Людвиг

Если бы Олегу Ильичу Кутепову когда-нибудь напророчили, что на склоне своих лет он вдруг станет заядлым аквариумистом, он ни за что не поверил бы в возможность подобного сценария. Нельзя сказать, что Олег Ильич был яростным противником всякой домашней живности, не любил животных или брезговал ими – подобных чувств мягкий и душевный от природы Кутепов никогда не испытывал. Он достаточно хорошо относился и к флоре, и к фауне, но так уж вышло, что с детства и до преклонного возраста ни разу не доводилось ему иметь ни четвероногого, ни пернатого, ни пресмыкающегося, ни водоплавающего, ни сухопутного питомца, а потому опытом заботы о братьях наших меньших он не обладал, и планов обзаводиться подобным опытом на старости лет у него не было вовсе. Ему, пожалуй, и в голову никогда не могла бы прийти шальная мысль ни с того, ни с сего пойти и приобрести себе декоративных рыбёшек, а вот поди ж ты...
Если даже представить себе такую ситуацию, в которой замечательный кларнетист Кутепов вынужден был бы под страхом смерти непременно поселить у себя в доме какого-нибудь зверя, то, скорее всего, он выбирал бы из тех существ, которые способны, если не ценить, то хотя бы слышать отдельные звуки. Понятное дело, аквариумные рыбки к таким существам относиться никак не могли, да и нужды их заводить тоже вроде не было никакой, однако именно рыбкам-то и выпал жребий перекочевать в дом Олега Ильича Кутепова и стать, если не страстью его, то, по крайней мере, большим утешением.
Надо сказать, случилось это не сразу. То есть, случайно обзаведясь довольно большим, пятидесятилитровым аквариумом, Олег Ильич какое-то время оставался совершенно безразличным к обитателям его глубин. Но об этом речь пойдёт чуть позже, а вначале...
В самом начале Олег Ильич увидел эту прелесть в доме своих друзей. На тот момент с Борисом и Юлей Кержнерами Кутепов был знаком уже лет пять. Судьба свела его с ними случайно, когда кто-то из общих знакомых порекомендовал Олега Ильича Борису как отличного учителя музыки для Кержнера-младшего. Марику, то бишь Кержнеру-младшему, шёл в ту пору восьмой год, и, по мнению Кутепова, брать в руки кларнет мальчику было малость рановато. Но Марик просто бредил музыкой и, как вскоре выяснилось, оказался необыкновенно способным учеником.
Ещё до переезда в Канаду Олег Ильич был готов к тому, что продолжить свою музыкальную карьеру в иммиграции ему удастся едва ли. Прогнозы его в этом смысле в точности сбылись и, не имея какой-либо другой квалификации, с самого начала ему пришлось хвататься за любую работу – от доставки пиццы до развозки детей на школьном автобусе. Музыку, однако, Кутепов забрасывать не хотел. Раз в неделю он играл в военном духовом оркестре Queen’s Own Rifles, а после знакомства с Кержнерами смог, наконец, проявить себя и как педагог.
Занимаясь с Кержнером-младшим дважды в неделю, Олег Ильич очень скоро подружился с родителями мальчика. Несмотря на значительную разницу в возрасте (Борису с Юлей он вполне годился в отцы), у них обнаружилось очень много общего. Кержнеры жили в соседнем доме, иногда наведывались в гости, но чаще всего Кутепов сам захаживал к ним или оставался на чай после урока музыки. Атмосфера в их семье всегда располагала к приятному и непринуждённому общению, а экстраверт по натуре своей Кутепов, будучи в ту пору одинок, всегда был рад возможности поговорить или поспорить на ту или иную тему.
День, когда Олег Ильич впервые заметил в доме своих друзей аквариум, он помнил очень хорошо. Ещё бы! Это был день его возвращения в Канаду из России, где он провёл весь июль от начала до конца. К своей поездке Кутепов готовился давно, практически с момента прибытия в Торонто. Принимая решение обосноваться на чужбине, Олег Ильич планировал ежегодно посещать родные пенаты. Жизнь, однако, распорядилась иначе. Несколько лет кряду ушло у него на всякого рода суету и решение проблем – сперва мелких бытовых, а потом уже и более глобальных житейских.
В ту пору Олег Ильич был женат, имел двух дочерей подросткового возраста, Марину и Таню, но затянувшиеся трудности неустройства в чужой стране явились слишком суровым испытанием для отношений его с женой и, в конце концов, семья распалась. Он остался один.
Пока девочки учились, всё, что Кутепову удавалось заработать, уходило на их нужды, так что о путешествии в Россию пришлось на долгое время забыть. И лишь годы спустя, когда обе его дочери повзрослели, выучились и стали самостоятельными, у Олега Ильича появилась, наконец, возможность распорядиться своими деньгами по-своему собственному усмотрению, и он решил-таки осуществить свою давнюю мечту и слетать на Родину.
Итак, в России он пробыл ровно месяц, и по возвращении в Канаду в тот же вечер явился к Кержнерам, по которым за это время порядком соскучился. В подарок им он привёз расписную матрёшку, поллитровую бутылку настоящей сибирской «Клюквянки» и кое-какие интересные джазовые минусовки, раздобытые специально для Марика. Кроме того, ему было о чём рассказать и чем поделиться с друзьями. В общем-то, ему всегда было о чём рассказать и чем поделиться, но в тот день новость его была из разряда ошарашивающих.
           И она таки ошарашила Кержнеров, но прежде чем Олег Ильич успел о ней поведать, он обратил внимание на стоявший на подоконнике возле балконной двери большой, размером с сам подоконник, аквариум с рыбками. Вода в нём была абсолютно прозрачной, на поверхности ярко-зелёных водорослей поблёскивали крохотные пузырики кислорода. Дно покрывал слой гладких светлых камней разной величины и конфигурации. Огромная перламутровая раковина украшала правый передний угол, и рыбки – рыбки вокруг косяками ходят – ну, чудо да и только! Рыбки были разных пород и окрасов, но все как одна красивые, а закатные лучи солнца, освещая всю эту композицию, придавали воде и её обитателям тёплый золотистый оттенок и какую-то... загадочность, что ли. Олег Ильич обомлел.
– Wow! – прямо с порога только и смог выговорить он. – Лепота!
– Да вот... как говорится, не было у бабы заботы, но купила она себе порося, – вздохнула Юля. – Знала бы, как часто мне придётся менять воду, так двадцать раз подумала бы, стоит ли приобретать себе такое удовольствие. Вода становится мутной слишком уж быстро, и стенки покрываются слизью и зеленью. А на то, чтобы процедить пятьдесят литров через тряпочку, приходится тратить полдня.
– Вообще-то, – сказал Кутепов, – насколько я знаю, так часто воду в аквариумах не меняют... Может, вам стоит фильтр помощнее купить?
– Да купили, – махнул рукой Борис, – шумит, как Ниагарский водопад, а толку мало. Всё равно приходится дополнительно цедить через марлю.
– И фигню какую-то купили для кислорода, – добавила Юля, – вон, стоит, пузыри пускает, но как-то это всё мало помогает.
– Ничего, – успокоил хозяев Кутепов, – просто баланс ещё не устаканился. Микроклимат должен сложиться сам по себе, и тогда всё нормализуется. У одного моего приятеля целая стена была в виде аквариума – аккурат между залом и кухней. Часто менять воду не было ни возможности, ни необходимости – постепенно она стала какой-то тёмной, при этом оставаясь совершенно прозрачной, и жизнь в аквариуме била ключом.
Юля ничего не ответила, только тяжело вздохнула, махнула рукой и отправилась на кухню готовить угощения.
Потом они втроём сидели на балконе, пили пиво, пробовали российскую «Клюквянку», которая, наверное, была бы хороша в более прохладный сезон. Юля, как всегда, быстро накрошила всяких салатиков, принесла другие какие-то закуски, а Олег Ильич делился впечатлениями, иллюстрируя свой рассказ разными фотографиями, которым не было числа. Рассказчиком Кутепов был отменным, то и дело приправлял свою речь забавными оборотами и каламбурами, по ходу повествования проводил интересные аналогии, умел, если нужно, уместно вставить тот или иной анекдот «на злобу дня». Основную же свою новость Олег Ильич приберёг, так сказать, «под занавес».
– А я вот, женился, ребятушки, можете меня поздравить, – объявил он несколько смущённо и улыбнулся.
– Ё-моё!.. – опешил Борис. – Вот это да! Нормально! Пришёл, увидел, победил! Ну, поздравляю, раз такое дело! Не подозревал я, Ильич, что ты у нас способен на такие вот спонтанные поступки!
– Да вообще-то, Борь, я бы не назвал мой поступок таким уж сильно спонтанным, – попробовал оправдаться Кутепов, – мы ж с Леночкой знакомы-то уж четверть века. Когда-то страшно нравились друг другу, но я в ту пору был женат, а она – замужем. Так уж вышло, что из-за моего переезда в Канаду долгое время не общались, но недавно вот... возобновили отношения, стали переписываться и разговаривать онлайн. Так что, мои дорогие, женитьбу мою скорее можно назвать естественным продолжением романа, начатого когда-то давным-давно...

                ***
Роман Кутепова с Леночкой Спириной, тогда ещё совсем молоденькой сотрудницей НИИ, вчерашней студенткой, был и бурным, и долгим, и совершенно бесперспективным одновременно. С самого начала, с момента их случайного знакомства, им обоим было абсолютно ясно, что случайность эта лишь кажущаяся, иллюзорная, что на самом деле встреча их была предопределена судьбой, и сопротивление тут бесполезно. Потому ни он, ни она особо и не противились той страсти, что их мгновенно охватила – чему быть, того не миновать.
Если их отношения и можно было назвать любовными, то с некоторой оговоркой, поскольку чувства их друг к другу, как бы ни были они сильны, носили ярко выраженный плотский характер и каким-то странным образом совершенно не затрагивали их душ.
Мечтая о Леночке, Кутепов представлял себе её стройное тело, родинку на левой ключице, шелковистые светлые волосы, грудь... Всё же остальное, что её касалось, оставляло его на редкость равнодушным. Ему было абсолютно наплевать, о чём она думает, что её тревожит, что волнует и что радует, с кем она живёт и как. Тяга его к Леночке Спириной была какой-то неосознанной, неконтролируемой и стихийной, и потому, наверное, изменяя своей жене с этой юной особой, Кутепов совершенно не испытывал чувства вины, как не испытывает её тот, кому случайно довелось согрешить во сне.
Встречи их никогда не планировались заранее, как, впрочем, и места этих встреч. Неизменной оставалась только та страсть, с которой эти двое всякий раз отдавались друг другу, ничего не требуя взамен и не чувствуя себя чем-либо обязанными.
Расстались они так же легко, как и сошлись – просто Олег Ильич со своей семьёй переехал в Канаду, а Леночка осталась жить в России. Видеться больше уже не представлялось возможным. И вот, годы спустя, они снова встретились, оба разведённые, не слишком молодые уже бывшие любовники.
Хоть Леночка и была на добрых шестнадцать лет моложе Кутепова, особой красотой на ту пору она уже не блистала. Он отметил это про себя сразу же, как только увидел её в аэропорту, куда она приехала его встречать. Фигура её заметно округлилась и отяжелела, черты лица как-то сильно расплылись, а манера одеваться показалась какой-то... пролетарской, что ли. Лет десять назад вышедшая из моды джинсовая юбка прикрывала Леночкины пухлые колени, трикотажная кофточка с пояском поверх беленькой блузки только подчёркивала отсутствие всяких намёков на талию, и коричневые туфли на низком, устойчивом каблуке довершали этот нелепый ансамбль. И сама Леночка в общем и целом тоже показалась ему слишком уж устойчивой и непоколебимой, как матрона – от былой хрупкой девочки не осталось и следа.
В первую минуту Олег Ильич малость опешил и понять не мог, для чего он так стремился к этой женщине, что возникла перед ним у турникета как суровая реальность. Ему захотелось тут же извиниться и уйти, но он вспомнил о том, что и сам уж давно красотою не блещет, и что, вполне возможно, Леночка шокирована сейчас точно так же, как и он, если не больше. «Сколько бы ни старался я выглядеть молодцом, – подумал тогда Кутепов, – и сколько бы ни хорохорился, но мне уже шестьдесят два года, а ей, соответственно, сорок седьмой пошёл. Не Леночка она давно, а Елена Васильевна, или, на худой конец, Лена.»

У Лены в квартире царил невероятный кавардак.
– Готовлюсь к диссертации, – объяснила она извиняющимся тоном. – Целыми днями торчать приходится в лаборатории, просто тотальная нехватка времени, ничего не успеваю делать...
Кутепов ответил, что, мол, всё это сущие пустяки, в его холостяцком жилище подобное положение вещей давно уже стало нормой. Она повела его на кухню, и там они просидели всю ночь до утра. За разговорами не заметили, как стало светать. Лена говорила очень эмоционально и очень много. Рассказывала о себе, о своей работе, о дочери, что недавно вышла замуж, о даче, на которую вечно не хватает сил, и надо бы продать, да жалко, жаловалась на судьбу и на своё одиночество.
Олег Ильич очень внимательно её слушал, всё пытаясь в мимике и оттенках голоса уловить прежнюю, знакомую ему девушку, бывшую свою любовницу, и думал о том, что за несколько лет их бурного романа они ведь так ни разу толком и не поговорили – в ту пору на подобное общение не было ни времени, ни желания, ни сил. Была лишь страсть, необузданная, неутолимая, и ничего кроме страсти. И только теперь, остыв и успокоившись, он мог, наконец, спокойно сидеть с ней до утра на кухне, внимая её речам, и с удивлением ощущая при этом, как зарождаются в душе его такие новые по отношению к ней чувства, как сострадание, например, или нежность...
Именно нежность он испытывал в тот момент, украдкой косясь на родинку на Леночкиной левой ключице, аккурат над отороченным дурацкими кружавчиками вырезом её беленькой блузки. И ему вдруг ужасно захотелось взять её за руку, привлечь к себе, поцеловать в эту самую родинку и сказать, что всё будет хорошо, что он увезёт её в Канаду, подальше от всех её проблем – за тем, мол, собственно, и приехал.
Почему-то вдруг показалось, что так оно и есть на самом деле. И он таки взял её за руку и сказал в точности всё то, о чём ему невзначай подумалось, а Леночка вдруг расплакалась и принялась упрекать его в том, что слишком уж долго зрело в нём это решение и, мол, не кажется ли ему, что теперь уже поздно что-либо менять?
– Лучше поздно, чем никогда, – ответил Кутепов и тут же подумал о том, что период созревания данного судьбоносного решения Лена определила не совсем верно, потому что буквально несколько минут назад связывать свою судьбу с этой женщиной Олег Ильич вовсе даже не намеревался.

                ***



Из всего множества обитателей аквариума этот малёк был единственным, кто удостоился собственного имени. Да ещё какого! Олег Ильич назвал его Людвигом. В честь Бетховена, которого весьма уважал. Отзываться на своё имя малёк, естественно, не мог, поскольку был глух, как и его знаменитый тёзка, но Кутепов надеялся, что со временем он как-нибудь научится общаться со своим любимцем персонально, потому что верил, что между ними существует некая особая взаимосвязь.
Почему-то ему казалось, что из всех его рыбок Людвиг – единственный, кто отдаёт себе отчёт о существовании большего мира за пределами его маленького, ограниченного стеклянными стенами мирка, и что он знает, что в этом большем мире существует Кутепов с его проблемами и банкой с кормом «Tetra Rubin».
Что и говорить, Людвиг безусловно был более смышлёным, чем его несчастные братья и сёстры, один за другим безжалостно пожираемые своими взрослыми сородичами. Он всегда успевал вовремя спрятаться в одном из завитков большой перламутровой раковины, приспособленной им под убежище, и, как казалось Кутепову, с интересом наблюдал оттуда за тем, что творилось за пределами аквариума.
Отличался Людвиг от других и своим внешним видом. Едва подросши, он приобрёл бледный, но вполне уже определённый голубой оттенок, тогда как остальные пецилии, включая и его собственную матушку, были все как одна золотисто-красного цвета. Единственная рыбка холодной окраски, неоновая тетра, имела на своём серебристом боку яркую голубую продольную полосу, но, будучи представительницей совершенно другой породы, никакого отношения к мальку семейства Poeciliidae, разумеется, иметь не могла. Тем не менее, как представлялось Кутепову, из всех рыб именно эта самая тетра была наиболее доброжелательна к Людвигу, проявляя по отношению к нему почти отеческую заботу и то и дело спасая его жизнь от постоянных посягательств его сородичей-каннибалов.


                ***


Аквариум со всеми его обитателями Кержнеры отдали Олегу Ильичу за неделю до прибытия Лены в Канаду. Встречи с женой Олег Ильич ждал около трёх лет. Женившись, он никак не предполагал, что добиться вида на жительство для своей иностранной супруги будет не так-то просто. Им обоим пришлось немало побегать по инстанциям, и если упрекнуть Кутепова в нерасторопности было невозможно, то, увы, назвать действия Лены быстрыми и своевременными значило бы солгать. Несколько раз она не сумела вовремя предоставить какие-то бумаги, и это отсрочило получение визы чуть ли не на целый год. Так что первые семейные ссоры начали происходить у Олега Ильича ещё до приезда жены в Канаду. Тем не менее встречи с Леной Кутепов ждал с огромным нетерпением, отчего-то волнуясь, как подросток перед первым свиданием.
Чтобы чем-то себя занять в оставшиеся до прилёта Лены дни, Олег Ильич затеял генеральную уборку с перестановкой, и Кержнеры вызвались ему помочь. Пока мужчины передвигали мебель, Юля успела до блеска отдраить кухню и ванную и, наконец, управившись с этим делом, присела на диван, чтобы никому не мешать, и деловито окинула взглядом обстановку в заметно преобразившемся холостяцком жилище Кутепова.
– Ну, клёво, – заключила она вполне удовлетворённо, – можно смело принимать гостей... А комод я поставила бы вот сюда, а на него – наш аквариум для оживления интерьера. А что, возьмёшь, Ильич, аквариум, а?
– Да как же, Юль... – растерялся Кутепов. – Марик нам этого не простит...
– Простит, не волнуйся за него. Думаю, он не скоро заметит пропажу. Никто на этих рыб уже давно не обращает ни малейшего внимания. Да, если честно, с самого начала, кроме меня, никому они не были нужны. А у меня просто-напросто нет ни времени, ни сил. Устала, ей-богу. Микроклимат в этом «тихом омуте» отчего-то всё никак не устаканивается, а плюнуть на это дело, из гуманных соображений, не получается – живность всё же, как же ей в тухлой воде-то существовать! Ну и вот, еженедельно продолжаю через тряпочку фильтровать пятьдесят литров воды. Прикинь – три года уже фильтрую! Объём немалый – вся пантелемония занимает полдня. Выручи, Ильич, возьми аквариум! Я буквально вчера водичку в нём поменяла, все камешки перемыла и водоросли. Ты ж на пенсию собрался – вот и будет тебе хобби.
– К тому же Лена твоя – по профессии микробиолог. Приедет, в миг наладит микроклимат, – добавил Борис.

В тот же вечер аквариум Кержнеров благополучно перекочевал на комод Кутепова, украсив собой обстановку его скромного жилища. И в следующий раз Кержнерам довелось взглянуть на него месяца через три.
Знакомить друзей со своей новой женой Кутепов не торопился, объясняя это тем, что Лена всё никак не может адаптироваться к разнице часовых поясов, что ей надо пообвыкнуться на новом месте, что она, мол, до сих пор ещё не распаковала свой багаж и так далее и тому подобное. Кержнеры недоумевали. Образ Лены, о существовании которой они знали уже ровно три года и три месяца, стал представляться им почти иллюзорным.
Но, наконец, знакомство состоялось. Кержнеры пришли к Кутеповым на ужин, и первое, что с порога бросилось им обоим в глаза, был всё тот же привычный беспорядок, который царил у Кутепова всегда, со времени его развода с первой женой. Особенно Юлю поразило то, что насчёт нераспакованного багажа Олег Ильич нисколько не преувеличивал – открытый серый чемодан с Лениными вещами и впрямь красовался на полу у дивана, преграждая проход.
Но ещё больше поразило Юлю состояние аквариума, за чистотой которого она три года самоотверженно следила. Стеклянные стенки его покрылись зелёной слизью, едва заметные в мутной воде рыбки плавали как-то бочком, перламутровая раковина совершенно потеряла свои очертания от шубой покрывшей её чёрной тины.
– О, мама дорогая! – шёпотом сказала Юля, но Олег Ильич сумел расслышать этот крик души.
– Да вот, – попытался оправдаться он, – всё руки никак не доходят, Юленька. Каждый вечер даю себе клятву привести аквариум в порядок, но с утра начинается всё та же свистопляска: то по магазинам гоняемся в поисках зимних шмоток для Леночки, то с документами канителимся. Надо ведь и медицинскую страховку оформить, и счёт в банке открыть. Ну, сами понимаете...
Лена оказалась особой не слишком общительной. За столом она пыталась мило улыбаться, суетилась, предлагая то салаты, то горячее, то десерт, но беседу почти не поддерживала.
– По крайней мере, убедились, что она существует, – сказал Борис по дороге домой. – А то я уже, честно говоря, начал сомневаться, что наш Ильич на самом деле женат.
Приезд Лены неожиданно внёс кое-какие коррективы и в отношения Кутепова с его друзьями. Успевшие стать традиционными за несколько лет знакомства совместные чаепития после еженедельных занятий Кутепова с Мариком, как-то слишком резко прекратились. После уроков Олег Ильич торопился теперь домой. На предложение остаться «на рюмку чая» отвечал неизменным отказом, при этом на лице появлялось горестно-тоскливое выражение, не оставлявшее никаких сомнений в том, что место, куда он сейчас так спешил, являлось последним из списка мест, куда на самом деле он мог бы всей душой стремиться.
  Под Новый Год, когда Кержнеры на минутку заскочили к Кутеповым, чтобы поздравить их с праздником, Лена к ним даже не вышла. Стоявший на комоде аквариум представлял собой нечто ужасающее.
– Там хоть есть кто живой? – спросил Борис, присев на корточки и пытаясь разглядеть в мутной тёмной гуще хоть какое-нибудь движение.
Полупрозрачная, обесцветившаяся до состояния привидения рыба неопределимой уже породы со странным наростом на голове неожиданно возникла из чёрной мути и медленно проплыла вдоль покрытой слизью передней стенки, почти касаясь её огрызком плавника. Борис вздрогнул и отпрянул от аквариума.
– Да… плавала там пара каких-то рыбёшек вроде, – почесывая затылок, ответил Кутепов. – А сейчас и не знаю даже. Продолжаю, на всякий случай, сыпать корм… Теперь уж, наверное, и смысла нет воду-то менять. Лена отключила кислород, чтобы зря не шумел компрессор. Говорит, что если поместить здоровых рыбок к этим больным мутантам, то, скорее всего, они тоже заразятся или мутируют, а потому надо дождаться, пока больное поголовье не вымрет полностью.
– Да уж… – вздохнула Юля и искренне пожалела о своём решении подарить аквариум Олегу Ильичу.
– Вот, отдали рыбок прям как на заклание, – сказала она мужу, когда они вдвоём спускались в лифте в лобби.
– Насколько я помню, – ответил Борис, – это была твоя идея… А эта Лена его… тоже мне, биолог хренов! Может, она над ними опыты делает? Как думаешь?

                ***

По весне Лена вдруг засобиралась в Россию. «Она работает над диссертацией», – объяснил Кутепов Кержнерам, на секунду задержавшись у них после урока сольфеджио, – и ей необходимо провести кое-какие опыты в лаборатории. Вернётся месяцев через пять, не раньше.
Проводив жену, Олег Ильич будто ожил, стал прежним привычным Кутеповым: гостеприимным и компанейским. Расспрашивать подробно о семейных его делах Борису с Юлей было как-то не слишком удобно, но из отдельных фраз, случайно оброненных Олегом Ильичом, картина вырисовывалась довольно печальная – было ясно, что характер у его жены отнюдь не из лёгких.
– А чем она, собственно, недовольна? – спросил однажды Борис.
– Да вот ведь, Боря, какое дело… по-моему, проще сказать, чем она бывает довольна, – с грустной улыбкой ответил Кутепов. – Не знаю я, зачем нужно было ей это замужество с переездом в Канаду, когда, по большому счёту, ни Канада ей не нравится, ни, тем более, я.
Даже живя один, Олег Ильич никогда не чувствовал себя настолько одиноким, как после появления в его доме Спириной, а ныне Кутеповой Елены Васильевны. Вот, собственно, только фамилия у них и была теперь общей, и больше, наверное, ничего. Разве что воспоминания о прошлом.
Даже их сосуществование под одной крышей напоминало что-то вроде государства в государстве. На этой общей жилплощади, как какое-нибудь королевство Лесото, была отдельная Ленина комната со столом, на котором в рамочках красовались фотографии её дочери и полуторагодовалого внука Егорки, был компьютер, за которым она проводила дни и ночи, готовясь к диссертации или общаясь с родными онлайн, были её книги, обсуждать которые с мужем ей никогда не приходило в голову, и своя отдельная жизнь, ревностно охраняемая от всяческих проникновений Кутепова с его проблемами, чаяньями и друзьями.
Любая попытка Олега Ильича наладить подобие общения с женой встречала с её стороны бурю протеста и негодования. В такие моменты Лена будто преображалась, становясь похожей на настоящую фурию. Устраиваемые специально для неё мероприятия, типа походов по музеям или просмотров достопримечательностей, только нервировали её. Само присутствие рядом с ней Кутепова, казалось, сильно раздражало Лену.
Исключение составляли совместные выезды в торговые центры на поиски того, что можно было аккуратно упаковать и отослать дочери. Покупались в основном детские вещи для Егорки, игрушки и прочая чепуха.
Решение Лены поехать в Россию Кутепова нисколько не удивило. Так или иначе, она с самого начала подготавливала его к тому, что скоро это непременно произойдёт, убеждала в необходимости закончить диссертацию, говорила о намерении продать, наконец, дачу и так далее. Олег Ильич не возражал. За полгода совместной жизни он порядком устал от бесконечных ссор, а Ленин отъезд сулил ему как минимум длительный отдых, которого так жаждала его душа. Вернётся ли жена обратно или останется в России, Кутепов был не уверен. И неизвестно, на что он надеялся больше и какой финал из двух представлялся ему наиболее предпочтительным.
Однако, проведя на родине лето и осень, к зиме Лена всё-таки надумала возвращаться в Канаду, и Олег Ильич с удивлением отметил, что, несмотря ни на что, он ужасно этому рад. Суета перед её приездом до смешного напоминала ту, что творилась в доме Кутепова ровно год назад: он опять устроил генеральную уборку с перестановкой, надеясь, что это каким-то чудесным образом поможет изменить их отношения к лучшему.
И как раз в это время, наводя марафет в доме, Кутепов неожиданно вспомнил про свой аквариум. Практически сразу после новогоднего визита к нему Кержнеров Олег Ильич, наконец-то, сподобился выплеснуть остатки наполовину испарившейся, зацветшей, вонючей болотной воды и тщательно отдраив стеклянные стенки от засохших бурых наслоений, образовавшихся постепенно по мере испарения воды. Он убрал это добро с глаз долой, вздохнул с облегчением и долгое время не вспоминал о нём вообще.
И вот, перед возвращением Лены из России, Кутепов снова вытащил на свет божий кержнеровский аквариум и наполнил его чистой водой.

В магазине живой природы он с трудом прикидывал, каких рыбёшек поселить в своём «тихом омуте». Разные по цвету и форме, они казались одинаково прекрасными, и Кутепов откровенно растерялся.
– Советую вам купить пресноводных рыб, – сказала девушка-ассистент, заметив растерянность на его лице. – Например, пятнистых пецилий. Они неприхотливы и выносливы, поэтому подходят начинающим аквариумистам. К тому же они живородящие и охотно размножаются. Особых требований к качеству воды нет, но я бы добавляла немного соли: одну–две чайные ложки на 10 литров. Посмотрите, какие они яркие! Можно содержать их вместе с любыми мирными рыбами, например, с тетрами.
– А как насчёт продолжительности их жизни? – спросил Кутепов. Он подумал, что, возможно, это лишняя информация – похороны и поминки своим подопечным ему устраивать не придётся, но девушка ответила серьёзно:
– При соблюдении всех условий тетра и пецилия могут прожить в аквариуме около пяти–шести лет.
Домой Кутепов вернулся довольный, с десятком жёлто-красных пецилий и одной неоновой тетрой в большом полиэтиленовом пакете. Кроме того, он купил свежие водоросли, корм и новые прокладки для фильтра.
Подсвеченный лампой, аквариум будто ожил, оживив всё вокруг. Олег Ильич просидел на табуретке часа два, словно роденовский мыслитель, наблюдая, как его питомцы осваиваются в новой обстановке.

                ***

– Я ужасно скучал, – признался Кутепов в аэропорту, целуя Лену в разгорячённые щёки.
– Слушай, гадство какое-то! – с раздражением сказала она, передавая огромный серый чемодан. – Мне всегда выпадает получать багаж последней! Целый час простояла у карусели в зимнем пальто, пока не соизволил выкатиться мой баул. Вспотела, как в сауне!
– Застегнись, – посоветовал Олег Ильич, – а то просквозит. Сегодня не так уж холодно, но ветрено.
– Я тоже скучала по тебе, между прочим, – спохватилась Лена в машине, и Кутепову страшно захотелось, чтобы это было правдой.
– Как твоя диссертация? – спросил он.
– Нормально, – коротко ответила она. – Надо будет вернуться через полгодика, продолжить лабораторные исследования…
Понятно было одно: Лена намерена жить на две страны, курсируя между Канадой и Россией, а мечты Кутепова о спокойной пенсии пока так и останутся мечтами.
– Что ж, будем пластаться, – сказал он Борису на следующий день, зайдя к Кержнерам. – Придётся даже взять сверхурочные или найти дополнительную работу – на скромную пенсию в Россию и обратно не наездишься. Понятно, никому её диссертация здесь не нужна, но попробуй это объяснить человеку, для которого наука – дело всей её жизни. Так что, Боря, будем пока пластаться…
«Пластание» Кутепова в какой-то мере улучшило его ситуацию: из-за работы видеться с Леной стало реже. К тому же она записалась на курсы английского и два вечера в неделю проводила в школе. В оставшиеся вечера, когда Лена была дома, Кутепов старался не мешать ей отдыхать или работать. Вопросов больше не задавал, с домашними делами справлялся сам, а закончив работу, усаживался у аквариума и наблюдал за жизнью в нём.
Его утешало журчание воды, движение мельчайших пузырьков, поднимающихся к поверхности, и поведение рыбок. Они резвились стайкой, входили в светящийся столб пузырьков и вместе с потоками поднимались кверху. Иногда пецилии разбредались по аквариуму, плавно скользя вдоль стен или маневрируя между водорослями, и казалось, каждая думает о чём-то личном, что никоим образом не касается остальных.
 О своих питомцах Кутепов знал теперь многое: повадки, предпочтения, фазы развития, чем и сколько кормить, как оберегать их от вреда. Он следил за чистотой и температурой воды, зная, что ниже 20°С рыбки могут простудиться, а слишком тёплая вода ведёт к бесплодию. По цвету задней части брюшка самочки он определял время появления потомства. Его огорчало, что из огромного числа мальков доживали до взрослого возраста лишь единицы, но жизнь в аквариуме била ключом, и поголовье рыб медленно, но верно увеличивалось.

                ***


Страсти вокруг компрессора и его постоянного гудежа разгорелись уже после Нового года. В одну из бессонных ночей Лена вдруг обратила внимание на мерный звук маленького прибора, и он превратился для неё в сущий кошмар. Почему раньше он не действовал ей на нервы — понять было невозможно. Но однажды став очевидным, шум работающего компрессора окончательно лишил Лену покоя и сна. Промучившись до середины ночи, она встала и выключила прибор, прервав подачу кислорода любимцам Кутепова.
С утра, уйдя на работу, Олег Ильич обнаружил это лишь к вечеру и разразился гневной тирадой, обозвав жену «бессердечной диверсанткой». Это вылилось в один из самых серьёзных семейных скандалов, когда-либо происходивших в доме Кутепова. С тех пор война вокруг компрессора велась постоянно. Ни отчаянные просьбы Кутепова оставить рыбок в покое, ни его попытки компромисса — переместить аквариум в спальню — не находили отклика в Лениной душе. Раз вкусив блаженство ночной тишины, она твёрдо решила бороться за своё право спать спокойно, а Олегу Ильичу приходилось бдить ночи напролёт, следя, чтобы гул компрессора не прекращался ни на минуту.
Так они прожили до весны. И только в середине марта, утомлённые бессонницей и скандалами, вместе отправились в специализированный магазин покупать более тихий компрессор.
Но и новый прибор делу мира в семье Кутеповых не поспособствовал: по мнению Лены, он шумел достаточно громко. Этот звук стал мешать ей постоянно, не только ночью, но и днём. Едва Олег Ильич приходил с работы, он нередко обнаруживал компрессор выключенным.
– Они же просто-напросто помрут, Лена! – досадовал Кутепов. – Без кислорода вода застаивается, зеленеет!
– Я хочу, чтобы дома было тихо! – кричала Лена на высокой ноте. – Ничего не прошу, кроме элементарной тишины!
– Ты уже устроила «тихую Варфоломеевскую ночь» кержнеровским рыбкам – вместо того чтобы помыть аквариум и сменить воду, ты перекрыла им кислород! Ты же биолог, без пяти минут кандидат наук – не пристало тебе такое творить!
– Пока грохочет этот чёртов агрегат, – ответила Лена, – мне никогда не написать диссертацию! Ты хочешь, чтобы я так и осталась без пяти минут кандидатом? О, я знаю, что тебе наплевать на мою работу и на меня! Тебе наплевать на всё, кроме твоих долбаных рыбок!
Из-за шума компрессора, а возможно и по другим причинам, работа над диссертацией растянулась на последующие пять лет. Всё это время Лена постоянно ездила в Россию, проводя там тёплые месяцы с мая по середину октября, но возвращалась в Канаду до шестимесячного срока, чтобы не потерять право на гражданство. И в положенный срок она стала гражданкой Канады.
Продажа дачи поначалу откладывалась, а затем вообще была снята с повестки дня. Как только в Торонто сходил снег, Лена вновь заговаривала о покупке билета, мотивируя это не только необходимостью работы в лаборатории, но и началом дачного сезона. Денег на такие частые поездки, равно как и на содержание Лены в Канаде, катастрофически не хватало. Долг по кредитной карточке Кутепова рос неуклонно.
Зато на период отсутствия Лены в доме воцарялся долгожданный покой, сопровождавшийся монотонным жужжанием компрессора, подающего кислород рыбкам. Питомцы ничего не знали ни о своём благодетеле, ни о его самоотверженной обороне их маленького мира.
Наконец, защита диссертации состоялась, и Лена вернулась в Канаду уже не просто гражданкой, а кандидатом наук — Кутеповой Еленой Васильевной. Учёная степень оказалась бессильной повлиять на что-либо в семье: характер Лены, её отношение к компрессору и привычки мужа оставались неизменными.
Тем не менее, сразу по возвращении в Торонто Кутепов устроил праздник, пригласив несколько самых близких друзей. Во время шумного застолья бокалы поднимались «за профессуру», за успешное завершение многолетней работы и за то, чтобы супругам Кутеповым больше никогда не пришлось жить врозь.
– Не верится мне, что Лена теперь будет сидеть на жопе ровно и по весне не захочет рвануть обратно в Россию, – сказал Борис Юле по дороге домой.

                ***
По весне одна из самых красивых самочек пятнистой пецилии принесла многочисленное потомство, среди которых как раз и случилось быть Людвигу. Поначалу он совсем не отличался от своих братьев и сестёр. Крошечный, около семи миллиметров в длину, он так же неуклюже, как и прочие мальки, извивался среди зарослей валлиснерии, напоминая собой скорее живой корм, нежели представителя подрастающего поколения обитателей аквариума.
Как всегда в такие моменты Кутепов с тревогой наблюдал за быстрым уменьшением поголовья мальков, безжалостно пожираемых взрослыми родичами, но, по совету Юли Кержнер, ради их спасения не предпринимал ничего.
– Я в своё время тоже страшно переживала, пыталась отсаживать беременных самок в отдельную банку, – вспоминала Юля. – Выживали практически все малыши, но поскольку естественного отбора не было, среди них оказалось невероятное множество уродов, горбатых и кривых, которыми потом кишмя кишел наш аквариум. Мы вынуждены были на всё это любоваться, пока я не перестала вмешиваться в естественное течение жизни.

Природа наделила Людвига красивым светло-голубым окрасом и проворством. Он был смел, дерзок и осторожен в одно и то же время.
«Ай да Людвиг! – удивлялся, глядя на него Кутепов. – Ишь ты, шустрый какой парнишка! Ну, просто супер-герой!»
Теперь Олег Ильич особенно переживал за состояние воды в аквариуме и всякий раз торопился домой, волнуясь за то, что в его отсутствие Лена могла снова перекрыть кислород его питомцам. То и дело выключать компрессор вошло у неё в привычку.
– Ты ведь уже закончила работу над своей диссертацией, – умолял жену Кутепов.
– А что, по-твоему, только работающим над диссертацией полагается тишина и покой? – возмущалась она.
Приблизительно в это же самое время Лена снова заговорила о ставшей уже традиционной поездке своей в Россию на весенне-летний сезон. Кутепов давно предчувствовал это. Нервозность Лены обычно возрастала по мере таянья сугробов, и это всегда являлось знаком того, что ей снова неймётся лететь в родные края.
– Помилуй! – взмолился Кутепов, когда она, наконец, улучила момент и выразила словами желание своего сердца. – Диссертацию ты успешно защитила, и я не вижу никакой необходимости снова куда-то лететь на полгода!
– Ну, ты не видишь, а я вижу! – со слезами в голосе ответила она. – Кроме диссертации, есть у меня ещё и другие дела и заботы: есть дача, на которой растёт только то, что я ежегодно сажаю, есть дочь и любимый внук!
– Дачу ты собиралась продать ещё до того, как мы поженились, – напомнил жене Олег Ильич. – Смешно, дорогая моя, живя в Канаде, ездить обрабатывать земельный участок в другой стране! Может быть, кто-то и мог бы позволить себе такое развлечение, но только не мы с тобой. Мы для этого, увы, недостаточно богаты. Что касается твоей дочери, то, как ты знаешь, у меня тоже есть и дети, и внуки, которые выросли и разъехались кто куда. И я не помню, когда в последний раз я ездил их всех навещать!
– Ну что ж, стало быть, хреновый ты отец и дед хреновый! Ты их просто недостаточно сильно любишь, вот и весь сказ! – закричала Лена, и лицо её покрылось нервными красными пятнами.
– Люблю ничуть не меньше, чем ты своих, – изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие, ответил Кутепов. – Но я полагал, что, кроме любви к детям и внукам, у меня есть ещё и собственная семья и кое-какие обязанности по отношению к моей жене. И я из кожи лез все эти годы, чтобы обеспечить тебе возможность защитить твою дурацкую диссертацию. И вот, мечта твоя сбылась – ты, наконец-то, стала кандидатом всех мыслимых и немыслимых наук, так отчего бы тебе теперь не поумерить свою прыть, моя дорогая!
– Да пошёл ты!.. – сквозь зубы процедила Лена, и Олег Ильич пошёл, в тот момент ещё не зная, куда и зачем.
Он просто оделся и вышел на улицу, на ходу застёгивая свою зимнюю куртку.
На дворе стояла чудная весна. В этом году она пришла раньше срока, и прогретый за день воздух пах оттаявшей землёй и ещё чем-то таким, что всегда напоминало Кутепову детство и внушало одновременно и восторг, и тихую грусть. Только восторга в тот момент Олег Ильич не испытывал вовсе, вместо этого его бил сильный нервный озноб. Правое веко то и дело мелко дёргалось, и странная, сжимающая грудь изжога заставляла непрестанно икать.
«Боже мой! – с тоскою подумал Кутепов, поёживаясь на ходу и пряча руки поглубже в карманы своей тёплой куртки. – Какой же я дуралей! Как мог я, поддавшись минутной слабости, на старости лет связать свою жизнь с этим, по сути, совершенно чужим мне человеком?! На что я надеялся? На какое чудо? На какую любовь? Зачем мне понадобилось возобновлять отношения, которые с самого начала были обречены?!»
Икая, Кутепов медленно шёл по тротуару, мимо ряда витрин магазинов, и закатные лучи солнца, золотя запылённые стёкла и отражаясь в них, слепили ему глаза. Он повернул направо и, обогнув квартал низеньких старых построек, вышел на ту же улицу, но с другого её конца, и направился в обратную сторону – к дому. Солнце теперь светило ему в затылок и можно было, не щурясь, скользить глазами по вывескам на противоположной стороне дороги – а что ещё оставалось делать?
«Что мне делать? Как жить дальше?» – думал Олег Ильич, взглядом, обращённым скорее внутрь, пробегая по неоновым надписям, не читая их и совершенно не задумываясь над их смыслом.
Тем не менее, каким-то странным образом несколько светящихся красным букв, как некий знак судьбы, сумели-таки сложиться в его сознании в два отдельных слова. По крайней мере, в тот момент это показалось Кутепову не случайным. Он остановился и ещё раз, уже вполне сознательно, прочёл эту пару слов: «Travel Agency».
Он зашёл в турагентство за четверть часа до закрытия и, расплатившись кредитной карточкой, купил Лене билет в Россию. Билет в один конец.
По дороге домой он на минутку заскочил в угловой магазинчик, взял себе бутылку минералки как средство борьбы с неуёмной икотой, и только после этого подумал о том, что всё это время компрессор, должно быть, был выключен. Лена не упустила бы шанс напакостить, если не ему самому, то хотя бы его рыбкам. Олегу Ильичу представился юный Людвиг, с тревогой взирающий на бездействующий пористый наконечник прозрачной кислородной трубки, и он невольно ускорил шаг.

Дома было тихо и сумеречно. На комоде светился большой аквариум, освещая собой близстоящие предметы. Компрессор молчал. Разувшись в прихожей и повесив на вешалку куртку, Кутепов целевым назначением направился в комнату жены. Лена лежала под шерстяным пледом, отвернувшись лицом к стене. Он осторожно коснулся её плеча и по тому, как оно напряглось под его ладонью, понял, что она не спит.
– Вот, – сказал он, кладя на журнальный столик возле её кровати полученную в агентстве распечатку. – Это билет твой в один конец, Лена. Поезжай в Россию и оставайся там столько времени, сколько понадобится для того, чтобы решить для себя вопрос – стоит ли нам продолжать друг друга мучить. Если надумаешь вернуться, дай знать, я тебя встречу.
Лена ничего не ответила. Кутепов вышел из её комнаты, направился к аквариуму, включил компрессор и сел напротив, потирая сдавленную странной изжогой грудь. Он не заметил, в какой момент оставила его икота, но хотя бы она его больше не терзала, и он отметил это про себя как добрый знак – одной проблемой стало меньше.
Только сейчас он почувствовал, как страшно устал. Его клонило в сон, и, засыпая, он видел миллионы мельчайших пузыриков, бегущих вдоль прозрачной трубки вверх, к самой поверхности воды. И ему казалось, что ничего, кроме этих пузыриков с их неуёмным стремлением ввысь, в этом мире больше не существует. Будто наполненные белым светом, они окружали его со всех сторон, делая его тело абсолютно невесомым, и, подвластный их воле, он устремился вместе с ними вверх. Выше, выше, выше! Покуда подниматься было уже некуда, поскольку он знал, что ещё выше начинается совсем другой мир, живущий по своим каким-то законам. В глаза ему ударил яркий луч, прошёл насквозь и ослепил его совершенно. Вздрогнув всем телом, он резко изменил направление, метнулся вниз и в сторону и… покинул пределы царства светящихся пузырей.
Олег Ильич до конца не успел осознать, что это было, но ощущение прошедшего сквозь него света было настолько чудесным, что поначалу ему стало обидно, что сон его продолжался так недолго, и лишь придя в себя и оглядевшись, он увидел вокруг качающиеся в воде водоросли с поблёскивающими на них, как роса, крохотными воздушными капельками, и с облегчением и радостью понял, что всё ещё спит. Спит и видит чудеснейший сон, фантастичный и яркий и, несмотря на это, до странности реалистичный – возможно, даже самый реалистичный из всех снов, которые ему когда-либо случалось видеть.
Кутепов осторожно приблизился к стеклянной стенке аквариума и посмотрелся в неё, как в зеркало. Чистое стекло отразило безупречной формы юную пецилию голубого цвета.
«Я – Людвиг! – с восторгом подумал Кутепов. – Я – Людвиг!»

Ему нравилось его маленькое совершенное тело, а ощущение потоков, движущихся вдоль него, дарило неописуемое удовольствие и вызывало лёгкую дрожь. Казалось, он откуда-то знает абсолютно точно, как управлять этим хвостом, как работать этими крошечными плавниками, как распределять свою силу и энергию, объём которой, в сравнении с видимой вместимостью его собственного тела, казался несоизмеримо б;льшим.
Он лишь слегка напряг свои мышцы – тело его спружинило, и в тот же миг он оказался в центре аквариума среди зарослей спиральной валлиснерии. Длинные листья её и стебли были сплошь усыпаны крохотными воздушными шариками, и ему вдруг очень захотелось схватить их ртом. Это было совершенно бессмысленно с любой точки зрения, потому как нисколечко не насыщало, но ах, как приятно было ощущать лёгкие покалывания в ротовой полости!
Ярко-зелёные и почти пурпурные с мягкими чешуйками листья водорослей, поднимаясь вертикально вверх, ровно стелились по поверхности воды, едва покачиваемые искусственным течением. Описав плавную кривую, Людвиг медленно проплыл между ними, намеренно касаясь растений то правым, то левым своим бочком. Это напоминало прогулку в густом диковинном лесу.

Ему вспомнились лесные запахи и звуки, шум ветра, заблудившегося высоко в кронах деревьев. Однажды давно, ещё мальчиком, идя по лесной тропинке в жаркий безветренный полдень, он услышал шёпот листьев где-то высоко-высоко над головой и увидел, как крона старого ясеня без видимой на то причины пришла в движение.
«Оно мне что-то сказало, это дерево! Оно тоже живое!» – понял тогда Олег, и это открытие потрясло его до глубины души.
И теперь, в этом странном своём сне, так похожем на объективную реальность, он ощутил подобное же потрясение – всё здесь казалось ему одушевлённым, от растений до мельчайших воздушных капель, дрожащих на поверхности их листьев – всё здесь жило, дышало и двигалось. И он тоже двигался, жил и дышал, нутром своим ощущая проходящие сквозь него потоки, прогоняя их через крошечные жаберные щели.
Когда-то в детстве ему случилось тонуть в море во время шторма. Долго потом его терзали ночные кошмары. Снилось, как постепенно теряя силы, он отчаянно барахтался в бушующей воде, толком не умея плавать, как потеряв всякую надежду на спасение, он в последний раз захотел сделать вдох, и в этот самый момент большая волна, накрыв его с головой, закрутила и потащила куда-то на дно. Лёгкие наполнились солёной водой с песком вперемешку. Он широко открыл глаза, увидел бурлящие воды и, совершенно неожиданно для себя, вспомнил момент своего рождения. Ему тогда тоже отчаянно хотелось сделать вдох, и он его сделал, так что потом его с большим трудом откачали и вернули к жизни.
И в этой жизни после чего только не было. Вот только не было ни минуты покоя. Ни единой минуты! Даже во сне! И, осознав это как факт, Кутепов вдруг понял, в чём заключалось отличие этого сна от всех прочих, которые он видел и переживал раньше, и это откровение поразило его до крайности. Родившись Кутеповым, он всегда оставался собою, даже в своих снах. Как и наяву, он пытался решать какие-то свои человеческие проблемы, куда-то бежал и опаздывал, что-то преодолевал, с кем-то разговаривал, спорил, смеялся и плакал.
Но сейчас всё было по-другому! Он – Людвиг, маленькая голубая пецилия, рождённая не так давно в большом, пятидесятилитровом аквариуме, где, кроме него, есть взрослые особи его же породы, есть большая и добрая неоновая тетра, есть перламутровая раковина, внутри которой можно совсем ни о чём не думать или думать обо всём на свете, есть мириады волшебных пузыриков, наполненных светом и жизнью, а всё остальное – там, за стеклянными стенами, разделяющими два мира, больший и меньший.
Больший – не означает лучший. В нём тоска – доминирующее чувство. Скоро он проснётся, и эта тоска навалится на него с новой силой. Он станет прежним обычным Кутеповым, немолодым уже, нелюбимым и глубоко несчастным. Но это будет позже. А пока он – Людвиг, маленькая голубая пецилия...

                ***
 

Пространство за пределами аквариума неожиданно осветилось, тем самым зрительно раздвинув и пространство внутри него. Такое случалось и раньше, Людвиг это знал. В такие моменты хотелось плыть вперёд. Всё плыть и плыть, так долго, насколько хватит сил, и почему-то верилось в возможность того, что там, впереди, есть нечто лучшее. И Людвиг плыл, покуда не утыкался носом в стеклянную стену, и когда такое случалось, он не испытывал ни отчаянья, ни горького разочарования – где-то во глубине подсознания он знал, что именно так, в конце концов, и произойдёт. И в момент касания носом стекла ему казалось, что именно сюда-то он и стремился с самого начала.
Он любил подходить вплотную к стеклу. В том месте, в углу, возле перламутровой раковины, он чувствовал себя в полной безопасности и мог подолгу наблюдать за тем, что творилось снаружи. Стекло оказалось немного скользким. Чистейшее с виду, оно было сплошь покрыто тончайшим слоем прозрачной слизи. Она меняла очертания предметов, делая их туманными и расплывчатыми.
«Надо бы завтра помыть аквариум,» – мелькнула мысль.
Людвиг напрягся, сосредоточился, силясь разглядеть как можно больше. Первоначальная цель – достичь чего-то лучшего – вся собралась в этом взгляде.
Он не сразу понял причину царящей там, снаружи, суеты, но при этом почему-то мгновенно забеспокоился, заволновался, занервничал, будто сумел уловить вибрации внешнего мира. За его короткую жизнь чувствительность к малейшим вибрациям много раз его выручала. Маленькие жабры заработали вдвое быстрее, как всегда бывало в минуты смертельной опасности, и ему захотелось отпрянуть от стекла и забиться в спасительный завиток перламутровой раковины.
«Что это? Что случилось?» – носилось в его мозгу. Звуки внешнего мира не способны были достичь его сознания, но каким-то образом он понимал, что там, снаружи, есть звуки, и, должно быть, они достаточно громкие. Он силился вспомнить что-то очень важное и никак не мог. Воспоминания его превратились в отдельные образы, возникающие из ниоткуда, как некие фантомы или фантазии, как что-то такое, что случилось не с ним.
Но Боря! Это же Боря! Боря Кержнер! И… кто это? Юля? Ну, конечно же, она! Отчего Юля плачет, в ужасе прикрывая рот рукой? И кто эти другие, посторонние, все в одинаковой форме? Почему они здесь? Как страшно!
Людвиг задвигался, заёрзал, заметался вдоль стекла, то и дело останавливаясь и пытаясь рассмотреть получше то, что его так пугало. Это было совсем на него не похоже. Это было так чуждо и так противно его природе.
Он родился с инстинктом прятаться при малейшей опасности. Сначала прятаться, а потом уже думать, почему и от кого. Отчего же сейчас, удивляя самого себя, он то и дело бьётся лбом в эту холодную скользкую стену, будто желая пробить её и оказаться поближе к источнику своего страха!
«Лена! Что-то с Леной?!» – кричал кто-то в его сознании, оглушая его изнутри, прорываясь сквозь его природную неспособность что-либо слышать. Нет, это не Лена. Лена в порядке. Взгляд испуган и растерян, но это ничего... И Боря, и Юля… Нет, это не Лена. Не над ней сейчас столпились эти в униформе. А над кем же они хлопочут? Кого укладывают на носилки? Зачем они его накрывают? Куда понесли?
«Лена! Я же здесь! Посмотри на меня! Посмотри же!» – металось в его сознании, и сам он метался тоже.
Он врал самому себе. Он узнал его сразу же, мгновенно. Он узнал бы его из миллионов живых существ, когда-либо рождавшихся в мир, будь то больший или меньший. Он знал его так же хорошо, как и самого себя. Но то, что он видел, казалось ему сейчас совершенно противоестественным и даже менее реальным, чем сон!
«Сон! – вспомнилось вдруг Людвигу. – Ну да! Конечно же! Сон, не более! Я просто заснул у аквариума и, засыпая, видел крошечные светящиеся пузырики. Много пузыриков! Сотни тысяч! Миллионы!»
Он резко рванулся сквозь заросли валлиснерии туда, где перекинутая через край прозрачной змейкой вползала в воду тонкая пластиковая трубка с зелёным пористым наконечником, от которого вертикально вверх столбом поднимались к поверхности воды лёгкие воздушные шарики, наполненные светом. Он и сам не понимал толком, зачем он сюда устремился: хотел ли он убедить себя в чём-то или просто искал выхода, втайне надеясь, что окажется там же, где и вход?
Краем глаза он заметил, как Ленина рука потянулась к компрессору. Наконечник дёрнулся, будто в предсмертной агонии, и выпустил на волю пригоршню последних воздушных пузырьков. Они взметнулись вверх, как стайка перепуганных белых птиц. Людвиг видел, как, едва коснувшись поверхности воды, один за другим, они постепенно исчезли. Хотелось заплакать, но плакать он не умел.