Сахарный человек

Лёвка влюбился в Женю в первый же день, как она появилась в школе.
Это было три недели назад. Она зашла в класс вместе с завучем, сказала: «Евгения Соболева, переехала из Новосибирска» и села на свободное место у окна. Лёвка смотрел на нее весь урок и не услышал ни слова из того, что говорила учительница.
Женя была не из тех девчонок, которые красятся, собирают волосы в высокие хвосты и хихикают на задней парте. Она носила старые джинсы, растянутые свитера, а волосы закалывала обычной заколкой-крабиком. Она не старалась нравиться. И от этого нравилась еще больше.

Лёвка не подошел к ней ни разу. Он вообще не умел разговаривать с девчонками. Тем более с такими.

Проблема была не только в этом. Месяц назад в их школу перевели Игоря Говорова — из другой школы, с другого района, с формулировкой «сложный подросток». Говоров быстро собрал вокруг себя компанию: трое таких же, как он, с цепкими взглядами и привычкой проверять границы дозволенного. За месяц они успели написать маркером на стене туалета, подставить подножку учителю физкультуры и разбить окно в коридоре. Директор разводила руками: «Трудный ребенок, неблагополучная семья. Что тут поделаешь? Мы должны его перевоспитать».

Говоров выбрал себе сразу жертву. Им оказался Лёвка — тихий, невысокий, в очках, с вечно сползающим портфелем. Каждый день Говоров находил способ задеть: толкнуть в коридоре, назвать «очкариком», громко спросить при всех: «Слышь, ты ещё девственник?» Лёвка молчал. Он знал, что если ответить, будет только хуже.
В тот вторник в столовой было шумно. Лёвка стоял в очереди с подносом, когда услышал смех со стороны раздачи. Говоров и его компания окружили Женю. Она пыталась отобрать свой портфель, который Говоров держал над головой.

— Да ладно, Соболева, чего ты дергаешься? — Говоров ухмылялся. — Покажи, что там у тебя внутри. Может, дневник с двойками?

Он перекинул портфель своему дружку Сашке. Тот поймал, засмеялся и швырнул обратно.

— Отдайте, — Женя пыталась говорить спокойно, но голос дрожал. — Это уже не смешно.

— А что смешно? — Говоров подбросил портфель вверх, поймал. — Вот когда ты заплачешь, будет смешно.

Женя попробовала выхватить портфель, но Говоров легко оттолкнул ее руку. Она дернулась еще раз, потом еще. На третьей попытке поняла, что не получится.
Девушка села прямо на пол. Прислонилась спиной к стене, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам.

Говоров на секунду растерялся. Он, видимо, ожидал истерики, криков, борьбы — чего угодно, только не этого. Компания затихла.

Лёвка смотрел на Женю и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он не думал. Он просто поставил поднос на ближайший стол и пошел к хулиганам.

— Отдай портфель, — сказал он. Голос был тихим, еле различим.

Говоров обернулся. Увидел Лёвку, и лицо его расплылось в улыбке.

— О, смотрите, герой пришел. Очкарик решил спасать принцессу. Ты вообще кто такой?

— Отдай портфель, я сказал, — повторил Лёвка. Колени тряслись, но он стоял.
— Или что? — Говоров шагнул к нему. — Или ты меня побьешь? Давай, покажи, на что способен.

Лёвка молчал. Он смотрел на портфель — обычный синий рюкзак, на котором болтался брелок-чебурашка.

— Слышь, ты, — Говоров ткнул его пальцем в грудь. — Вали отсюда, пока цел.
Лёвка не сдвинулся. В столовой стало тихо.

— Портфель отдай, — сказал Лёвка в третий раз.

Говоров посмотрел на него, на Женю, на своих, которые ждали, что он сделает. Потом небрежно бросил портфель на пол.

— На, подавись. — Он наклонился к Лёвке и сказал тихо, чтобы слышали только свои: — После уроков ты труп. Жди за гаражами. Не придешь — сам тебя найду.

Игорь развернулся и пошел к выходу. Компания потянулась за ним.
Лёвка поднял портфель, подошел к Жене, протянул. Она вытерла лицо рукавом, взяла.

— Спасибо, — сказала тихо. — Ты дурак.

— Знаю, — ответил Лёвка.

Женя хотела что-то добавить, но он уже повернулся и пошел к своему подносу. Его руки дрожали так, что суп плескался через край.

Остаток дня Лёвка не помнил. Он сидел на уроках, смотрел в доску и ничего не видел. В голове стучало: «После уроков ты труп».

На большой перемене он забился в туалет на третьем этаже, где никто не ходил, и просидел там пятнадцать минут, пытаясь унять дрожь. Он думал сбежать. Сказаться, что заболел, уйти через черный ход, сделать вид, что ничего не было. Но потом вспомнил, как Женя сидела на полу и плакала. Вспомнил, как Говоров ткнул его пальцем в грудь. Вспомнил, как сказал «отдай портфель» и не сломался.
Он не знал, что будет дальше. Но знал, что если сейчас сбежит, то больше никогда не сможет посмотреть на себя в зеркало.

После шестого урока Лёвка вышел из школы. Ноги его сами несли за гаражи, хотя внутри все кричало: «Развернись, иди домой». Он обошел здание, пересек пустырь и вышел к месту встречи.

Говоров уже ждал. Прислонившись к ржавым воротам, в компании Сашки и еще двоих. Увидел Лёвку и усмехнулся.

— Пришел. Молодец. Я думал, струсишь.

Лёвка остановился в трех шагах. Молчал.

— Ну что, очкарик, — Говоров отпрянул от ворот и подошел вплотную к парню. — Сейчас ты у меня реветь будешь.

Лёвка не успел среагировать. Удар пришелся в живот, это было резко, неожиданно. Воздух вышибло, Лёвка согнулся, хватая ртом пустоту. Второй удар пришелся в лицо, в скулу. Он упал на колени, очки слетели и зазвенели по асфальту.
— Вставай, герой, — Говоров толкнул его ногой. — Или уже все?

Лёвка попытался встать, но ноги не слушались. Он завалился на бок, чувствуя, как земля уходит из-под головы. Кто-то ударил его по ребрам — он даже не понял, кто именно. Лёвка свернулся клубком, закрывая голову руками, и просто терпел.
— Хватит, — сказал Говоров. — Бесполезно. Пойдем.

Лёвка слышал удаляющиеся шаги. Чей-то смех. Потом тишину.

Он лежал на холодной земле и дрожал. Все тело болело, во рту было соленое — он понял, что разбил губу. Но парень не плакал. Он просто лежал и смотрел в серое небо, которое медленно кружилось над головой.

— Лёва!

Он услышал ее голос, когда уже решил, что никого вокруг нет. Женя бежала к нему, споткнулась на полпути, чуть не упала, но удержалась.

— Лёвка, ты как? — девушка опустилась рядом на колени, не обращая внимания на грязь. — Я искала тебя по всей школе. Мне сказали, что они…

Она не договорила. Увидела разбитую губу, ссадину на скуле, грязь на одежде. Лёвка попытался сесть, но застонал. Ребра дико болели.

— Лежи, не дергайся. — Женя достала из кармана платок, начала аккуратно промокать кровь у него на лице. — Идиот. Зачем ты пошел? Ты же знал, что они тебя изобьют.

— Знал, — прохрипел Лёвка.

— И все равно пошел?

— Ты плакала, — сказал он просто.

Женя замерла. Посмотрела на него долгим взглядом, и Лёвка увидел, что у нее глаза зеленые. Он раньше не замечал этого.

— Дурак, — сказала она тихо. — Настоящий дурак.

Женя помогла ему подняться. Лёвка пошатнулся, и она подхватила его под руку, придержала. Он был выше ее, но сейчас казалось, что она держит его на себе.

— Идти можешь?

— Дойду.

— Я тебя провожу.

Она не спрашивала, она сказала. Подобрала его очки — стекло треснуло, но не разбилось. Помогла отряхнуть куртку от земли и песка. Лёвка чувствовал себя неловко — такого с ним никогда не было, чтобы девчонка его отряхивала, как маленького. Но сил сопротивляться не было.

Они шли медленно. Женя не отпускала его руку — то ли боялась, что упадет, то ли просто не хотела отпускать. Они шли и молчали.
У подъезда Лёвка остановился.

— Спасибо, что проводила. Дальше я сам.

— Лёва, — Женя повернулась к нему. — Ты сегодня… Я хотела сказать…
Она замолчала, подбирая слова. Потом поднялась на носочки и быстро, легко поцеловала его в щеку. Туда, где не было ссадины.

— Завтра в школе увидимся, — сказала она и пошла прочь, не оглядываясь.

Лёвка стоял у подъезда, чувствуя, как горит щека. Все тело болело, губа распухла, ребра ныли. Но внутри было тепло — такое тепло, которого он не помнил никогда.
Он вошел в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь ключом. Мама еще не пришла с работы. Лёвка прошел в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Ну и видок!
Лёвка улыбнулся.

Он повернул кран, умылся холодной водой и пошел на кухню ставить чайник. Жизнь продолжалась. И впервые за долгое время ему казалось, что она может стать нормальной.