Финальные аллитерации

   ...Поехали!

      Всегда просыпался с самооценкой снов. Уже понимаешь, что не спишь, но очень досмотреть хочется, и – когда понять, когда поправить, когда поржать, а потом проснуться. Вот от того, какой был сон, он то забывается, то, наоборот. Будет весь день в голове сидеть, или несколько дней, или родит что-то… Как было с открытием исчезновения следов Когурё на территории древнего Приморья: год с ума сводящего копания в китайских библиотеках, тонны нового, - и всё непонятнее, и вдруг сон, я в компании древних корейцев, еще в Кочосоне, и они рассказывают, что не только их народ будет изгнан с окраин Серединной Империи, но и сами они станут беженцами со своей недавно созданной Родины, на север, в холод. К неведомым лесным людям… а проснувшись вдруг все стало на места! Всего две работы – и Демидовская премия плюс медаль Палеонтологического Общества. Вот такой сон…
     А сейчас всё не так. Сон был продолжением спора с Валькой и Толя-ном о сути ноосферы и о том, как мы, люди, уничтожаем Разум своей Планеты, не только грабежом и засиранием биосферы, но, главное, заменяя магнитное поле Земли, поле Её мыслей и души, - своим искусственным интеллектом… Гадостью, навязываемой банкирами для окончательной нашей «кабализации». И во сне я проигрывал каждое слово и каждую идею, Валька, допивая коньяк, смеялся (он гидролог, от Истории далек, как слизь от мази), и при этом постоянно был в чем-то прав. А Толян, вообще классный сантехник, у которого язык развязывался исключительно вот в таких застольных обстоятельствах (и мы с Валькой тут же становились «вучёными – сами знаете, на чём печёными») пытался нас помирить: «Да не спорьте! Все равно выбрать из вас большего идиота я не сумею! Миритесь!»
     Не открывая глаз поднес руку к лицу, и она ударилась о что-то. Резко проснулся, и тут же пробило потом. Целую минуту доходило, что я лежу на диване с ведром на голове. Жутко потея, с холодом по позвонкам, я двумя руками взял ведро, и вместо того, чтобы просто снять его, начал осторожно и нелепо выползать из него, как бы опасаясь раздавить – ведро или голову, не понятно… Сел. Чистое оцинкованное ведро с ванной, когда отключают воду, в него набираю запас… На голове. И я точно вспомнил, как проводил сначала Валентина, а с Анатолием еще по три стопки накатили, и простились. Закрыл за ним дверь и пошел спать безо всяких ведер. Или еще в ванную заходил? Не помню. Лишние эти стопки были. Два раза в год собираемся, и вот так…
     Кроме ведра, были чем-то страшны и нелепы воспоминания о споре с Валькой, теперь уже не понятно, что из этого снилось, а что было. Я же вообще почти не пью! Два раза в год… Возраст? Да какой возраст – шестьдесят! Вальке в этом году семьдесят пять, и курит, как паровоз, и что? Оглядел комнату и нашел пачку на книжном столе у окна. Но сначала на журнальном (со следами застолья) – глаз остановился на рюмках и почти полной бутылке вискаря, - вчера (уже сегодня?) руки не дошли. Налил, выпил. Взял сигарету с зажигалкой вместо конфеты или фруктов из нарезки (на столике большое на половину лишь освоенное блюдце), и вышел на балкон. И снова, как пять минут назад, услышал собственное трепещущее сердце и холод на спине. И снова оказался в состоянии перед пробуждением. С высоты моего 20-го этажа я смотрел на внутренний «двор» моего «человейника», и не понимал, я сплю или просто сошел с ума? Пока я ре-шал этот простой вопрос, сигарета (я не заметил, когда скурил), обожгла пальцы. Положил на край пепельницы и вытащил новую. Закурил, а потом с пепелки взял дымящийся окурок, и прижал к ладони. Закусил губы, так. Что почувствовал кровь. И тогда точно понял. Что уже не сплю. На Парнасе не было людей.
     Сейчас, около восьми утра, когда в самом разгаре – пик выхода на работу, в школы и институты, в детсады (внутри нашего огромного 27-этажного дома, овалом окружившего огромную территорию с парковой зоной, детским садиком, огромной автопарковкой, именно такие в Питере  новые микрорайоны) – не было людей. Сотни машин стоят молча, то есть, ни одна не урчит, не работает… Вообще нет человеческих звуков. Ника-ких. И людей нет… Хотя вот – залаяла собака. Я оглядываю балконы, окна – и не вижу ни одного человека. Хотя нет, вон. Вроде у подъезда напротив кто-то стоит. На четвереньках. Мужчина в плавках и майке (апрель месяц) стоит почти неподвижно на четвереньках. Редко и медленно приподнимая и опуская голову.
     В моей голове появился звон (это бывает при давлении), а страх сделал руки такими тяжелыми, что я едва удерживаю сигарету, которая снова догорела до фильтра. И полная тишина. В смысле, - пение птиц, еще один собачий лай, но гораздо дальше, чем первый. У мусоропровода рядом с парадным два десятка голубей что-то клюют и воркуют, а я слышу их на 20-м этаже. И никаких человеческих звуков! Ни музыки, ни скрипа дверей, ни звуков двигателей и вообще ничего, что связано с людьми. И как перед пробуждением, в голове отчетливо звучат вчерашние слова Валентина: «И Земля нам этого не простит! За все заплатим страшную цену. И за океан, и за нефть с газом и золотом. И за срубленные леса и распаханные степи…» А Толян, наливая очередную, перебивает: «Да хватит тебе! Захотела бы Планета, - давно бы от нас безо всяких страшных цен нас зачистила! Тоже мне «вученные»! Хисторики! Измени земля частоту своего магнитного поля на пару минут и на пару герц, все наши мысли будут просто стерты, как мы раньше магнитом стирали магнитофонные пленки «врагам»! Две мину-ты!
     И они пришли? Меня швырнуло в комнату. Телефон – работает…но молчит… Телик… Да что телик – света нет! Приехали…

Этажи

     Входная дверь была не заперта… А я закрывал? Или тоже приснилось? В нашем крыле, - налево и направо, двенадцать квартир до лестничной клетки. Обычно по утрам, проходя слышишь не только все, что за дверьми соседей, но и все новости мира из всех телевизоров: нынче с акустикой совсем не важно… Даже ночью дом жил. Не обычно, - не то слово. Звенело в голове, а дрожь внутри груди стала уже почти привычной. Как и чувство страха: все время хочется оглянуться, хотя знакомый по многочисленным тренировкам «внутренний голос» (способ успокоения и сосредоточения самовнушением), упорно твердил: «Все нормально. Ты жив, это главное, а людей уже может и не быть»…
     В самом деле, с чего я решил, что ночной сон и вчерашний застольный разговор, - уже истина в крайней инстанции? Шесть лет назад все мы пережили «ковид» - просто испытание химического оружия над миром… Почему «им», - «испытателям» - не испытать новое массовое оружие, лучевое, высокочастотное, «психическое» какое-то… Что там еще не выдумала современная наука? А сейчас как раз война, и отношение к России мягко говоря… а нос вдруг уловил прямо рядом запах дыма. Не сигаретного, именно дыма от гари, пожара, и… именно вот от этой двери моих соседей через три квартиры.
     Я нажал кнопку звонка, одновременно услышав внутри себя: «Света же нет! Вученный!», и, на автомате, потянул ручку соседской двери. И дверь открылась, - дым ударил и запахом, и грязно-серой волной, послышался легкий треск и неясный звук на его фоне. Шаг в прихожую, - очевидно, что то горит на кухне, оттуда же идет очень странный, но, главное, живой звук… то-ли стон, то ли тихое рычанье с хрипом. Дверь на кухню приоткрыта, и там меня ожидало нечто.
     На стене дымился без пламени кухонный шкафчик над столом. На столе стояла явно горевшая до этого СВЧ печка, стеклянная дверца треснута и оттуда валит вонь горелого мяса, но не это меня ввело в некий ступор. На стуле, вплотную к кухонному столу, сидел человек. Узнал сразу, - сосед. Несколько раз в коридоре и у парадного встречались, здоровались, но не более (дом заселен недавно, и большинство соседей – просто чужие люди). Он смотрел прямо перед собой, как бы, - в кухонное окно, но «смотрел» не то слово: глаза в ту сторону направлены, но глаза не живые. Почти как у манекена, хотя вполне настоящие. И сам он – именно как манекен. Живой – и не живой. Потому что на левой руке, лежащей на кухонном столе, тлеет и слегка горит рукав рубашки, дополняя аромат из электропечки, а сам хозяин   рубашки, - будто не понимает этого, тихо, с бульканьем издает звуки, которые я услышал сначала, -  услышал их то ли сто-нами, то ли рычаньем. Звуки, казалось, из него идут без его помощи: был он недвижен и… мертв, что ли?
     Следующие мои действия были рефлекторны: боковым зрением обнаруженный на столе кулмарт с водой я поднял правой рукой, и в два приема выплеснул на рубашку (сосед никак не реагировал), и на шкафчик, моментально сменивший дым на пар, шипением слегка приглушивший звуки хозяина. Левой я потрепал плечо хозяина (в голове мешалось: как его – Станислав? Вячеслав? – не помню!), и позвал: «Слава! Ты меня слышишь? Слава!». Его голова как то странно: рывками в три приема, повернулась в сторону плеча с моей рукой, а с головой повернулись (не шевелясь и так же пусто уставившись перед собой) и глаза. Теперь я точно видел: в них нет разума. Раньше считал это просто литературным выражением, преувеличением авторов, или просто «народным» сленгом…сейчас я впервые увидел это сам. Глаза без разума. А спина снова взмокла.
     Снова – на полном автомате – я отдернул руку от плеча соседа, раз-вернулся и в три шага оказался перед распахнутой входной дверью, но, тут же, словно извне управляемый, сделал еще поворот и шагнул в зал. И увидел тело на диване. Это – Славина жена (имени, по-моему, никогда не знал). Я видел только её, она лежала неподвижно на спине, в ночной рубашке до колен. Лицо застывшее, глаза (такие же пустые и не живые) направлены к потолку. Она дышала, - на груди почти незаметно, медленно и равномерно ночнушка поднималась и опускалась… от живота до колен большое желтое пятно. И опять в моей голове «всезнайка»  отчетливо произнес: «Мертвая. Ты же как биолог, понимаешь, что при наступлении смерти мозга все органы освобождаются от лишних продуктов жизни внутри организма? Обратил внимание, что и у Славы на его светлых штанах было такое же пятно? И пахнет, - и здесь, и на кухне не только горелым!» Мой мозг словно торжествовал над моим заторможенным состоянием, и, как бы сам себя перебивая, совсем другим тоном: «Очнись! Думай! Сейчас надо думать, что всё это значит. Это – для тебя самое важное…»
     Я поднял глаза: дверь моей квартиры. Но мне сейчас здесь нечего делать. Мне надо понять, что со мной, и что вокруг меня. Мне надо выйти из этого дома («А лифт то не работает! Нет света. Двадцать этажей вниз! Ты идешь?»). И я пошел вниз, стараясь не думать, что меня ждет на этажах, а, главное, - на улице. Если я дойду до улицы…
     Надо идти…
     …до улицы?

Рядом

      Два пролета по лестнице вниз. Восьмой этаж. Слава Богу, на площадке чисто, никого. Еще два пролета, седьмой, тоже чисто. Но за левой дверью, в проходе к квартирам голос. Неужели я сейчас увижу хоть одного человека? Рука тянется к дверной ручке, дверь открывается. По продолу – больше десятка людей. Нет, - зомби. А голос из ближней квартиры, он плачет и явно зовет. И я трогаю ручку, и дверь открывается. На меня бросается черное и плачущее, и я вдруг с облегчением понимаю, что это – со-бака. Здоровый мохнатый черный терьер: вот его я часто встречал. Под-ходя к дому, он буквально бросался к каждому, входящему в подъезд, и радостно приветствовал, вращая обрубком хвоста, как пропеллером. Я не хочу смотреть на этих мертвых людей, лежащих, сидящих и стоящих молча с пустыми глазами, но я понимаю, что вот собака, и ей надо срочно на прогулку, на улицу, и её некому вывести, и она это понимает, и, скуля (то, что я принял за человеческий голос), просит меня помочь. Собака (я не понимаю её пола, и про себя говорю – ОН), пробегает к двери лифта,  и с надеждой смотрит на меня: «Поехали вниз, на улицу, мне надо!» Как ему объяснить, что света нет, лифт не работает, а я сейчас не могу его проводить?
     - Беги сам вниз по лестнице, мне надо зайти к друзьям, этажом ниже, я не могу тебя сейчас проводить! – и он улыбается! Еще сильнее крутит огрызком хвоста и прыгает вниз по лестнице… («Ты добрый! Дверь внизу он сам себе откроет? Железную, пусть без света она и не на замке… Или будет скулить под дверью, пока ты не откроешь?») снова ожил «этот» в голове.
     - Подождет! Спущусь и выпущу! – (Кому я это говорил? Себе? Первый раз я серьезно задумался, что же, - или кого, - я слышу внутри себя. А может это все в моей голове, - все эти зомби и полный бред вокруг? Шизофрения? Всё, что я вижу и чувствую, это только в моей голове? Я просто сошел с ума и все это – бред воображения, начиная с просыпания в ведре и до зомби? Но тогда главное. А я – это я? Сергей Павлович Одинцов, одинокий доктор наук шестидесяти лет, или это моё воображение?)… Я уже стоял на площадке шестого  этажа… Справа дверь в коридор к квартире Толяна, но перед дверь комком лежит тело бабушки. Её я в подъезде не встречал, как и многих. Она в халатике, лежит, как во сне свернувшись клубочком, ноги подтянуты к подбородку, левая рука – кулачком под щекой, вместо подушки, а правая на бедре, захватив краешек халата. И белое восковое лицо. Глаза открыты, но бабушка не дышит. Я подошел (как под-крался, почти на цыпочках). И внешней стороной ладони прикоснулся к её щеке. Щека холодна, а бабушка мертва. Но, важное для меня, её открытые глаза отличаются от того, что я видел двумя этажами выше. Это мертвые глаза! (зря я называл «мертвыми» глаза «зомби», они, хоть и были так же неподвижны, как у этой бабушки, но были как бы влажными, более живы-ми, что ли?). Совсем другие глаза, и по-настоящему, мертвое (хотя и лежит, как живая спящая) тело…
     Я (опять на автомате?) пальцами, очень осторожно, закрыл ей правое веко, потом левое. Перешагнул через холодное, мертвое тело и вступил в коридор. Вторая дверь по левой стороне – Толика. Хорошо бы, чтобы она была закрыта! На этом многое могло бы закончиться. Но дверь оказалась открытой (когда Толян кого боялся?), я потянул на себя ручку. Во-шел. И позвал: «Але! Хозяева! Я к вам в гости? Есть кто живой?» («А ты пойди и проверь, какие они живые!» - сволочь внутри меня, до сих пор молчавший, явно ожил и прикалывался). Через прихожую вошел в зал/спальню. Два года назад помогал Толику в ремонте: превращал «двушку» в однокомнатную…
     Анатолий сидел в своем любимом кресле у окна, к этому окну развернутом. Одет в спортивный костюм, который дома практически не снимал, кроме как на ночь, руки на коленях, голова откинута на спинку, как будто он смотрел куда-то вверх. На что - то за окном…На двуспальной кровати справа от Толика, у стены, спала Ирка. Лицом к стене, тихо, совсем чуть-чуть похрапывая.
     Сначала подошел к Анатолию. То же, что у Славы: и глаза, и штаны, и запах… Прикоснулся сначала к плечу, - нет реакции, тронул щеку, потом слегка хлопнул. Нажал пальцем под глазом, - нет реакции, хотя у живого человека, в самом тяжелом состоянии амнезии, зрачок автоматически дол-жен опуститься вниз. Тело не отвечало. Подошел к кровати и присел. И вспомнил того, кто еще дома учил: «…в ванне подмоешь, она же ещё теп-лая…» Встал и снова подошел к Толику. Он тяжелый, под мышки надо взять. А что, если просто приподнять, - может, он пойдет. Если помочь?
      Я приподнял за подмышки друга, и он встал. Это легко. И тут же пришла мысль: «А вода в ванной есть? Если нет света? Ты проверил?». Я отпустил Толика: он стоял на ногах, и так же смотрел куда-то вверх. Рванулся в ванную: темно. Но с открытой дверью хоть что-то видно. Открыл кран, – вода шла, причем теплая (на стене большой титан, литров на 80, значит, теплая вода должна быть!) Вернулся за Толиком и потянул его за собой. И он повалился как раз, куда я его потянул: я подхватил тело, и дал ему аккуратно лечь на пол. После чего, уже не мудрствуя, волоком (при-подняв под мышки) потащил в ванную. На раздевание и обмывание ушло почти полчаса, и половина моих сил. А еще вытереть, грязное запихнуть в пакет (нашел в шкафчике ванной пакеты для чего? Не знаю, но объемом литров на сто, все поместилось. Так же, с трудом вытащив тело из ванной комнаты в зал, уложил его на пол у кровати: была очередь Ирины и еще смены белья на кровати…
     Тщательно, с шампунем помытая Ирка, при её вытирании, вызвала у меня чувства, которые мне не подчинялись. Подняв и прислонив её к стенке, я мягко и осторожно вытирал её тело полотенцем, и, обтирая ниже пояса начал возбуждаться… На кровать, хоть и тяжело, Ирку отнёс на руках. Положил рядом с Толиком. Казалось неправильным, что они, рядом (при мне), лежат голые; я подошел к шкафу, на отдельной полке нашел вещи Толяна, одел его тело в чистое трико. Потом вышел в прихожую и защелкнул задвижку на двери. Вернулся, разделся и лег рядом с Ирой…
Я ни о чем не думал, пару раз начинал что-то бормотать этот («…»), но я вроде научился его заглушать. Кажется, даже немного поспал, - от усталости. Встал, оделся и вышел на их балкон, вытаскивая из кармана пачку сигарет и зажигалку. С шестого этажа двор Парнаса выглядел иначе, чем с двадцатого. Людей (зомби), которых я не смог раньше разглядеть, было гораздо больше. Даже в машинах, которых стояло внизу не менее сотни, были видны люди. Все неподвижные. И даже несколько детишек с воспитателями, раньше мной не увиденные, стояли/сидели/лежали на территории детского садика, - сверху, с моего этажа, их заслоняли деревья, хотя и без листьев, но довольно густые, чтобы  через них что-то разглядеть…А мысли вдруг отошли от главной темы «Что вокруг меня», и переключились на любопытную тему: «Что со мной?». Странный сон, пере-шедший в более странное пробуждение, на фоне всех дальнейших событий обернулся вдруг простой мыслью: а если это все же просто болезнь? Я не врач, тем более самодиагностика при расстройстве психики куда более бессмысленна, чем. Например, при гриппе или сифилисе… То. что даже в небольшом объеме знал, например, о шизофрении, сейчас многое могло поставить на место: это я так вижу, я так думаю, я это чувствую; вполне воз-можно, мир внешний такой же, как и был раньше, а вот тот мир, в котором я, - совсем другой?..
     Я смотрел вниз с шестого этажа, и размышлял над тем, как поправить ситуацию. Основная тема: с двадцатого это было бы надежней. И вообще, ведь если вчерашняя пьянка с друзьями была еще в «том мире», а пробуждение в «этом», может, не стоило пить? Или зря я так на застольные последствия… Вдруг это реально: НЛП, или новый вид оружия в начавшейся уже пять лет назад Третьей Мировой? Которое могло именно так убить через обыденные ТВ программы, навязчивый ИИ, и разные по форме, но, возможно, смертельно опасные извращения в Интернете, в виде съедающих мозги программ, чатов, конкурсов… Банальная и не излечи-мая шизофрения?

…День клонился к вечеру

     Ну а если это шизофрения, раздвоение личности… Что можно попытаться делать без врача? Или так: а как реальный врач, не работающий (развивающий болезни пациентов) исключительно ради получения денег, что традиционно в сумасшедше доме нашего мира. Растоптанного банкингом? Должны же быть простые решения! Абсолютно простые, можно про-сто продумать эту простоту и получить результат независимо от окружающего кошмара. Помогает память Истории: сколько, например, попавших в концлагеря фашистов в начале 2-й мировой, сошли с ума, полагая, что они сошли с ума (не веря своим и окружающих полосатым одеждам, колючей проволоке. Газовым камерам, и собакам на поводках вооруженных автоматами людей-зомби?) И был ли способ сохранить разум в той ситуации?
А может – был? Ведь я вижу и чувствую вокруг себя не только этот ужасный мир зомби (в том, что это не только Парнас, не один Питер и даже не только Россия, - я уже уверен. Просто принимаю за аксиому). Есть ведь еще один источник для размышления, - тот самый внутренний голос, который меня осмеивает. Трактует окружение иначе. И в ужасе улавливает нотки юмора. А если это и есть тот, самый настоящий Я, который не воспринимает внешнего апокалипсиса. Остается здоровой и нормальной личностью! Храня меня таким. Каким я был до сегодняшнего утра… Эй друг! Не молчи, сейчас ты мне нужен…
И в голове вдруг зазвучала музыка и голос начал выводить песню… МОЮ ПЕСНЮ! Это же точно, это же главное хобби моих последних лет: песни и стихи! Я слышу! Я слышу Тебя! Я слышу СЕБЯ!
Я оглянулся и через открытую дверь балкона увидел всё ту же кар-тину: Толик и Ирка недвижно лежат на кровати, а их живые/мертвые глаза устремлены в пустоту потолка… Ну, сделай же еще что-нибудь, ты который внутри!!! Что ещё мне ждать? И он снова напомнил мне мою песен-ку… Своевременно?
И это реально – финиш… Саёнара!