Желен

    Памяти моей доченьки посвящается.


    В один из вечеров отчаяния, будучи наедине с собой, ни с того ни с сего вдруг с надрывом в голосе, почти в полуобморочном состоянии взвыл:
— Доченька, родная моя, помоги мне!
Но тут же опомнившись, попросил у неё прощения и в попытке забыться уснул…

    Утром я на велосипеде поехал на работу — было воскресенье. Электричка пришла на пару минут раньше, и я с великом не успел перейти железнодорожные пути, стоял ждал, когда электричка пройдёт, потом перешёл пути и едва успел в последний вагон. А чтобы удачно выйти к месту работы, мне нужно было сесть в первый вагон! Благо вагоны были почти пусты, и мне с велосипедом проходить сквозь вагоны было не очень сложно. Проехав две остановки, электричка остановилась на крупной станции, и я рискнул выйти из поезда на платформу, став на педаль одной ногой и отталкиваясь другой, как на самокате, я попытался по платформе проехать несколько вагонов… а впереди было ещё десять. Проскочил так один, второй и слышу: тссс… закрывающихся дверей. Я сразу ставлю переднее колесо велика на ступеньку, чтобы предотвратить закрытие передней двери девятого вагона. Двери открылись, я, немного подождав, рискнул проскочить по платформе ещё пару вагонов и успел до следующего «тссс» проскочить аж три вагона и поставил колесо на ступень шестого вагона. В третий раз такой трюк удался уже гораздо позже, и я остановился у последней двери первого вагона, двери открылись, впереди вышел пом машиниста, и я смело рванул к первой двери первого вагона. Когда же я поставил переднее колесо велосипеда на ступеньку первой двери первого вагона и взглянул вниз, то увидел какой-то чёрный предмет по размеру чуть короче футляра для очков. Я поднял предмет, сунул его в карман и поднялся в вагон. За мной закрылись двери, и мы поехали… В вагоне я осознал, что это моя доченька удерживала поезд, когда на платформе людей не было и поезд мог тронуться минут пять назад…

    Я вынул предмет из кармана и стал разглядывать. Открыл футляр — это был как будто мобильный телефон, но какой-то странный. Эта штуковина скорее была похожа на мобилу, как будто замаскирована под телефон. В то время они были большой редкостью… На работе я вскрыл его «заднюю крышку», но она напоминала больше экран, а не крышку, и обратил внимание, что на «стандартную симку» был то ли наклеен, то ли припаян к ней ещё какой-то, то ли кристалл, то ли… в общем, довольно интересная штуковина, сравнить которую мне было не с чем, разве что с пирамидой Хеопса, но в несколько миллиардов раз меньше — миллиметра четыре в высоту — и абсолютно чёрная, как кристалл. Я попытался отнять её от симки, но она не поддавалась. Я коснулся её вершины — она, как я и предполагал, была острой, кололась, но ещё, а может, мне показалось, это был не укол острия, а «укол» током.

    Никаких кнопок, проводов или иных контактов не было, и не ясно было, как она крепится. Я собрал аппарат и попытался позвонить, но мне не удалось даже включить аппарат. Когда я поднёс его к правому уху, я услышал какие-то звуки, а точнее сигналы, напоминающие шумы в УКВ диапазоне радиоприёмника. И в то же мгновение аппарат засветился где-то глубоко внутри. Свечение это было не менее странным, чем весь аппарат, но ощущение было такое, что свечение фокусируется в этом кристалле. Но аппарат на мой палец, как, впрочем, и на меня никак не реагировал… В арсенале аппарата я не только не обнаружил никаких номеров, похожих на номера телефонов, но и ничего похожего на цифры или буквы я не нашёл. Сначала оживить аппарат я пытался методом тыка, потом стал возить пальцем по передней панели — и тут она изменила цвет и стала как будто полупрозрачно-матовой с какими-то не то знаками, не то иероглифами… Понять было невозможно, потому что этот экранчик постоянно менялся формой, и менялось его… даже не сказать, что менялось. Он скорее напоминал нечто живое, что я и воспринимал как постоянное движение. Я решил, что выберу время и займусь прибором позже.

    Дня через два я поднёс аппарат к уху и стал вслушиваться в шумы, и вдруг стал понимать, что мне передают тихим голосом доченьки какую-то информацию. Это оказалась инструкция по пользованию аппаратом. В ней мне сообщили, как я буду принимать информацию. В частности сказали, что выходить на связь сам я смогу только один раз в сто дней. Остальное время связь будет проходить по инициативе Желен — так я расслышал имя говорящей. Информация будет касаться в основном спасения на нашей планете флоры.

    Ночью, возвращаясь домой, я снова стал вслушиваться в шумы УКВ диапазона и стал различать ЕЁ голос, мир словно замер. Это был не сон. Голос был тихим, но невероятно чётким, будто она сидела рядом и шептала мне на ухо, перекрывая грохот электрички.

    Я стал вспоминать инструкцию. Она была странной, но я запомнил каждое слово.

«Пап… ты не представляешь, как я скучаю. Но радуйся: я здесь не одна и я нашла дело. А этот телефон — он как ниточка. Тонкая-тонкая. Сто дней — это не наказание, это защита. Для тебя. Слишком часто говорить с нами нельзя — можно не вернуться обратно, запутаться между мирами. Ты мне нужен здесь, когда на Земле что-то будет требовать твоей помощи. Флора… она беззащитна сейчас. Вы, люди, слишком быстро забываете, что деревья — это лёгкие мира, а травы — это память земли. Им нужен тот, кто сможет их услышать. Кто сможет понять их боль».

    Я хотел задать ей сотню вопросов. Как она там? Что с ней? Видит ли она нас? Но голос истончился, превратился в шум дождя и снова — в привычный УКВ шорох.

    Прошло несколько дней. Я носил Эхтон — так я назвал аппарат — всегда с собой, во внутреннем кармане куртки, ближе к сердцу. Он молчал. Я не решался даже трогать его, боялся нарушить тот самый «срок в сто дней». Но однажды утром, когда я поливал на подоконнике старый, ещё доченькой посаженный фикус, я почувствовал лёгкое обволакивающее тепло в области груди.

    Эхтон светился сам собою. Я поднёс его к уху.

«Пап, срочно! В городском парке, в старой его части, хотят спилить дуб. Ему двести лет, он — хранитель этого места. Под ним захоронены воины старого времени, и его корни держат память земли. Если его убрать, на этом месте начнут сохнуть другие деревья, а потом и земля просядет. Иди туда. Просто будь там. Ты поймёшь, что делать».

    Я сорвался с работы, наплёл что-то про плохое самочувствие. Примчался в парк. И правда: вокруг того огромного дуба, который я помнил с детства, суетились люди с пилами и техникой. Рабочие курили, ожидая команды. А рядом стоял молодой человек в дорогом пальто и шляпе — видимо, заказчик — и нетерпеливо поглядывал на часы.

    Я подошёл к дубу. «Какой же ты красавец», — сказал я ему и положил руку на шершавую, морщинистую кору. И вдруг меня словно ударило током. Я почувствовал его, его гулкую, глубокую, мощную жизнь. Я слышал, как сок поднимается по стволу, как корни цепляются за кости старых воинов, как в дупле спит белка, доверившая ему свой дом… Это было волшебно, ошеломляюще.

    Не зная, что нужно говорить, я просто повернулся к этому молодому человеку и сказал то, что пришло в голову:

— Не дадите мне пять минут? Хочу попрощаться с ним. Он ведь мой ровесник, детьми мы здесь в прятки играли.

    Молодой человек скривился, но согласно кивнул. Я отошёл за ствол, вынул аппарат. Он был тёплым. И голос доченьки снова зазвучал, но теперь он был обращён не ко мне, а… сквозь меня. Вдруг вокруг дуба стали собираться птицы. Сначала несколько воробьёв, потом синицы, а затем и вороны — чёрные, важные, они стали кружить над рабочими и каркать так громко и тревожно, что рабочие начали с опаской оглядываться. Откуда-то прибежала целая свора собак и расселась возле дуба, недружелюбно поглядывая на людей. Последними примчалась орущая орава кошек и котов, разномастных, гладкошёрстных и с густой шерстью. Некоторые из них сходу взлетели на дуб и расселись на нижних ветвях с широко раскрытыми, горящими глазами. Это было ошеломляющее зрелище, даже мне стало как-то не по себе.

    Молодой человек встревожился и побледнел.
— Это что за шабаш? — обратился он к подошедшему бригадиру.

    А в моём ухе звучал шёпот Желены: «Они чувствуют. Птицы и звери — это проводники. Они видят нас. Пап, не позволяй ему спилить дуб. Скажи ему про войну, про кости солдат, про память поколений».

    Я вышел из-за ствола и подошёл к заказчику.

— Послушайте, — сказал я тихо. — Я не знаю, во что вы верите. Но под этим дубом огромные захоронения — братские могилы. Ещё с войны 1812 года и с Гражданской войны. Этот дуб охраняет останки русских воинов. Даже ветви его ломать — скверная примета. А уж пилить, не дай бог, хуже не придумать… Видите, как звери всполошились, что с природой творится? Это они предупреждают…

    Мужчина сглотнул, достал носовой платок, снял шляпу и вытер со лба пот. Он явно был человеком деловым, прагматичным, но когда он надел шляпу, огромная ворона спикировала и сбила шляпу крылом, он отшатнулся и инстинктивно пригнулся. Потом поднял шляпу, отряхнул её, но надевать не стал, а держал в руке, опасаясь новой атаки.

— Типун вам на язык, чёрт бы всё побрал, — он чуть не выругался, но, взяв себя в руки, обратился к бригадиру рабочих: — Ильич, давай сворачивайтесь пока. Надо экспертизу заказать, по истории парка что ли.

    Рабочие, явно обрадованные внезапным выходным, побросали курево и стали убирать пилы. А я стоял и гладил кору дуба, чувствуя, как сквозь неё идёт ответная дрожь — благодарность.

    Вечером, придя домой, я сел в кресло и достал Эхтон. Он был холодным и тёмным. Я поднёс его к уху — тишина. Только привычный УКВ шум. Но вдруг я отчётливо почувствовал запах её духов. Тех самых, «Жозе», её любимых. Или мне показалось? Я закрыл глаза.
— Сто дней, — прошептал я. — Я выдержу. Ради тебя, доченька. Ради флоры. Ради всего, что ты теперь бережёшь.

А Эхтон вдруг мигнул один раз в темноте комнаты. Коротко, словно подмигнул. Или словно сказал: «Я здесь, пап. Я всегда здесь».

…Я достал 24-кратную штативную лупу и стал разглядывать кристалл.

    Нет. Не кристалл даже. Скорее — осколок льда, который забыл растаять. Или крошечный кусочек утреннего неба, упавший на землю и превратившийся в твёрдый свет. Он был прозрачным, но не до конца — в самой глубине его жила какая-то голубоватая дымка, которая медленно, едва заметно двигалась, как туман над рекой в безветренный день. Я попробовал поддеть его ногтем. Он не шелохнулся.

    Попробовал сдвинуть иголкой — бесполезно. Он не был припаян. Не был приклеен. Он словно пророс сквозь чип сим-карты, как тонкий росток пробивается сквозь асфальт.

    Я снова взглянул в окуляр и вдруг заметил: внутри дымки, в самом центре кристалла, пульсирует едва заметная синяя точка. Она загоралась и гасла в такт чему-то, что я не слышал, но чувствовал кожей — словно где-то очень далеко билось сердце. Или очень близко.

    Я хотел отложить аппарат, но в этот момент мне показалось, что вокруг кристалла потеплело. Я скорее увидел это — изменилось на более тёплое его свечение.

Я в предчувствии чего-то замер.

    Наверное, потому, что в тишине комнаты, где не было включено ни радио, ни телевизора, вдруг послышался звук. Очень далёкий и очень тихий. Похожий на шум моря, которое спрятали в ракушку. Я поднёс аппарат к уху и сквозь этот шум — сквозь пространство, сквозь время — я услышал:

— Пап… ты меня слышишь?

Кристалл на сим-карте мигнул тёплым голубым светом.

    Я не сошёл с ума. Я просто понял в ту секунду то, что понимают, наверное, все отцы и матери, потерявшие детей, но отказывающиеся в это верить: любовь сильнее смерти. И иногда она принимает такие формы, которые не объяснишь ни физикой, ни здравым смыслом. Иногда она принимает форму кристалла на старой сим-карте в странном телефоне, который подкинула мне доченька в воскресное утро, когда я почти опоздал на работу.

Или это я не опоздал?

Или это она меня ждала и держала состав?

Кристалл мигнул ещё раз — тёплым, успокаивающим светом — и я понял: теперь я не один. И она — не одна.

Мы снова есть друг у друга.

По ту сторону трубки. По ту сторону рассудка. По ту сторону всего, что люди привыкли называть «реальностью».

    Была поздняя осень. Холодная, промозглая, с небом, которое целыми днями висело серым одеялом. Я возвращался с работы, усталый, продрогший, и уже у самого подъезда почувствовал знакомое тепло в кармане куртки.

Эхтон звал. Я зашёл в подъезд, сел на холодные ступеньки, поднёс аппарат к уху.

— Пап, — голос Женечки звучал встревоженно, но мягко. — Помнишь куст сирени, который растёт у вас под окнами, ближе к углу дома?

Я кивнул, хотя она не могла меня видеть. Конечно, помнил. Каждую весну он цвёл так буйно, что его запах залетал в форточку и будил меня раньше будильника. Женечка в детстве любила прятаться в его ветках, когда играла в прятки с соседскими ребятами.

— Его хотят вырубить, — голос её дрогнул. — Завтра придут дворники с топорами. Кто-то из жильцов написал жалобу, что он загораживает свет в квартиру на первом этаже. Пап, этой сирени сорок лет. Её посадила бабушка, когда вы только въехали. Она помнит всё: как я училась ходить, как ты впервые привёл маму, как мы встречали Новый год и кидали в неё конфетти. Если её срубят — память уйдёт. Не только ваша. Память дома.

    Я вышел на улицу, обошёл дом и встал перед сиренью. В темноте она казалась голой, беззащитной, только редкие жёлтые листья ещё держались на ветках. Я положил руку на шершавый ствол — и вдруг почувствовал то же, что и с дубом. Только здесь было иначе. Не мощь и древность, а что-то очень домашнее, тёплое, уютное. Сирень словно вздохнула под моей ладонью.

— Что делать? — спросил я шёпотом. — Пойти к соседке, которая написала жалобу? Просить?

— Нет, пап, — голос Женечки стал чуть веселее. — Ты же знаешь бабу Веру с первого этажа? Она просто ворчит всегда, потому что у неё ноги болят и она редко выходит. Но она помнит, как я носила ей пирожки, которые ты пёк. Помнишь? Ты же пёк иногда, я всегда хвалила.

    Я вспомнил. Женечка обожала, когда я возился с тестом. Говорила, что мужчина должен уметь делать не только дела мужские, но ещё он должен уметь хорошо готовить, играть в шахматы, ещё танцевать и петь.

— Ты сходи к ней завтра утром, — продолжала Женечка. — Возьми пирожков. С капустой, она такие любит. Посиди с ней, поговори. Она расскажет тебе про свою молодость, про то, как они с дедом эту сирень сажали. Она просто забыла, что это она сама просила бабушку посадить куст, чтобы из окна было красиво. Напомни ей. Я так и сделал.

    Утром, в выходной, я нажарил пирожков с капустой (получилось кривовато, но душевно), накрыл их чистым полотенцем и пошёл к бабе Вере. Она открыла не сразу, ворчала в домофон, но когда я сказал: «Я от Женечки, с того дома, пирожки принёс», — замок щёлкнул, и дверь медленно распахнулась.

    Мы просидели часа два. Баба Вера сначала подозрительно косилась, а потом, надкусив пирожок, вдруг всплакнула.

— Хорошая у тебя дочка была, — сказала она. — Светлая. Бывало, бежит мимо, крикнет: «Баба Вера, не болейте!» — и мне легче становилось.

Я осторожно спросил про сирень.

Баба Вера махнула рукой:

— А, нажаловалась я, дура старая. Свет он, конечно, загораживает, но ведь красота-то какая весной! Я как представлю, что вместо неё пустырь будет — сердце щемит. Ладно, пойду я в ЖЭК, заберу заявление. Пусть себе растёт, душу радует.

В тот вечер я снова подошёл к сирени. Положил руку на ствол. И мне показалось, или ветки чуть дрогнули, будто в ответ.

А в кармане мигнул тёплый свет.

Я не стал доставать телефон. Просто улыбнулся и сказал вслух:

— Спасибо, доченька.

В форточку пахнуло не то сыростью, не то — на секунду — тонким, едва уловимым запахом цветущей…


    А это случилось весной следующего года — интересный случай, чудесный.

    Я ехал на велосипеде через новый микрорайон, который строили на окраине города. Там, где раньше было поле с травами и редкими кустами, теперь зияли котлованы, громоздились бетонные плиты, с надрывом грызли грунт бульдозеры.

    И вдруг — тепло в кармане. Я остановился, съехал с дороги в сторону, туда, где ещё сохранился кусочек живой земли, огороженный ленточкой. Посреди этого пятачка рос один-единственный цветок. Обыкновенный полевой василёк. Синий-синий, будто капелька неба упала в пыль.

Я поднёс к уху телефон.

— Пап, — голос Женечки звучал взволнованно, но мягко. — Смотри, какой красавец. Он последний здесь. Целое поле васильков перекопали, он один выжил. Знаешь, сколько жизней он спасёт, если его сохранить?

— Как цветок может спасти жизни? — не понял я.

— Это не простой василёк, — объяснила Женечка. — На этом поле тысячу лет назад было капище. Древние люди здесь лечились, собирали травы, молились своим богам. Потом всё ушло под землю, но семена остались. Этот цветок — потомок тех самых целебных трав, которые росли на святом месте. Если его уничтожат — уйдёт последняя ниточка к той древней силе. Оборвётся связь с предками многих поколений. Но если ты сможешь его пересадить… Если найдёшь место, где земля ещё помнит уважение к жизни… В общем, постарайся найти такое место. Ты почувствуешь.

    Я оглянулся. Кругом стройка, пыль, грохот. Куда пересаживать? А потом вспомнил. За городом, в деревне, где мы с Женечкой каждое лето отдыхали, когда она была маленькой, есть старый заброшенный сад. Там давно никто не живёт, яблони одичали, но земля там мягкая, добрая. И никто никогда не тронет тот сад — он стоит в низине, для стройки неудобный. Кстати, там рядом ещё уцелел клочок — около четверти гектара нетронутого соснового леса. Там и ромашки растут, и лилейники, и львиный зев, и даже жарки попадаются. Думаю, что и василёк приживётся, хоть он и полевой цветок.

    Я аккуратно, куском арматуры и прямо руками, выкопал василёк вместе с большим комом земли. Обернул его мокрой тряпкой, положил в рюкзак. Оседлал велосипед — и за город.

    Сад встретил меня тишиной и запахом прелой листвы. Я прошёл ближе к лесочку, нашёл местечко на пригорке, где солнце светило особенно ласково, руками выкопал ямку, посадил василёк. Прижал землю ладонями, полил водой из бутылки.

    И тут случилось странное. Вокруг меня, на этом пригорке, вдруг зашелестела трава. Хотя ветра не было. И мне показалось — или я слышу тонкий, едва уловимый звон, будто тысячи маленьких колокольчиков запели хором. «Приняли тебя, василёк», — сказал я цветку и коснулся рукой его головки.

— Спасибо, пап, — голос Женечки был совсем рядом.
— Ты даже не представляешь, что ты сейчас сделал. Этот пятачок теперь станет особенным. Через год здесь вырастут десятки таких же васильков. Через три — сюда начнут приезжать люди, сами не зная зачем. Будут сидеть, отдыхать, дышать. И выздоравливать. От всего: от грусти, от болезней, от усталости. Ты посадил не цветок. Ты посадил новое место силы. И сад этот тоже возродится, и деревня оживёт.

    Я стоял у края заброшенного сада, держа в руках тёплый телефон, и смотрел на маленький синий цветок, который качался на ветру, будто кивал мне.

— До встречи через сто дней, доченька, — прошептал я.

Телефон мигнул в ответ — раз, другой, третий. Как пульс. Как сердце.

Как обещание, что связь не прервётся никогда.