Святочные ночи

Часть первая
(в которой автор заводит речь о тамбовских диковинках и о том, как нечистая сила шутит с человеком на Святках)

Есть ли на свете что-нибудь заветнее, чем ночь перед Рождеством? Мороз, сказывают, в наших тамбовских краях стоит такой, что звёзды кажутся ледяными гвоздями, вбитыми в самую твердь небесную. Иной раз треснет земля от стужи, и треск этот гуляет по оврагам, словно кто-то великанский переламывает хребет вековому дубу. Однако же душа человеческая в эту пору не прячется по избам, а напротив — горит ярче свечи, просится на волю, к чуду.
В селе Платоновке, что под Рассказовом, старики до сих пор рассказывают: ровно в полночь под Рождеством скотина в хлеву говорит человеческим голосом, а вода в колодце обращается в сладкое вино. Может, оно и брехня, но только в ту пору, когда Святки наступают, всё вокруг становится шатко да зыбко. Граница — она, братцы, ровно паутина: вроде и есть, а протяни руку — порвётся. И полезет тогда со всех щелей всякая чертовщина. Хорошо тому, кто сидит дома, перед иконой, да молитву читает. А ежели вы, молодые, затеяли в святочную ночь смотреть на суженого, — держите ухо востро.
В Пичаевском уезде, сказывают, девки валенок через ворота бросали. Встанет, бывало, красна девица среди двора, размахнётся — и летит валенок в белую неизвестность. Куда носком упадёт — оттудова и жених будет. Одна дурочка так размахнулась, что валенок перелетел через плетень, шлёпнулся в сугроб, да и попал прямо в сани проезжего купца. Купец был вздорный, из Моршанска, выскочил, заругался, а как увидел девицу — ну, словом, через неделю и сватов засылал. Вот тебе и гаданье: не гадала, а нагадала.
Только я больше люблю те истории, где нечисть по-настоящему себя оказывает. В Токаревском районе гадали с петухом. Поставят, бывало, в круг миски: с зерном, с водой, с землёй, а посередке — зеркало. Коли петух подойдёт к зеркалу — быть мужу красавцем, к зерну — богатым, к воде — пьяницей, а к земле — мужиком работящим. И вот в одном доме, сказывали, петух вместо всех мисок вдруг замер, вытянул шею и как закричит не своим голосом, а бабьим, тонким: «Не гляди!» Все попадали со страху, а зеркало-то треснуло от края до края. Что там увидел петух, никто не ведает, только та девка, что гадала, до самой смерти замуж не вышла, а жила в келье при церкви.

Часть вторая
(которая, быть может, покажется читателю страшной, ибо здесь речь пойдёт о самом опасном гадании — с двумя зеркалами и свечами)

В ту же самую ночь, когда над тамбовскими полями встала луна, похожая на вымытую пятак, в дальней избе на отшибе собрались три сестры. Старшая, Фёкла, была девка бойкая, языкастая, средняя, Дарья, — тихая, задумчивая, а младшая, Настенька, и вовсе ещё дитя — пятнадцатый годок пошёл. Решили они гадать на самого страшного — суженого вызывать. Старшая всё ворчала: «Пустое это, баловство одно, а тоска берёт — до смерти охота знать, кого Бог пошлёт». Устроились они в горнице, затворили дверь на крюк, поставили два зеркала одно против другого, а меж ними — свечу, что из церкви на Рождество принесли. И выключили свет. В комнате стало черно, только в глубине зеркального коридора дрожал маленький, уходящий в бесконечность огонёк. Смотрели они по очереди, сидя на лавке, и ждали, когда из этой сияющей дали выступит образ суженого.
Первая села Фёкла. Сидела долго, минут десять, потом плюнула и встала: «Вижу одни тени, и больше ничего». Вторая села Дарья. Сидела смирно, сложив руки на груди. И вдруг — слышат сёстры — задышала она часто-часто, а лицо её стало белее полотна.
— Ну? — шепчет Фёкла. — Видишь?
— Идёт… — чуть слышно отвечает Дарья. — Идёт кто-то. Весь в чёрном, и лицо закрыто… И руки у него длинные, до полу…
Свеча в ту же минуту моргнула, да так сильно, что тени заметались по углам, словно спугнутые летучие мыши. Фёкла перекрестилась, полезла было к сестре, но та вдруг закричала тонким, не своим голосом и повалилась на пол.
— Не гляди! — закричала она. — Не гляди, Настенька! Там пустота! Там никого нету, а зеркала живые!
Оказалось потом, что у Дарьи с той самой ночи половина волос поседела, и она сделалась молчаливой, всё крестилась да шептала что-то. Через год она ушла в монастырь в Кирсановском уезде, а там и постриг приняла. Говорили, что она увидела в зеркале не жениха, а смерть свою, но это уже домыслы, от которых кровь стынет в жилах.
А Настенька, самая младшая, на ту пору уткнулась в печку и плакала от страха. И чудилось ей, что в черном окне кто-то стоит, огромный, в рост человеческий, и глядит на неё неотрывно. Потом она вспоминала: «Будто крест на груди виделся, только крест не серебряный, а железный, чёрный, и руки голые, без рукавиц, хоть мороз лютый». Не знала тогда Настенька, что это не нечистый попугал её, а совсем иной знак.

Часть третья
(в которой появляется тот, кого в народе называют Дедом Ёшкой, и вера человеческая спорит с нечистой силой)

Был в селе Туголуково, что неподалёку от Тамбова, человек дивный и страшный. Звали его Иосифом, а по-мирскому — Дед Ёшка. И был он росту двух саженей, борода седая, а ходил босиком и в стужу, и в летнюю пору. Вместо шубы — рубище, а на груди и на спине — кресты. Да не простые, золотые, какие носят ради благолепия, а железные, кованые, пудовые. Сам он их на себе носил, словно вериги, и говорили люди, что каждый крест этот он принёс из Святой Земли, где кланялся Гробу Господню. Кресты те на теле у него впивались, гнили раны, но лицо у Деда Ёшки было светлое, детское, и глаза — ясные, голубые, словно у того младенца, что в яслях лежал.
Ходил он по всей Тамбовской губернии: в Пичаеве, в Ржаксе, в Гавриловке. Собирал копеечки, хлеб, одежду для сирот и вдов, а сам питался одной просфорой да водой студёной из проруби. Чудным его считали, а иные и блаженным. Только знали все: если Дед Ёшка зайдёт в дом, — нечисть оттудова бежит без оглядки. Рассказывали в Гавриловском районе такую историю. В одних Святках собрались девки гадать на солёное. Обычай такой: съешь на ночь ложку соли, да и попроси: «Суженый, приди меня водой напоить». Кто во сне принесёт воды, тот и мужем будет. И вот одна, самая отчаянная, из деревни Алкаладка, решила так погадать. Съела соли, легла, ждёт. И является ей во сне жених — красавец писаный, в купеческой поддёвке, с самоваром. Наливает ей воды в стакан, подаёт, и она уже руку протянула, а сама и видит: руки-то у жениха не человечьи — с когтями, и пар изо рта идёт не белый, а синий, холодный.
Она — кричать. Во сне кричит, а проснуться не может. И тут вдруг дверь в избу сама собой отворилась, и вошёл Дед Ёшка. Босиком по полу, а снег за ним следом тает. Подошёл к её постели, перекрестил её крестом железным, да и сказал громко: «А ну, брысь отсюдова, окаянный!» Тотчас девка очнулась, вскочила, а в избушке мороз такой, что иней на окнах в ладонь толщиной, и на полу, у самого порога, следы чьи-то, как от больших птиц, да и те уже тают. С той поры девка та Деда Ёшку святым почитала. А когда в Тамбовской губернии случилась беда великая, когда брат на брата пошёл и земля полилась кровью, — Дед Ёшка по-прежнему ходил меж людьми. Не боялся ни пули, ни штыка. Кресты свои носил, да молитву творил. И видели его в самую лютую годину, как он стоял на коленях посреди площади, а в него никто выстрелить не смел — рука не поднималась.
Умер он мученической смертью. Но не от пули, а от ран, что кресты железные на теле его проделали. И когда его хоронили, в селе Туголуково вдруг наступила тишина, какой никто не помнил. Даже собаки не лаяли. И старухи говорили, что это не просто так — это душа праведника, снявшая с себя вериги земные, подымается к тому Самому, чей праздник на Святках.

Часть четвёртая
(последняя, о том, как старина перекликается с нынешними днями и что остаётся от святочного огня в душе человеческой)

Много лет спустя, в селе Платоновке, стали проводить фестиваль «Зимние святки». Съезжаются туда со всей округи: и из Рассказова, и из Кирсанова, и из Тамбова. Одеваются в старинное, красят лица сажей, свеклой, мукой — кто в козу, кто в медведя, кто в цыгана. Ходят по дворам, колядки поют: «Овсень, овсень, ходим по всем!» А старухи, которые ещё помнят, как их бабки гадали, сидят на завалинках и качают головами: мол, не то теперь, не то. И всё же, когда на вечёрке заводят «Ноченьку» — тот самый танец, который деды ещё плясали, — когда парни бьют дробь каблуками, а девки плывут, ровно лебёдушки, — чудится иному: вот-вот сейчас треснет мороз, рассыплются стёкла в окнах и войдёт в горницу тот, кто приходил к нашим прабабкам в зеркальном коридоре. Или, наоборот, отворится дверь и на пороге появится великан с железными крестами на груди, босой, обожжённый холодом, и скажет своим детским голосом: «Ну что, православные, не боитесь? А я пришёл вам праздник освятить».
Но нет. Вместо этого гармонист играет «Барыню», и чья-то варежка летит в сугроб, словно тот самый валенок из Пичаевского уезда, и девка смеётся, и парень догоняет.
А я вам, добрые люди, вот что скажу. Есть в тамбовской земле особая стать: она никогда не была ни слишком тёмной, ни слишком святой. В ней всё перемешано — и жуть зеркальных коридоров, и светлая вера странников с крестами, и хохот ряженых, и тихий плач о грехах. И покуда на Святки девки кидают за ворота валенок, а старики вспоминают Деда Ёшку, — до тех пор жива земля, и нечистый с ней не совладает.
А ежели кто спросит: что же правда в этих рассказах, а что нет? — я отвечу: чему смеялись, тому и верьте. Страх — это та же вера, только навыворот. А кому какая правда люба, тот пусть сам в святую ночь выйдет на крыльцо да поглядит на звёзды. Может быть, и ему явится чудо. Только смотрите — не обожгитесь о крест железный, не испугайтесь тени в зеркале. Ибо на Святках, как ни крути, правит бал не нечисть, а всё-таки свет. Да и суть одна: нет земли без преданий, и нет преданий без живой души.