуда на ней записи камер с настоящими людьми? Откуда телефоны с их сообщениями?

Лапшин кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.

— Хороший вопрос. Замещение не мгновенное. Мои приборы зафиксировали остаточный темпоральный сдвиг. Одиннадцать минут, правильно?

— Да.

— Это время перехода. Одиннадцать минут яхта существовала одновременно в обоих пространствах. В этом промежутке оригинальная и зеркальная версии были наложены друг на друга, суперпозированы. Записи, телефоны, вещи, всё это «впечаталось» в зеркальную версию во время перехода, как фотоснимок. Поэтому запись обрывается в 22:32. Это момент, когда суперпозиция завершилась и наш мир окончательно получил зеркальную копию вместо оригинала.

— А настоящие люди?

Лапшин снял очки, протёр их полой рубашки и нацепил на нос.

— Настоящие люди ушли вместе с настоящей яхтой. Туда.

Он показал пальцем вниз, но я понял, что он имел в виду не морское дно.

— Живые?

— Этого я не знаю. Если в зеркальном мире действуют те же законы, то их тела тоже инвертировались и тоже погибли. Две смерти. Две яхты. Два набора тел. Оригинальный мир получил зеркальные трупы. Зеркальный мир получил наши. Симметрия.

— Значит, тот мир, это не просто отражение? Не пустая копия?

— Нет. Если наша модель верна, зеркальный мир так же реален, как наш. Так же сложен, так же населён, так же полон событий. Люди там рождаются, живут, умирают, строят яхты и называют их «Регина», только пишут это слово буквами, которые для нас выглядят вывернутыми. У них своя история, своя политика, свои войны. Возможно, их мир отличается от нашего лишь хиральностью, а в остальном совпадает до мельчайших деталей. А возможно, расхождения колоссальны. Мы не можем знать. Единственный факт, который у нас есть, это вот эта яхта и вот эти тела.

Лапшин помолчал и добавил тише:

— И ещё одиннадцать минут. Одиннадцать минут, в течение которых два мира существовали в одной точке, наложенные друг на друга. Я думаю, что эти одиннадцать минут были самым странным событием за всю историю наблюдаемой Вселенной. И никто, кроме пятерых мёртвых людей, этого не видел.

Я сел. Просто сел на палубу, потому что шезлонг стоял слишком далеко, а ноги подкашивались. Не от страха. От масштаба. От осознания, что мир, в котором я прожил пятьдесят лет, допрашивая убийц и ловя шпионов, содержит в себе нечто, перед чем мой опыт не стоит ничего.

— Как это возможно, — произнёс я негромко. — Что послужило причиной?

— Я зафиксировал остаточную гравитационную аномалию в точке, где стояла яхта. Очень слабую, затухающую. Скорее всего, через несколько дней она исчезнет совсем. Что её вызвало… Он пожал плечами.

— Возможно, микроколлапс вакуума. Возможно, взаимодействие с каким-то объектом в зеркальном пространстве. Может быть, это происходит регулярно, только обычно замещаются объёмы воды или воздуха, где нет наблюдателей, и никто не замечает. А может, это первый раз. Я не знаю, Андрей Степанович. Я знаю только то, что мои приборы показывают, и что они показывают, укладывается в теоретическую модель, которую мы разрабатывали последние двенадцать лет.

Он замолчал, глядя на тёмное море, и лицо его в свете палубных фонарей выглядело старше, чем днём, словно темнота прибавила ему лишний десяток лет.

— Вы знаете, Андрей Степанович, я действительно двенадцать лет занимаюсь этой темой. Двенадцать лет строю модели, считаю вероятности, пишу отчёты, которые читают три человека в стране. И всё это время я втайне надеялся, что окажусь неправ. Что зеркальный мир, это просто красивая математика, не имеющая отношения к реальности. Потому что если он реален, если он действительно существует, то всё, что мы знаем о природе, это лишь половина картины. Половина, Андрей Степанович. И вторая половина может оказаться такой, к которой мы не готовы.

— Двенадцать лет?

— Вы думаете, Кабинет занимается привидениями и НЛО? — усмехнулся он, и в этой усмешке я увидел усталость человека, который слишком долго носил в себе знание, не предназначенное для широкой аудитории. — Мы занимаемся аномалиями, которые не вписываются в стандартную физику. Их немного. Они редки. Но они реальны. И каждая из них, это окно, через которое можно увидеть структуру мироздания, о которой большинство физиков предпочитают не думать, потому что у них нет грантов на исследование невозможного.

Я потёр виски. Мысль, которая пришла мне ещё утром, когда Карпенко прочитал название на корме, наконец оформилась.

— «РЕГИНА». Зеркально, АНИГЕР. Яхта называлась «Регина».

— Да. И если вы проверите серийные номера двигателей, номер корпуса, любую маркировку, вы обнаружите, что все цифры и буквы зеркальны. Эта яхта, Андрей Степанович, никогда не строилась на нашей верфи. Она никогда не плавала в нашем Чёрном море. Она оттуда.

Я встал, отряхнул джинсы и подошёл к Лапшину вплотную.

— Аркадий Иванович, теперь скажите мне то, что я должен написать в рапорте. Что я скажу генералу? Что скажут генералы Вагнеру и Штерну?

Он посмотрел на меня без улыбки.

— Это не мой вопрос, Андрей Степанович. Я учёный. Я описываю явления. Формулировки для генералов, ваша профессия, а не моя.

— А что станет с яхтой?

— Её нужно исследовать. Каждый болт, каждую каплю краски. Это первый макроскопический объект из зеркального пространства, оказавшийся в нашем мире. Или первый, о котором мы знаем. Его научная ценность… Он покачал головой.

— Я не могу подобрать слов. Это как найти лунный камень до полёта на Луну.

— Я должен понять, — качнул я головой, упрямо возвращаясь к тому, что считал своей зоной ответственности, — могло ли это повториться? Может ли это повториться? Есть ли угроза?

Лапшин повернулся ко мне.

— Аномалия затухает. Через несколько дней от неё не останется следа. Но могу ли я гарантировать, что подобное не произойдёт снова, в другом месте, в другое время? Нет. Не могу. Мы не понимаем механизма. Мы видим только результат.

Ночь опустилась на море. Яхта покачивалась на волнах, и в свете прожекторов Береговой охраны её белый корпус выглядел голубоватым, призрачным. Лапшин ушёл в салон, развернул на столе ноутбук и принялся обрабатывать данные, быстро стуча по клавишам, бормоча что-то себе под нос. Я стоял на палубе и курил.

Карпенко подошёл ко мне. Прислонился к борту, сложил руки на груди.

— Ну что, Андрей Степанович?

— Ну что, Лёша.

— Я слышал, что он говорил. Зеркальное пространство.

— Слышал, значит.

— Вы ему верите?

Я затянулся. Огонёк сигареты казался единственной тёплой точкой во всём мире.

— Я верю болтам с обратной резьбой, Лёша. Я верю надписи на корме. Я верю Рябцеву, который за двадцать лет практики ни разу не ошибся в протоколе вскрытия. А верю ли я в зеркальные вселенные… это вопрос не веры. Это вопрос того, какое объяснение укладывает все факты.

Карпенко молчал. Потом спросил:

— Что напишем в отчёте?

— Правду. Только такую правду, которую смогут прочитать люди с допуском не ниже второй формы.

Он усмехнулся, но в его усмешке радости не наблюдалось.

Я позвонил Прохорчуку в двадцать три тринадцать.

— Игорь Семёнович, вы не спите?

— Какой спать. Мне Вагнер звонит каждые полчаса. Лично. Ты понимаешь, что значит, когда человек с таким состоянием звонит полковнику ФСБ каждые полчаса? Он не кричит. Он говорит тихо. И от этого ещё хуже.

— Результаты вскрытия вы получили?

— Получил. И перечитал трижды. Андрей Степанович, мне бы хотелось верить, что Рябцев сошёл с ума.

— Он не сошёл.

— Я знаю.

— Человек из Кабинета подтверждает. У него есть теоретическая модель, объясняющая все наблюдаемые факты. Я пришлю его отчёт вместе со своим.

— И что мне делать с этим отчётом?

— Вложить в дело и присвоить гриф.

Пауза. Я слышал, как Прохорчук скрипит зубами.

— А что мне сказать Вагнеру? Что его сын провалился в зеркальную вселенную?

— Скажите, что расследование продолжается. Что обстоятельства гибели устанавливаются. Что тела найдены и будут переданы семьям после завершения экспертизы.

— Тела, которые, по заключению Рябцева, биохимически невозможны?

— Внешне они идентичны. Лица и прочее. Всё совпадёт. Родители опознают их. Они похоронят их. И это будет лучше, чем правда.

Прохорчук помолчал.

— Иногда я ненавижу эту работу, Андрей Степанович.

— Я тоже, Игорь Семёнович. Я тоже.

Положив трубку, я ещё несколько минут стоял на палубе, слушая, как волны тихо шлёпают о корпус яхты. Где-то далеко, в направлении берега, мерцали огни Сочи, россыпь золотых точек вдоль кромки воды. Город жил своей обычной ночной жизнью. Люди ужинали в ресторанах, гуляли по набережной, покупали чурчхелу у лоточников, фотографировались на фоне подсвеченных пальм. Никто из них не знал, что в девяти милях от берега покачивается на волнах кусок другой реальности, белый, красивый, совершенный и абсолютно чужой.

Карпенко вынес мне кружку кофе, найденного на камбузе яхты. Я посмотрел на кружку и не стал пить. Кофе был оттуда. Из зеркального мира. Молотый и сваренный из зёрен с правыми аминокислотами. Савченко, правда, попробовал раньше, сказал, что на вкус обычный напиток. Но Лапшин потом объяснил, что небольшое количество зеркальных молекул организм просто не усвоит и выведет, без вреда. Отравиться можно, только если питаться зеркальной пищей постоянно. Тогда наступит голодная смерть при полном желудке, потому что ферменты не смогут расщепить ни одной молекулы. Ещё одна деталь, от которой становилось не по себе.

Следующие два дня я провёл на яхте, координируя работу группы и Лапшина. Савченко, под руководством Аркадия Ивановича, разобрал серверную стойку, скопировал все жёсткие диски на специальный носитель. Поляковой удалось восстановить записи камер, отзеркалив изображение программно. В нормальном, неотражённом виде картинка выглядела ещё страннее. Те же люди, тот же вечер, то же веселье, только в правильной ориентации. И тот же момент, когда пятеро пар глаз уставились за борт, и на их лицах возникло выражение, которое я наконец смог определить: они увидели себя. Как в зеркале. Они смотрели в море, и из моря на них смотрели их двойники, из другого мира, и на долю секунды, прежде чем камера погасла, каждый из них узнал в чужом лице своё собственное.

На второй день, ближе к вечеру, когда солнце уже висело низко и палуба была расчерчена длинными тенями от мачт, ко мне подошла Полякова. Она курила, что случалось с ней крайне редко.

— Андрей Степанович, можно вопрос не по делу?

— Давай.

— Вы верите, что они страдали? Перед смертью? Судя по выражению лиц… Я не ответил сразу, а подумал немного.

— Рябцев считает, что смерть была мгновенной. Полиорганная недостаточность такого масштаба не оставляет времени для страдания. Мозг отключается раньше, чем успевает обработать болевой сигнал.

— Тогда почему такие лица?

Я покачал головой.

— Может быть, это не боль. Может быть, это реакция на то, что они увидели за бортом за секунду до смерти. На собственное отражение, которое не должно было существовать.

Полякова затянулась, выпустила дым и произнесла:

— Знаете, я сегодня ночью проснулась в гостинице и пошла в ванную. Включила свет и увидела себя в зеркале. И две секунды, буквально две секунды, я не могла заставить себя подойти ближе. Мне казалось, что отражение смотрит на меня как-то… иначе.

— Женя.

— Да, я знаю. Нервы. Просто я хочу, чтобы вы знали: эта яхта действует на людей. Не физически. Психологически. Савченко тоже сам не свой. Вчера вечером он попросил у меня зеркальце, сказал, что хочет проверить одну вещь. Потом вернул и ничего не сказал.

Я кивнул. Она была права. Яхта действовала на всех нас. Не радиацией, не химией, а самим фактом своего существования. Объект, которого не должно быть, давит на психику одним своим присутствием, как фальшивая нота в знакомой мелодии.

Лапшин подтвердил мою догадку.

— В момент перехода, когда два пространства наложились друг на друга, на поверхности воды могло возникнуть видимое отражение зеркального мира. Не обычное отражение, а проекция. Они увидели свой мир, вывернутый наизнанку. Или увидели зеркальный мир, вывернутый в нашу сторону. Для неподготовленного наблюдателя разница неразличима. Это как смотреть в зеркало и видеть комнату, которой нет за вашей спиной.

— Они увидели свою смерть?

— Они увидели изнанку реальности. А смерть пришла сразу после.

На третий день яхту отбуксировали в закрытый док военно-морской базы в Новороссийске. Лапшин улетел в Москву со всеми данными и образцами. Перед отлётом он пожал мне руку и задержал её чуть дольше, чем требовал протокол.

— Спасибо, Андрей Степанович. За то, что не стали отмахиваться.

— Я бы и рад, Аркадий Иванович. Но от зеркальных болтов не отмахнёшься.

Он улыбнулся. В его глазах стояла та же усталость, что и при первой встрече, только глубже.

— Знаете, что меня тревожит больше всего?

— Что?

— Не то, что произошло. А то, что мы не знаем, сколько раз это происходило раньше. Сколько кораблей пропадало в открытом море без следа? Сколько самолётов исчезало с радаров? Мы списывали это на аварии, на погоду, на человеческий фактор. А может быть, они просто проваливались. В отражение.

Он ушёл. Я смотрел, как военный катер увозит его к берегу, и думал о том, что он сказал. Бермудский треугольник, пропавшие суда, необъяснимые случаи. Всё это казалось мне раньше газетной чепухой, историями для журналов с инопланетянами на обложке. Сейчас я уже ни в чём не мог быть уверен.

Рапорт я писал двое суток. Четырнадцать страниц убористым шрифтом, без единого упоминания зеркальных вселенных, обратной хиральности и замещения пространства. Вместо этого я изложил факты сухим казённым языком: «обнаружены признаки воздействия неустановленного физического фактора», «расположение внутренних органов пострадавших не соответствует анатомической норме, что свидетельствует о воздействии неизвестной природы», «вещественные доказательства изъяты и направлены для экспертизы в специализированное подразделение». Всё это означало то же самое, только в формулировках, пригодных для генеральских глаз.

Когда катер превратился в точку на горизонте, я достал телефон и набрал Лену. Она ответила после третьего гудка.

— Привет, — сказал я.

— Привет. Ты ещё жив?

— Куда же я денусь. Жив. Возвращаюсь завтра.

Пауза. Я слышал на заднем плане телевизор, какое-то ток-шоу, взрывы студийного хохота.

— Абхазию я перебронировала, — сказала она. — На август. Если ты опять сорвёшься, я поеду одна.

— Не сорвусь.

— Ага.

— Лена, я серьёзно. В августе едем. Я подам рапорт на отпуск сразу, как вернусь.

Она помолчала. Потом её голос стал чуть мягче, и я уловил в нём ту интонацию, которую знал и любил, интонацию женщины, которая злится, но всё равно ждёт.

— Ладно. Оладьи я тебе приготовлю, когда приедешь. Только не в субботу. В субботу у меня теперь принцип.

— Договорились.

Я отключился и подумал, что где-то там, по ту сторону зеркала, другой Сомов, возможно, не получил того звонка в субботу утром. Возможно, он позавтракал оладьями с Леной, посмотрел телевизор, сходил в магазин за продуктами и прожил обычный выходной. А может быть, именно тот, другой Сомов, поехал с Леной в Абхазию, в их версию Абхазии, зеркальную, где горы отражаются в море справа налево, и оба сейчас сидят на каком-нибудь галечном пляже, и она мажет его спину солнцезащитным кремом, и ни один из них не знает, что где-то в параллельной реальности его двойник стоит на палубе призрачной яхты и думает о природе отражений. Мысль была одновременно утешительной и мучительной. Утешительной, потому что хотя бы один из нас мог быть счастлив. Мучительной, потому что этим счастливцем оказался не я.

Прохорчук прочитал рапорт, кивнул и убрал его в сейф.

— Вагнеру сообщили о несчастном случае. Тела передадут семьям через неделю, после завершения формальных процедур. Официальная версия, отравление угарным газом вследствие неисправности генератора яхты. И уже другим людям придётся объяснять, почему владелец не получит обратно свою «Регину».

— Генератора, которого нет в этом мире, — пробормотал я.

— Что?

— Ничего.

Через неделю я вернулся к обычной работе. Контрабанда через порт Новороссийска, утечка информации из оборонного предприятия в Армавире, банальные, рутинные дела, в которых мир подчинялся понятным законам. Я допрашивал, составлял справки, звонил агентам, пил плохой кофе из автомата в коридоре. И иногда, обычно поздно вечером, когда Лена уже спала, а я сидел на кухне с рюмкой коньяка, то вспоминал яхту.

Не мёртвые лица, нет. К мёртвым лицам я привык за тридцать лет. Я вспоминал момент на записи. 22:32. Пятеро молодых людей, пьяных, счастливых, уверенных в том, что мир принадлежит им. Они стояли у борта и смотрели за край реальности. И реальность смотрела на них в ответ.

А где-то через месяц после событий я зашёл в парикмахерскую. Обычную парикмахерскую на первом этаже жилого дома на улице Гоголя. Сел в кресло. Мастер накинул простыню и начал стричь. Передо мной висело зеркало, а за моей спиной другое, и в их бесконечном коридоре отражений я видел себя, уходящего в глубину, всё темнее, всё дальше, всё меньше. И на долю секунды, одну крошечную долю секунды, мне показалось, что одно из моих далёких отражений повернуло голову не в ту сторону.

Я моргнул. Отражение вело себя безупречно.

— Покороче на висках? — спросила мастер.

— Да, — ответил я. — Покороче.

Потом я вышел на улицу, в обычный краснодарский полдень, где всё было правильным, привычным, незеркальным. Машины ехали по правой стороне. Вывески читались слева направо. Тени падали в нужном направлении. Мир был цельным, надёжным, единственным. Или казался таковым.

Я дошёл до перекрёстка, остановился у витрины обувного магазина и увидел в стекле своё отражение. Оно стояло неподвижно, руки в карманах, чуть сутулые плечи, лицо, к которому я привык за пятьдесят лет и которое давно перестал рассматривать. Обычное отражение обычного человека.

Я постоял ещё секунду и пошёл дальше, сознательно не оборачиваясь. Некоторые вещи лучше не проверять дважды.