Демонтаж - 1-я часть

Этот роман напечатан в 2005 году журналом «Нева»: https://magazines.gorky.media/neva/2005/1/demontazh.html
Здесь его полная и доработанная версия.


Алексей Кофанов
ДЕМОНТАЖ
Часть первая БОРЬБА
ГОЛИНАЙТ
      Зяблым и мозглым утрецом эскалатор поднял меня на проспект Дж. Вашингтона. Питер, как гамбургер, зажат меж двух асфальтов; верхний еще небом кличут.
      - Стоять, руки к стене!
      - Это вы мне?
      - Молчать!!
      Русский коп впялил мои ладони в шершавую Гостинку, ноги дубинкой отвел назад – будто я здание толкаю. Рабья поза.
      Обыскав, он повернул меня лицом.
      - Почему хайры длинные?
      - Я…
      - Молчать!!! Шляется мразь… – коп вгляделся, в его глазах заиграл охотничий огонь. – Ну-ка, ну-ка… Борода клееная. Ах ты факин!
      Страж содрал мою маскировку, аж зубы лязгнули, швырнул на нижний асфальт и руку об штаны брезгливо вытер.
      - Шпион?
      - Нет, что вы! Я…
      - Молчать, пакостанская гнида!!
      Не узнаёт. Странно. Что он, телевижн не смотрит?
      Он вновь применил резиновый менто-фаллос, теперь всерьез, и слезы едва не добрызнули до его кожаной куртки.
      - Римского прокуратора звать игемон. Понял или еще вмочить?
      Кажется, чужой текст просочился. Ничего, зато ценный.
      Толпа мимо смотрит, будто радужку боится заразить. Люди!! Это же я! Обезбороженный! Вы ж меня узнали! – что ж вы глаза прячете?! Объясните вы этому, что я правильный, лояльный, я всеми любимый!!!
      Полицейский вскинул короткий автомат:
      – Прощай, говнюк, встретимся в аду.
      Время вдруг поползло медленно-медленно. Ободок седой вокруг дула: чернота за годы стерлась. Милый, усталый автомат, натруженный, под подушкой ночевал не раз… Зрачок непроглядный, черная дыра в небытие, сейчас оттуда явится моя смерть.
Я стиснул глаза, но вместо очереди, растворяющейся в никуда, как уводимая на пульте фонограмма, услышал новый голос:
      - Погоди, сержант, я его где-то видел. Допроси сперва.
      Спаситель-второй уплыл, распадаясь в разводах пережмуренного зрения, а первый потребовал, не опуская автомата:
      - Документы, козел. Медленно. Еще медленнее!
      Я выпростал паспорт:
      - Офицер, я вам всё…
      - Молчать!!! – рявкнул он, но от английских букв пропуска солнышком озарился. – О, «Голливуд найтс»! Сорри! Приятного вечера!
      Даже за плечо тронул. Какой все-таки инглиш чудный – что с людьми творит!
…Трудно стало звездеть в Евразии…
      Тяжела служба наших защитников. По закону военного времени копы вправе казнить на месте – и это очень верно, для защиты прав человека! Сейчас он ошибся нечаянно, а потом действительно поймает шпиона или врага демократии.
Руки чего-то дрожат…
      Низко пролетел копский стрекожабль, опять ищут кого-то. Со стороны Садовой выстрел хлопнул. Еще один… В воздух для острастки – или?.. Могли и меня не узнать…
      Что-то Оруэлл выходит. Кому нужна еще одна антиутопия? Бросят ведь читать!.. Ладно, пусть пока.
      Я внезапно вспомнил, что когда-то на проспекте встречались русские надписи. Пополам с английскими – но встречались. Дикость какая. Да и сам проспект иначе звали – что-то про новые лыжи… New ski… Видать, на лыжах тут ходили до демократии – тогда ведь в рашке была сплошная дикость.
      Позорище! Неужели наш презренный язык был государственным? От него хочется отряхнуться, как от налипшего навоза! Пока мы продолжаем говорить и думать по-русски – мы недостойны демократии.
      Однако странно: даже копы наши недо-язык юзают. Трудно выдавливать из себя по капле раба – как Фолкнер сказал. Или Хемингуэй? Не помню точно.
      Это не только об избавлении от славянства («slave» на высшем языке – «раб»), но и об афроамериканцах. Все ведь знают, что русские оккупанты, истребив индейцев, учинили в Штатах рабовладение, но англосаксы пресекли это варварство.
До чего позорна история моего народа! Как стыдно быть русским…
      Я спустился в подземный переход.
      - Вау!!! Он!
      Черт!! Бороды нет. Узнали! А три малолетки визжат, надрываются:
      - Алекс!!
      - Рыли!
      Я чуть опешил: эти ж лопаты сроду не видали…
      А, вон что! Ничего они не копали – а это я настоящий, really. Новое поколение – молодцы, быстро выучиваются правильно говорить.
      Однако эти разберут на сувениры – охнуть не успеешь. Что ж выдумать?
      - Девочки, это не я. Просто похож…
      Но тут темненькая выкинула потрясный финт: стянула через голову майку и стала ручкой на ней выводить. Я смотрел не туда. Тело засветилось в полумраке, как лики на бывших иконах, в горле случилось обезвоживание.
      - Итс мой намбер, – нежно сообщила она, глядя снизу и левой грудью прижимаясь к моей руке, чуть выше отшибленного резиной места. Кружочек розовеет, посреди пипочка оттопырилась. Новая власть сделала девиц доступными, я люблю ее и за это!
      Не до телефона, я бы здесь и сейчас…
      - Значит так, бэби, – смог-таки собраться и заговорить на понятном им языке. – Афте шоу я в гримерке. Вот визитка, секьюрити впустит. Окей?
      Счастливые фанки убежали, на их месте возник парень. Я рефлекторно потянулся с автографом, но он глянул, плюнул вбок и ушел.
      Странный.
      Фанов я понимаю – но эти… Как-то на пустой улице трое таких взяли меня в кольцо и мрачно разглядывали.
      - Шлюха американская, – проворчал один из них.
      - Власовец, – добавил второй.
      - Такие, как ты, Россию сгубили!
      - Репята, фы что, – у меня аж голос ушел, не так от страха, как от удивления. – Я же просто певец!
      - Гад ты, а не певец. Чего трепаться, бей его, мужики.
      Забили бы – но патрульная сирена заныла невдалеке.
      Почему я? Почему «сгубили»?! Надо ж такое выдумать! Америка принесла нам порядок, культуру, мировую цивилизацию… Каждый школьник знает: то, что называлось «Россией», было «смрадливым отстойцем вытечных вод планеты», как написал великий Совранович.
      Я вошел в клуб, что напротив Гостинки:
      - Привет.
      - Хай, Алекс. Кого раздел?
      Я обнаружил в кулаке фанаткину майку.
      - Да нет, я… пока…
      - Главное – предохраняйся. А то родина не простит, иф от сифы загнёшься, – перебил диджей Лай и понимающе хмыкнул, – с метро? С метро… Рашка паршивая! В этой, шит, стране даже бензина нет! Полный импоссибл. Сваливать надо, фак твою…
      Лай плюнул в пепельницу, придушил в получившейся жидкости окурок и вытер об джинсы слюнявые пальцы. Копа напомнил, аж дернуло.
      Имя диджея ЛайтНайт, но мы его кличем короче. Выходит смешно, будто бы Ложь, Lie – но он не парится.
      Хотя природное имя он мог и не менять, оно из элитарных – Давид. Круто в России быть Давидом! И «DJ Дэйв» звучит не хуже «ЛайтНайта». А вот дреды негрские… сорри – афро! – с его физией, признаться, не очень.
      Эх, свалить бы правда – домик купить на Тортилловых островах. Океан, пальмы – и бетонный забор, чтоб никакая мразь с резиновым… Молчу.
      И о бензине Лай прав. В Европе, говорят, его свободно продают. У нас – только американским чиновникам, нормы для остальных распределяет Топливная комиссия.
мВпрочем, лукавит наш Давидик: себе он пробил тройную квоту. Умеет без мыла между струй. А Россию ругать – да, тут ему хлеба в рот не клади! Или пословица иначе звучала?.. В общем, любит хаять страну, в которой пристроился много выше среднего.
      А я, несмотря на статус…
      …Кстати, пора назваться. Предчувствую ваш восторг. Ну да, я – Алекс Кофанов, тот самый. Легенда рашн-попс. Хором не визжите, уши закладывает… Вам странно: я иду пешком, меня колотят копы? Что за суперстар? Где черностёклый лимузин, бодигарды и прочее? Было, всё было – но при новом режиме русский, даже звезда, не может позволить себе… Что-то я разболтался.
      …Да, про бензин. Месячную норму я выезжаю за неделю, потом машина лишь кошек спасает от дождя. И правильно: нельзя позволять транжирить топливо русским недоумкам, когда на юго-востоке идет тяжелая война! Несдержанны мы, без узды вконец обнаглеем.
      А домик на островах я мог купить – да в последние месяцы деньги рассосались. Даже у меня. Власти говорят: временные трудности, ради боевых действий нация должна сплотиться. Что ж, надо – значит, надо. Затянем пояса.
      Я отправился в гримерку. В «Голливудских ночах», или сокращенно, Голинайте, гримерки полагались не всем…
      Впрочем, черт знает, есть ли там вообще гримерки? Я ж в этих «Ночах» не был ни разу.
      Так вот. Не был.

      Перечитал.
      Фу, пошлятина! Какой-то русский коп… Почему коп, а не мент?
      Та-ак… Надо что-то менять.
      Ну коп ладно – если оккупация… Стоит ли над Невским изгаляться? Вряд ли его переименуют… Впрочем, «Проспектом 25 октября» его уже нарекали троцко-урицкие, из тех же Штатов завезенные – так что…
      Можно роман так начать? Захотят читать дальше? Вопрос…
      Глаза смыкаются. Ночь, однако… Три страницы одолел. Пойду-ка спать.
      Последнее, виденное при свете, было серой изнанкой холста на подрамнике. Образ отпечатался изнутри век, и я пару минут созерцал его закрытыми глазами. А засыпая, подумал: как небо. Холст сродни питерскому небу не только цветом: тоже неведомо, чем чреват. Дождем разродится? Натюрмортом с цветочками? Вдохновение эфемерно, как прогноз синоптиков.
      Небо – холст. Вряд ли образ свежий. Но все-таки надо будет испо…


ЩАКАЛЫ
      Неохота вставать. Солнце, уйди! Что ты в глаза лезешь, как шампунь? Уйди, добром прошу!.. Не хочешь – сам уйду: под одеяло с головой. Темненько, спокойно…
Хрен ли, и тут достанут.
      - Виу-иу-иу-ить! – попробовала спросонья голос сирена, и матюгофон прохрипел чрезвычайно грозно. Слов не разобрать, но ясно: чего-то НЕЛЬЗЯ. Будто через эту штуку возвещают не люди, а сама Государственная Суть.
      За окном у меня каланча, ей века полтора, под ней симбиоз пожарной и милицейской частей. Оттого бойцы с резиновыми демократизаторами мелькают тут поминутно; а вот огнеборцы лишь изредка выкатывают куда-то на красных машинах. При мудром ельцинском правлении пожаров нет! Или нет бензина…
      Именно в этой ментуре некто Р.Р. Раскольников пустил в вечность фразу:
      - Пацаны, я тут на днях бабок нарубил.
      Ментуру звали тогда «съезжим домом Спасской части», адрес Романыча входил в ее юрисдикцию – и сдаваться ему больше было негде… Впрочем, не забивай голову лишней культурой, в рынок не впишешься.
      Утро…
      Ну зачем мне вставать, чего делать? В кабак лишь вечером – услаждать романсиками биллиардоголовых нуворюг с блестящими от жареной курицы губами и красоточками почти без юбок. Эти девочки для своих хозяев – не люди, а Атрибут Статуса, типа джипа и златой цепи на шее.
      Они иногда смотрят на меня украдкой, и становится ясно, как надоел им их денежный боров. От таких взглядов мятный холодок восторга в пищеводе – и поёшь только для этой прекрасной, богатой, несчастной девочки…
      Почему самые очаровательные ездят непременно в иномарах, и тонированные стекла прячут их, как паранджа? Неужели красота неизбежно продажна? В доступном метро такие тоже водятся – но редко, как птица дронт… Выход один: самому заводить иномару.
      Виллу на Канарах.
      Таракан на нарах…
      Вилла – вещь приятная, но на какие шиши купить струны? Четвертая того гляди лопнет, а вечером играть.

Музыканты
В ресторане.
Мужикам тем
Христа ради
Суньте вы паршивый бакс!
Лабух – он ведь как рыбак:
сеть из струн закинет в зал
и тянет медленно назад…
Дай хоть рупь, не будь чужим!
Цыпленки тоже хочут жить.

      Швейц-арт. Искусство для народа.
      Ненавижу кабак проклятый – но надо ведь чем-то зарабатывать! У нас нынче свобода, то есть каждый волен сдохнуть от голода, и никто его в этом не утеснит. Капитализм-с.
      Утро.
      По потолку ползет неизвестная членистоногая зараза.

      Ладно, встаю. Солнце мелькнуло, чтоб кайф поломать – и прожухло. Небо трупно-серое, как… холст приберегу… как задница орловского рысака.
      Сортир занят. Ну конечно: в коммуналке выделительный процесс у всех проистекает одновременно. Аспекты синхронизации перистальтики в замкнутом пространстве. Тема для академика Павлова.
      Опять умничаю. Атавизм советский.
Соседка-процентщица булькается в раковине, шепелявя фразу, давно известную мне наизусть:
      - У, щакалы, у, щакалы, тараканы как щакалы! – и невооруженным пальцем давит одного из наших маленьких друзей на ближайшей стене. Спасибо, хоть палец не облизала.
      - Алена Иванна, это вы подстригли? – потрясает в дверях куцым веником соседка Людка, тужащаяся быть молодой и оттого похожая на рыбий скелет.
      - А? Я, – простодушно сознается старуха. – Он какой-то лохматенький был. У, щакалы!
      - Ах ты, сволочь! Что ж ты всё поганишь, идиотка?! Вчера в ванне час торчала – что тебе там делать, тебе в маразмарий пора!! Ты добьешься, отравлю, и ничего мне не будет, у меня справка!
      Пытаюсь улизнуть, но Людка кидается; ядовитая пена брызжет с зубов:
      - А вы, Алексей? Сколько можно выть в квартире, певец хренов!?
      - А где ж мне заниматься?
      - Меня не касается!! Предупреждаю, у меня больная психика!!!
      Стриженый веник летит в окно, однако стекло выдерживает. Привычное. Взбеленившись вконец, Людка хлопает дверью так, что с полки падает банка соды – с тупым звуком раскалывается, белая пыль на половину кухни, и старуха слезно визжит:
      - Щлюха глоданная!! Щтоб тебя! – а дальше матом.
      У Людки впрямь какая-то справка: шизо, мазо, фазо – не помню… Причина и без Достоевского ясна: мужика у ней нет. Кому на хрен нужна такая стерва? Замкнутый круг: стерва, потому что не трахают, а не трахают, потому что стерва. Пардон, конечно, но это и есть психологический анализ, который так ищут в русской литературе.
      Она – риелтор? мерчандайзер? аусвайсер? Тоже не могу запомнить. Небывалая должность какая-то, из новых поганых времен.
      Нет, в этой реальности жить нельзя… Вдобавок батареи отключили гады, торчат ледяные, как Людкины коленки. Не трогал, избави Бог – но догадываюсь. На улице невыносимая для мая холодрянь – два гадуса тепла на дерьмометре, и опечатки не исправляйте, их нет. Даже снег порхает. Опрометчиво заявившие о своем бытии листочки дрожат жёлтеньким тельцем и мечтают вернуться в утробу почки. Жить, оказывается, невесело…
      Надо пахать.
      Пора заняться вокалом.
      Я должен стать эстрадной звездой – будет тогда уважение, иномара, девочки – только надо прорваться, прорваться. Надо пахать.
      Обыватели верят, что если у певца «есть голос», то дальше без проблем. Но «голоса» не бывает, есть вокальное ремесло, плод вечной пахоты. И даже идеальное пение само в звезды не выводит, нужен блат и бабло – коих у меня нет. Но не сдаваться же! Для начала надо стать отличным певцом.
      Гитара провоняла кабацкой кухней и язвит ехидно:
      - Ты лабух, Кофанов!
      - Нет, я артист, твою мать! Ма-мэ-ма!
      Это я уже пою.
      Люблю петь, глядя в окно на девочек. Вблизи прелестных немного, иномарки разобрали; а издали лица смазаны – и познакомился бы с каждой. Как? Вот на сцену выйду, и сами настигнут!
      В стену забухали столь энергоемко, что с гвоздя спрыгнула картина, а Костик в укрытие слился, под софу. Людкин стиль. Какого дьявола! Два часа дня!
      - До-ми-соль-ми-до! – как можно желудочнее заорал я. Стену же проломишь, паскуда!
      - Бум, бум, бах!
      - До-ми-соль-ми-до!
      Спекся. Назло – только связки порву. Черт!
      Черт!!! Где же заниматься?! Чтоб они все сдо… ровы были, твою мать! Проклятье. Ничего не добьюсь такими темпами! Мильон лет буду гнить в паршивой коммуналке!!! Плакать хочется от бессилия…
      Надо переключаться, фантазировать другой мир. Для того и роман удумал. Там я иной, звезда, там можно жить. Есть у меня, понимаете, бескорыстная мечта: узреть свое лицо на афише.
      Только вот к тому времени Америка, похоже, добьется своего… Ельцин волочит страну к развалу и оккупации, так что звездный я через пять лет буду жить совсем в другом мире. Чтоб моя карьера выглядела правдоподобной, приходится весь этот мир конструировать.
      Но до чего трудно! Замысел не конкретнее скелета медузы – как нарастить на него тело текста? Построить просторное пространство прозрачной прозы, изъязвленное языковыми изысками? (Круто сказано, а!)
      Образец, что ль, отыскать в мировой литературе?



ЧЕРДАЧНЫЕ МСТИТЕЛИ
Однажды осенью, в час мелкого теплого дождика, в Питере, на канале Грибоедова, появились три гражданина.
Первый из них, одетый в синие джинсы и кроссовки, был молод, недурно сложен, выстрижен коротко и опрятно, на точёно-изысканном лице его помещались невообразимо узкие очочки в тонкой золотой оправе. Двое других отличались от него лишь отсутствием очков.
- Что, мужики, по пиву? – спросил второй, поравнявшись с пестрым киоском.
- По пиву – это по кайфу.
- Три «тройки», будьте так. И если не трудно, навзничь. Фенкс.
Пиво дало шипучую блеклую пену, и в воздухе запахло заводом «Балтика».
- Антон, мы же высочайше договаривались не употреблять пошлых оккупационных выражений. У фенкса есть отличный русский эквивалент.
- Извини, Игрек, въелось.
- Сдутень, преславный старорусский напиток, – сообщил третий, сдув с горлышка бутылки шапку пены.
Позже, расследуя дело, имя «Игрек» сочли признаком уже народившегося заговора и даже усомнились в реальности данного лица. Однако заговор тогда лишь назревал, а он был просто Игорёк в золотых очках.
Антон, булыжноскулый бугай с чемоданистыми плечами, внушал каждому опаску – но сзади. Взгляд его был неожиданно светел и прост.
Третьего звали Саныч; отец его был не кто иной, как ученый Александров, сотрудник Палеонтолого-Археологического центра, сокращенно именуемого ПАЦАН. Все трое были университетскими студентами.
Универ остался единственным вузом Питера. В нем по болванской… простите, болонской системе учили шесть факультетов: пед (где стряпали школьную обслугу всех специальностей: для натаскивания на ЕГЭ глубина знаний излишня), мед (врачи необходимы современному обществу – чтоб не позволить ему самооздоровиться), тех (должен же кто-то читать чертежи, присланные из метрополии), менеджмента, туризма и искусств (массе нужны зрелища), юр (занятый защитой своих прав пипл безвреден) и ист (толпе всегда втюхивают прошлое, выгодное нынешним властям. Нужны спецы).
Натурально, ни один препод не сообщил студентам, что пиво вымывает мозги. Чего их беречь-то?
Собеседники устремились в дворик древнепетербургской постройки, где давно облюбовали укрытую навесом скамью – но тут приключилась первая странность этого страшного сентябрьского вечера. Из тьмы нужной подворотни соткался тощий, конспиративного вида, в козырьком-на-затылок кепке молодой человек, спрятал что-то в карман и шепнул Игреку:
- В девять.
Оглянулся и исчез за угол.
- А давайте мы сюда не пойдем, – тревожно предложил Игрек, однако Антон плечавый передвинул его с дороги:
- Извини. Ух ты! Славный дворик.
Изумиться было чему. На стене с единственным средневековым окошечком красовался аэрозольный текст: два слова, обеспечивающие автору расстрел.
Там было поведано:
ДОЛОЙ ЯНКИ!

- Смело. Что это за чел, Игрек? Ты ж его знаешь.
- Его? Я?! – неопределенно воскликнул тот. – Давайте-ка лучше сменим дислокацию и забудем, как сон.
Он не ошибался: оставаться вблизи такой стенописи было неблагоразумно. Приятели переместились шагов на двести, в скверик, зажатый меж старинных домов. Раскупорив целлофановое чипсовместилище, они уселись на спинку редкореброй скамейки – неудобно до боли, зато грязюки меньше прилипнет на задницу. От дождика тут ничто не защищало, волосы липли ко лбу.
- Бомбой х… черт… шарахнуло, – сказал Антон, поперхнувшись картофельной скорлупкой.
- Чего?
- В блокаду раскурочило. Здесь наверняк дом был.
- Дом был – бомбой, – отреагировал Саныч и внезапно задумался.
- Наш пиит вознесся в рифмические дали.
- Игрек, отвянь…
Из курса истории парни знали: готовясь поработить мир, кровавый совок вторгся в Германию. Захватил, поставил там марионеточное фашистское правительство. А оно вдруг напало на своих хозяев, дошло до Урала, Питер в блокаде держало – так что совок доживал последние дни. Однако по фашистам ударили США, славные миролюбием, и легко их разгромили.
- Бабуля моя блокадила в детстве, – сообщил Антон. – Грустные вещи рассказывала… А мне почему-то домов жальче всего. Дом ведь живой, он тело города… Стоит, никого не трогает – а в него бомбой…
- Дом был – бомбой – пломба – поделом вам… – бормотал Саныч, на что Игрек выдал:
- Предлагается к рассмотрению шедевр:
Тут вот дом был,
дали бомбой,
а теперь тут катакомбы. Гениально, а?
- Неподражаемо! Погоди, не сбивай… – но тут поэтический глаз уцепился за вывеску на другой стороне канала: «Pool. Все сутки», и Саныч сымпровизировал следующий рекламный слоган:
Захожу, и мне несут кий
я готов играть все сутки.
- Ну зарифмочил! – одобрил Игрек. – Продай, бабок огребешь! Кстати, заметь: «Все сутки» не только корявы, но и непонятно, на каком языке. Может, это «Бке китку»? Помнишь, в девяностые ввели новые номера для машин, где буквы подобрали то ли русские, то ли английские? Никаких «ы» или «ж». Уже тогда готовили к оккупации.
- Тихо, патруль!
Рядом проехала сирена и остановилась – похоже, возле двора с текстом. Дверца хлопнула, каркнуло несколько английских слов. Да, серьезные дела разбирали всегда заезжие копы, аборигенам доверяли расследовать лишь мелочевку, вроде убийства русских.
- Слиняем подобру! – прошептал приземлившийся Саныч. Не теряя секунд, троица исчезла в подъезде. – А то насядут брэйнфакеры, кто да почему, – закончил он уже на чердаке, хоть в пояснении и не было нужды.
Как положено молодежи, парни к власти относились критически – и англицизмов избегали. Но вдолбленное порой прорывалось.
Дверь на чердак оказалась незапертой. Странно. Начальство заботливо перекрывало ходы – во дворы, подъезды, подвалы – дабы никто не мог затаиться. Это в тоталитарном СССР всё было нараспашку; свободное же общество требует контроля! Кто не уследил?!
- Блин, темно, как у негра в…
- Будьте политкорректны, месье! – перебил Игрек. Саныч нашелся:
- Афро-америк-анус.
Пройдя немного по мрачной затхлости, друзья увидели затянутое паутиной оконце. С натугой распахнув его, Саныч первым вылез на крышу.
Пацаны взлетели. Словно на дельтаплане (развлекуха для богатых, ящик порой рекламирует)!
Петербург лежал пред ними, прекрасный и величественный, почти тот же, что и сотни лет назад. Купол Исаакия мерцает, Адмиралтейство, шар на макушке Зингера… Всё знакомо – но волшебно преображено!
Студенты молчали ошалело. Никто из них не летал так вот раньше над Питером: совка-то жуткого не застали.
Ощущение хотелось длить и длить. Казалось: подойди к краю, прыгни – и вправду небеса покоришь! Но дождь усилился и загнал их под кровлю. Усевшись на трубе, обмотанной пыльной тряпкой, приятели возобновили легкоалкогольный ритуал.
- Пронаглели навзничь, – сказал Антон, следя за Игреком. Тот ответил:
- Это есть факт, месье Дюк. Однако ваша терминология…
Саныч вставил:
- Игрек, не цепляйся. Давай, Антон, выражай.
- Американтропы не в меру безобломно кайфуют, – выразил Антон. – Давно время настучать им по голове.
Он не выдумывал заковыристых словес, они сами из него выпрыгивали.
- Хорошее дело стучать по голове… У них, пардон, армия, а у нас вот – тара, – Саныч покачал опустевшей бутылкой и швырнул ее во мрак.
- Вынужден констатировать, что мы переливаем из пустого в порожнее, – вмешался Игрек и в доказательство опрокинул свою бутылку. Одинокая капля оторвалась от нее и прекратила быть. – Беседы на сонных кухнях.
- К делу бы… Твой-то приятель хоть слова пишет разные, – сказал Антон.
- Приятель? Впервые слышу. Злобные инсинуации! – отрезал Игрек, не спешивший раскрывать карты. Очки его отсвечивали, пряча глаза.
Таит – значит, имеет причины. Не будем наседать. Парни смолкли, проявился шорох капель по крыше, и Майкл Джексон где-то повизгивал, как щеночек. В окошко заглядывал полусмытый дождем Исаакий.
Тут у Саныча родилась новая тема:
- Я слыхал звон: готовят демонтаж Медного Всадника. Говорят: символ отсталой России.
- Петр-то с чего отсталый?! – изумился Игрек. – Он же западник! В их вкусе персонаж.
Саныч объяснил:
- Помпезен слишком, о мощи былой напоминает. За это и снесут; а как людям объяснить – уж найдут.
- Брехня. Не посмеют, – вмешался Антон.
- Эти всё посмеют…
- Он же отлит монолитно. Как его демонтировать? Напильничком шурхать? Брехня.
- Вроде взорвут…
Разговор вычерпал информированность и иссяк – так гибнет пламечко, когда кончается спичка. Об убийстве конецаря шептаться начали лишь на днях, ничего толком не зная.
Помолчали. Полумрак располагал к философии.
- Я не въезжаю, почему терпим? – вернул Антон предыдущую тему. – Мы же в собственной стране утоптаны, как коврик.
- Выражаясь древними словами: доколь? Ты проснешься ль, исполненный сил? – продекламировал Игрек архаику, знание коей еще не стало наказуемым, ибо Некрасов рисовал нужную Россию: убого-страшную.
- В том контексте. Мы что, правда рабы?
- Что ж, господа, – резюмировал изящный Игрек, – сотворим освободительное движение с раздирающим кровь названием «Чердачные мстители». Со страху перемрут.
- Русские часто кажутся рабами, пока край не наступит, – вмешался Саныч, не желая зашучивать тему. – Мы ж Наполеона начали бить, лишь когда он Москву взял. Думаем: «Ни хрена себе!» – и загнали карлика на Ленкин остров.
Антон приподнял бровь:
- Наполеона же англы удолбали…
- В том-то и дело, что нет. И Гитлера не американы.
- Неужто мы?
- А ты думал, мы всегда слабаки были?
Признавать себя слабаком обидно. Изумляло и другое: неужто русские когда-то умели за себя постоять? Антон набычился. Для него услышанное было в новинку.
- Откуда такие познания, юноша? Хранение запрещенной литературы приравнивается к хранению оружия и карается… чем-то малоприятным, – процитировал Игрек, но Саныч отрезал:
- Сроду мы этого не хранили.
- А, у тебя же папаша! Имеющий пропуск да увидит…
Новорожденный афоризм остался без внимания, ибо Саныч мигом возразил неприятному намеку:
- Что папаша? Он под режим не прогибается – просто историю изучает!
Носитель очков не угомонился:
- Боюсь показаться невежливым, но в ПАЦАНе историю не просто изучают…
- И что теперь?! Надо ж зарабатывать! Твой папаша тоже где-то…
- Мой отец умер, – тихо, со скорбью в голосе срезал Игрек. Все осеклись. Однако вовсе он не умер, я бы даже сказал – наоборот. Но из питерских друзей никто не знал этой мрачноватой тайны.
Зависла неловкая тишина. Сына историка тянуло извиниться за мнимую бестактность, но вышло бы голливудство. Не хотелось следовать штампу, еще и оккупантскому. Как ни крути, получалось некрасиво.
Бывают моменты цугцванга, мерзкие, как само это слово. Оно из шахмат идет и означает положение, когда от любого хода будет хуже.
Разряжая неловкость, Антон воротился к прежней теме:
- Так что ж, терпение – не слабость наша, а сила? Помогает нам сжаться, как пружине?
- Как-то так… Но терпению народа, чую, близится предел. Пиво требует исхода, а иначе быть беде, – нежданной рифмой закончил Саныч. – Ссунами настигло.
Он встал с трубы, потирая отсиженное место, и удалился во мрак – однако не успел.
- Фи, позорить демократическую молодежь! – прервал Игрек неначавшийся процесс. – А ну как прокапает кому на люстру? Лучше внизу, цивильно, под кустик.
Приятели спустились по уписанной кошками лестнице, едва не отворили дверь – но вдруг совсем рядом залаяли автоматы. Кого-то ловили: промеж очередей доносились английские крики, потом загудела сирена. Полоска неба сквозь щель упала на напряженное лицо Игрека, Антон его чутко изучал.
Всё смолкло. Выждав пару минут, друзья вышли во двор.
И тут приключилась вторая, с позволения сказать, странность. Неведомо откуда вывернулся кожаный американский полицейский и жизнерадостно спросил:
- Хау дую ду? Сикрет сейшн, май френдс?
Упала короткая пауза, затем Антон ответил, проверив наличие бицепсов:
- Твое какое дело?
- О, ес! – просиял коп. – Руски бунт, безмислн и беспоч… без почек. Тебя давно не отбили почек? Следуйте мне, вам напомнить.
- Да пошел ты, – лениво отозвался Антон, увлекая приятелей за собой. Полицейский еще лучезарнее улыбнулся и вытащил пистолет:
- Сэй мо;мент ви будет иллюстрейт популар сонг «И молодайа не узнайт, какойу парня бил коньец». Джаст я пришить тебя, руски говно.
Дальнейшее мелькнуло мгновенно. Кто-то ударил, пистолет отлетел, а коп сполз по стене затылком, оставляя кровавый след.
- Блин, не рассчитал. Ноги отсюда! – закричал на шепоте Антон. Убегая последним, Саныч не удержался и подобрал пистолет, не успев обдумать последствий.



А ПУСТЬ ЖИВЕТ!
Уф-ф… Еще одну главу сделал.
Американца жалко убивать. Колоритный копчик получился, знаток словесности; может освежить еще две-три сцены. Пусть он выжил. Коли так, придется наделять его именем – скажем, Уинстон Смит. И Вессон. Почему нет?
Чудеса: только начал писать – и уже четверо живут, а захочу – перестанут жить. Кто ж я для них получаюсь? Демиург, Творец, Спаситель, понимаешь… Моя судьба как хочет измывается надо мной, а я на них оттянусь!
Вообще – странно: начал про звездного себя, и вдруг студенты какие-то. Откуда!?..
Ну как откуда… Надо ж романное пространство населять! Что я там, бедный – один буду кухтыляться?
Так, ну допустим. Считай, сюжет закручен. Дальше что? Эй, кто знает, как писать! Братья-соперники (в смысле собратья по перу)! Подсобите!
Молчат. Помалкивают. Кто знает – те сами пишут.
А пожалуй, и не знают. Если бы кто мог скроить этот роман вместо меня – зачем мне-то париться?
Нет, из людей некому. А из нелюдей? Припрётся нечесаный дьявол, косящий под старого рок-музыканта, и зарычит подземельным голосом:
- Продай душу! Продай душу! А я тебя писать научу, как Паганини на скрипочке.
Ха… Какой к черту дьявол! В наше время все знают, что нет никакого дьявола, да и побоится он к людям идти… Если и придет, не продам: товар больно непривычный, Пал Иваныч, как бы не продешевить.
…Опять в классику занесло, коей в эпоху рынка забивать голову вредно. Воспитание проклятое.
Костик привстал на стуле, до которого добралось понемногу солнце, спрыгнул на пол и упал в тень – плашмя, с глухим шмяком. Ему жа-арко…
- Костик! Хорошенький!
- а. – а. – а. – пискнул кот в смысле «Ой… Я никакой… Меня нету…»
Да и я уже не вполне есть. Изможден потугами выдумать реальность, где мне было бы хорошо.
Пройдусь, мозги разомну.


СЕМОЙ ЧАС ДАВНО
На улице тоже душно – та особенная летняя вонь известки, бензина и подворотных свалок, известная каждому петербуржцу, не имеющему дачи. Асфальт льнет к подошвам: хочет перенестись на новое место и корни пустить. Опасно сейчас за город ехать: вдруг вывезенный мной асфальт вправду расползется по лесам и полям, как лёд-девять, и всё убьёт? Понимаю, что чушь – но почему-то в башку лезет.
И пух летит. Тополиный. Дышать не дает, в глаза лезет – аллерген хренов. Солнце превратило пешеходов в силуэты с огненным ободком.
От моей парадной вправо в 474 шагах, плюс-минус 5 в зависимости от интенсивности мыслепроцесса, есть удивительное место. Там искривляется пространство – и кажется, можно поднырнуть в иной мир. Вот, это здесь. Перекресток двух каналов, гранитная лента Мебиуса под ногами, старинный мост, а дальше – Никольская колокольня. (Ужасно странно: перекресток каналов. Как это может быть?! Поди разберись, чья вода течет дальше, смешавшись при встрече – может, в теле Крюкова лежит уже вовсе Грибоедов?)
Невероятно здесь. Даже побаиваюсь часто приходить, хотя манит, как к железному краю крыши. Пропасти опасны ведь гипнотизмом: туда рискуешь не упасть, а прыгнуть.
Прозрачно звякнуло четверть. Компания голубей, всполохнутых звоном, рукоплеща снялась с верхнего яруса колокольни. Ребята потрепыхались в воздухе, крылья проветрили и – глянь-ка! – обратно припорхали, лишь один откололся и спикировал на дерево – вот ведь настойчивость! Безумно важная у них там встреча. А один почему не с ними? Особое мнение имеет по обсуждаемому вопросу…
Вода лениво волнит, усыпанная пухом, в ней причудливыми изломами тают стыки каменюг набережной. Проплыла отломанная ветка. Вынесет ее к Адмиралтейским верфям, потом в залив – и глядишь, прибьет где-нибудь к Швеции, измазанную мазутом, корявую и счастливую… Как отыскать течение, что вынесет к сокровенной мечте и меня? Что-то оно вечно мимо протекает.
И тут приключилось.
Она появилась на гранитной тропе.
Она.
Я даже не понял, красивая ли – но какая-то совершенно моя: если б выдумывал возлюбленную, вышла бы точь-в-точь! Я оторопел от восторга. А ослепительная подошла вплотную и электрическим ветром обдала, взмахнув ресницами.
- Постойте… Я, кажется, вас люблю.
- Давно?
- Всегда.
- Правда? Ты знаешь, я нарочно выбрала эти мерзкие желтые цветы, чтобы встретить тебя наконец.
Чудная швырнула букет за ограду, и солнышки лепестков тихо-тихо уплыли к нашему счастью…
Разумные мои, что было делать?! Я ж не настолько нагл, чтоб знакомиться на улице! Опомнившись, кинулся вдогонку – но платье с бабочками исчезло.
Куда она делась?..
Ой черт! Интеллигент хренов…Такая встреча бывает раз… ну два раза в жизни! Ведь как из сердца вышла!
Черт! Лишь пару слов сказать – да язык прилип. Нашел место воспитанием блистать! Деятель культуры, мать твою!..
- Скока время?
- Чего?
- Время! – передо мной переминался тинэйджер с угрюмым Кобейном на футболке. Белый пузырь вздулся под его носом и звучно лопнул.
- Шесть двадцать.
- Блин, седьмой час давно! – пацан добавил кое-что матом и неестественно быстро удалился в сторону Покровки. Тут я разглядел, что он на роликах. Ему избыток культуры жить не мешает; аж завидно.
Пойду и я. Чего теперь! Тормозная жидкость, а не мужик. В полушаге прошла, руку протянуть!
Э-эх…
Я побрел к Сенной, пиная падшие тополиные ветки, будто они воплощали мою интеллигентность. И пух тучами. Так проворонивают судьбу всякие идиоты!.. Бить будут – стану другие щеки подставлять, чтоб выглядеть воспитанным…
Спокойно, спокойно. Может, жалеть не о чем. Может, только на первый взгляд… Точно, плохая девчонка, характер скверный, готовить не умеет, и уши разного цвета…
Что мне остается?! Все равно упустил!
Спокойно. Спокойно…
У Сенного моста я встал, ощутив ладонями мозолистый чугун ограды, по-тополиному свесил голову к воде. Мелко, дно просвечивает, как ножки в коричневых колготках, зыбко колеблются тени волн. Оп, рыбка мелькнула.
Чертов пух дыхалку застит. Жег я его, жег… Мало! Пацаном жег, сквозь лупу – его и газеты. Меж радужных колец сгущается ослепительное жало, вонзаешь его букве в брюхо: чернота охотнее впитывает тепло – и по тексту расползается пятно небытия. Пламя остается невидимкой, даже дымом не выдает себя, но бумагу поедает с отменным аппетитом. Пух же горит несерьезно – пых и всё. Впрочем, если пуха много, то огонь разбегается ударной волной от ядерного взрыва.
Ух ты! Вот это да! Что ж это такое в солнечном блике? Сейчас ближе подплывет. Рыженькое, и вода вокруг кипит, аж брызги. Что за диво?.. Э, да это кусок булки! А бурлит полчище рыбок, пожирают его прямо на плаву. Интересно: дотянет до Никольского или разойдется по желудкам? Уж Швеции точно не достигнет.
У ветки есть шанс, у булки нет. Твердым и корявым быть выгоднее, чем вкусным и полезным. Научусь я этому хоть когда-то?!
Я взращён советской Эпохой Другой Щеки; а кобейновоз там лишь родился, воспитал его ель-циничный телевизор, бери от жизни всё. Этот в рынок не просто впишется – вгрызется!
Впрочем, что я о нем знаю? Пять секунд видел…
- Нно! Балуй!
С хрустом копыт на Сенную поворотила пролетка, на козлах вместо девки в трико – натуральный кучер с бородой и кушаком. Ишь ты, похоже сделали! Как на картинках истекшего века! Молодцы. Туристов катают, зашибают бабло.
Но когда я тоже свернул на площадь, меня будто по голове ударили.
- Ё моё!!
Что с площадью?! Где ларьки и постылый метрострой? Сплошь допотопные лавчонки с товаром, лошади, телеги… Дядька, бочонок на плече, чуть не толкнул, а на ногах – лапти. Что за бред…
А, это кино! Просто снимают кино!
С придуманным объяснением полегчало, я углубился в площадь. Масштабное кино. Уж больно правдоподобная массовка, будничная слишком. Триумф Станиславского. А это чего виднеется, а?
Граждане… Это ж церковь, Спас-на-Сенной! Хрущевым снесенный… Монстры киношники – такую макетину отгрохать!
Это кино.
Это кино.
Ой, не кино… Ой, не то что-то…
- Барин, подайте ради Христа!
Тот же пацан, только без Кобейна и роликов, выряженный в средневековую рванину. Я живо ухватился:
- Слушай, что снимают? – но стервец твердо держал роль:
- Комнату снимаем, барин, у чиновника Облобыздищева. Нас детей семеро, папаша пьет и колотит больно почем зря. А ведь коллежский регистратор, Посмешищев его фамилия... Кушать очень хочется, барин!
- Какой я те барин! Юный гений, Федя Стуков, понимаешь…
На прохожих роль тренирует, нахаленок. Наплодилось чилдряни. Почему все актеры такие наглые? Как им легко жить…
И тут озноб ледяной волной побежал изнутри. Пересекая Садовую, я будто споткнулся – потому, что спотыкаться было не на чем.
На мостовой не было трамвайных рельсов.
Черт.
Рельсы киношники сковырнуть не посмеют…
Черт…
Вот оно. Я предчувствовал…
В последней надежде я вгляделся против солнца вглубь Садовой. Черт. Ни рельсов, ни трамваев, ни автомашин – ничего нормального! Вся улица, сколько видно, кишит силуэтами жутких анахронизмов – телеги, крестьяне, изредка господа в цилиндрах. И огненные ободки.
С ума. Сошел.
Я сошел с ума.
Та-ак… Укатали сивку.
В смятении я побрел по площади между призраков, явившихся с того века. Мой футуристический наряд никого не удивлял. Может, они меня не видят? Так и полагается: они же – глюки мои. Вдруг утробный бас рявкнул:
- Па-аберегись! – и я едва увернулся от исполинской колымаги на одном колесе. Ее выкатывал детина в бородище по самые зрачки – и глядел точнехонько на меня. Голос доносился изнутри бороды, как медвежий рык из бурелома:
- Ишь пьянь! Нализался и прет под колесо. Ужо тебе!
Что происходит, граждане?!
Я стоял, горестно понурясь. Ну, вот и всё. Логичное завершение карьеры артиста, которого заставили быть лабухом. Посадят на цепь дурака и сквозь решетку, как зверка…
Тут мой слух выхватил нечто знакомое. Серенький торговец втолковывал высокой неуклюжей бабе:
- Вы бы, Лизавета Иванна, и порешили самолично. Приходите-ка завтра часу в семом. Оно дело выгодное-с. Потом и сестрица сами сообразят.
Где я мог это слышать? Дежавю… Не было в моей жизни такого! Неужто выплыло из прежних воплощений?
В двух шагах так же ошеломленно прислушивался худой зачуханный парень. Шляпу комкал нервными пальцами. Длинный, почти с меня, на щеках и горле щетина.
И вдруг несуразная догадка поразила меня.
Неужели?!
- Родион… – позвал я. – Родион Романыч!
Раскольников порывисто обернулся.
- Не трогайте бабку, это бесполезно.
- Кто вы?! – он оскалил зубы. Во взгляде светилось столько доброты, что я немало возрадовался, припомнив: нет, топора при нем пока нет.
Он в ужасе взирал на мои кроссовки, а я, как в тягучем сне, отвратительно медленно выдумывал метод предотвращения бабкоубийства. Что б ему сказать такое умное? Не лезло в голову.
И тут спасительным криком петуха задребезжал трамвайный звонок.
Боже ты мой, с какой нежностью проводил я взглядом родную двойку, пестро орекламленную на металлическом боку! Трамвай пёр по площади, под его колесами сминались и таяли глюки полуторавековой выдержки.
Повернувшись к Раскольникову, я не нашел ни его, ни Лизаветы, ни торговца. Передо мной была прекрасная своей достоверностью палатка с видеокассетами, с экранчика электрическим глазом мрачно взирал Арнольд Шварценеггер.



ВИРТУАЛЬНЫЙ ПОПС
Шварценеггер в гриме Терминатора. В темной комнате я и Арни – фотографией на серой стене. И в углу от этого парня надпись дарственная – мне.
Я за кулисами, жду выхода.
Вы не думайте, изредка я и на гастроли езжу, как звездам положено. Но закон военного времени прикрепил всех русских к определенному месту жительства и работы. Это понятно: война требует порядка. И вот я причален к клубу «Голливудские ночи». Место всем на зависть: центр, проспект Дж. Вашингтона!
Скоро меня привычно напутствуют:
- К борьбе за дело Леннона-Сталлоне будь готов!
- Олреди реди! – и я пойду.
А пока на сцене ударил знаменитый голинайтовский фольк:

Каи;н, кокаин, кокаин камая;,
В саду ягод кокаин, кокаин камая!

Герлы в прозрачных сарафанах завертелись, музыканты жахнули: электробалалайка, баян Хаммонда, сакс-жалейка и кухня, в смысле барабанщик. На самом деле фонограмма, конечно.
Удивляет меня, зачем окку… блин, опять оговорился.
Меня удивляет, зачем освободители позволяют существовать нашему перемшелому фольклору, пусть и в… м-м… преобразованном виде. Ведь это мешает вытравливанию из нас русскости, превращению в цивилизованных людей!
Ответ вижу один: к нам туристы ездят за туземной экзотикой. Медведь, матрешка, балалайка. Турбизнес – штука доходная.
А может, из нас не так уж и хотят цивилизованных делать…
Однажды мне сказали, что вся эта разлюли-малина – вовсе не фольклор, а специально придуманная фальшивка, чтоб русских опорочить. Дескать, подлинный фольклор гораздо глубже и богаче, он записи слышал… Но не верю. В русской истории сплошь позор и клюква, так что сады-ягоды сюда идеально ложатся.
Всё зазвенело, посыпалось, запрыгало – и обратилось песней «Smoke on the water». Зал потонул в овации, а солистка Тэйни, она же Танечка, танцуя у шеста, выводила партию Яна Гилана. Сверкающий кокошник (забытое слово. Судя по звучанию, в этой одежде тот самый кокаин и потребляли) покачивался в такт трогательному рассказу о Женевском озере в дыму от сгоревшей аппаратуры.
«Дым» рассеялся, непостижимо превратившись в «Светит месяц», вызвал добавочный взрыв энтузиазма и иссяк. К микрофону выскочил диджей ЛайтНайт:
- Шоу маст гоу хом, в смысле «артисты – по домам»!
Он выждал паузу для смеха, рожу скривив, чтобы все поняли: сейчас было смешно. Без рож нынче шуток не понимают, даже если они вправду остроумны.
– Это была команда «Сковородки», я хотел сказать «Скоморохи»! – вел дальше Лай. – Прикольная оговорка, кстати – обычно все смеются. Во. Кульно! Как вам наши гёрлз? Вау! Йес!!! Есть женщины в русских увеселеньях… Не вижу рук!! Ваши руки еще заняты? Уже можно ту релакс… А теперь, кстати о девочках, на сцену выйдет, не побоюсь этого слова, поднимется… На этой сцене сейчас встанет… Встанет… на эту сцену сейчас…
Зал ревет. Они уже поняли, о ком.
И вот – я.
Черт возьми, до чего приятно, когда твое появление гонит такую волну! Не зря я в телевизоре мелькал несколько лет. Власть. Власть!! Мои!..
Пошла фанера. Левый монитор опять хрипит. Звукореж под взглядом скукожился, как опаленный полиэтилен. Убью гада!
- Потанцуем? – кричу я радостно. Свет гаснет и включаются ослепительно вспыхивающие стробоскопы. Дымок пошел. Ладно, хоть с эффектами пока ол райт.

Моя любовь как гейзер,
Мы будем в ней together
It’s my love
Нам не будет мала.
Ла-ла-ла-ла-ла,
Вот такие дела!

Это припев такой. Не нравится? Хм… Вы прочли и забыли – а мне петь каждый вечер. Скажу больше: я эту дрянь и сочинил. Вдвойне тошно.
Хорошо хоть, пою не я, а фонограмма.
От стробоскопов зал – как усыпленный дворец чувихи, поколотой веретеном – набит застывшими фигурками. Вспышка, вспышка, вспышка во мраке; вроде что-то меняется, но каждый раз виден лишь мертвый стоп-кадр. Я тоже разрезан на обрывки, почти незрим, необязательно даже рот раскрывать впопад. Можно вообще пустить подставного дядьку – никто не просечет. А что, кайфово бы: отдуваются под твою фанеру, а ты денежки считаешь. Хе!
Десяток девчонок машут у сцены, надеясь уцепить мои штаны. Подсяду. Кричат – не слышно, но лапки приятные… Э-эй! Что ж вы раздеваетесь, родные?! Мне работать! Пойду я от греха, еще с ритма собьюсь. Первым делом эти, самолеты…
Песенка кончилась – овация, цветы. В клубец букетов не носят обычно – но я всё-таки звезда, меня с прежних времен помнят.
Пошел лирняк. Ё, чуть не забыл: я ж тут живьем пою! Во девки заразы! Отвлекли.
Сорок минут мелькнули, как обычно. Когда взаимоэнергетика прет, образуется замкнутое кольцо – и время не вытекает. Цветов по колено, бабцы визжат:
- Алекс! Алекс! – всё, как всегда. Ухожу в гримерку. А там неведомый сэр приветствует комплиментом:
- Алекс – супер! Ага. Сорри за вторжение, я ваш древний фан. Меня зовут Виктор Штрихтер, я менеджер.
Лыбится обаятельно, руку тянет – невольно жму. Еще не отдышался, чертовски хочется скинуть мокрый костюм. Гость галантен:
- Нет-нет, конечно отдыхайте, я подожду!
Иду в душ. Что ему надо? Не фан, ясно: какое-то дело ко мне. Охрана впустила – значит, имеет хорошую бумажку. Полиция?..
…Неужели полиция?..
Чего это меня затрясло? Я же ни в чем… Нет, вряд ли. Не так они ходят. На сегодня с меня хватит, до сих пор локоть болит от резинового осуществления законности… синячище какой смачный! Добро еще под костюмом не видать, а ведь мог ментяра и в морду…
- Слушаю.
- Алекс, деликатный разговор. Слышали о фирме «New age»?
- Честно говоря…
- Нас вообще мало знают, ага – вы понимаете? Мы создаем виртуальную реальность третьего порядка. У вас монитор с каким разрешением?
Сейчас нарекут неандертальцем.
- Вы знаете, с никаким.
- Как?!..
Точно, нарекли.
- Да так. Емеля без Е-мэйла. Вроде ни к чему мне компьютер.
Виктор Штрихтер едва не перекрестился:
- Ну… знаете…
- Знаю. Плезиозавр. Уж какой есть.
Незваный менеджер наконец берет себя в руки и изрекает следующую ахинею:
- Как вы насчет двойника?
- Э-э… В смысле клонироваться?
- Не совсем. Мы создадим вашего электронного двойника. Я читаю в глазах испуг, но это с непривычки… Послушайте, найдены технологии, теперь виртуальная картинка неотличима от реальной – понимаете, абсолютно! Ваш синтетический образ будет идентичен. Вы понимаете?
- Нет.
Штрихтер забегал в досаде:
- Алекс… Вы на гастролях, или больны, или на курорте гамак давите – а в это время снимается ваш клип! Двойник танцует, выполняет трюки, в воздухе растворяется – а вы спите сном младенца.
- Трюки-хрюки… Извините, я с концерта…
- Да поймите вы…
- Я все понял. Какой русский не любит быстрой халявы? И это будет действительно я?
- Уверяю, сходство безупречно!
- Серьезно? – я начинаю увлекаться.
- Я вам больше скажу! – почти кричит менеджер. – Вашим сэмплированным голосом можно записывать песни без вашего участия!
- Ну уж это…
- Только в электронных стилях, где вокал и так нарочно искажается, – уточнил гость. – Живую интонацию мы пока не освоили. Видите, я открыт и честен. Ага. Только представьте, альбомов набьете, клипешников! В книгу рекордов на крыльях песни! Притом, что будете только отслушивать продукцию. Вы понимаете?
Я понимаю. И мне нравится. Я тоже взволнован и расхаживаю.
- Алекс, грядет новая эра, цивилизация технологий! Вы станете одним из первых, ваше имя войдет в историю!
- С историей я уж как-нибудь сам, – усмехаюсь я, и гость косится на календарь с моим изображением. – Но попробовать забавно.
- Ага! Вы согласны. Тогда некуда тянуть, и давайте подпишем договорец. Ознакомьтесь. Ага. Здесь и здесь, пожалуйста. Вот и автограф взял, хе-хе! Спасибочко огромное. В ближайшие дни вам надо заскочить отсканироваться.
- А это не больно?
- Совершенно безболезненно.
- Бесполезненно? – вставил я как-то невольно.
- Чего?
- Простите, неудачный каламбур.
- А… И еще, – гость пригасил голос, – сугубо секретно. Чтоб никто ничего. Это в общих интересах: дабы в нашу продукцию поверили. Ага? Ну, творческих!
Тиснув руку, Штрихтер исчез, как догоревший бенгальский огонь. Я начал рассеянно изучать своего двойника в гримзеркале. Что это было? Выскочил, как из табакерки, навешал лапши, выцыганил подпись на безумный договор… Дьяволиада.
Впрочем, черт с ним. Поглядим, что выйдет.
В дверь поскребли. На пороге жались давешние переходовские герлы:
- Тебя пока дождешься – климакс вдарит!
Штрихтер с договором сразу уехали далеко-далеко:
- Вэлкам, телки!



БУРЖУЙСКАЯ БАНЬКА
- Привет, пап.
- Привет. Погоди… Все в порядке? Ты какой-то денатурированный.
- Не, все путем.
Саныч миновал комнату брата, который заслонял собою лампу, отчего сиял пунцовой каймой уха. Саныч заперся и штору задернул. Теперь пора.
Он вынул трофей.
Пистолет был увесист и холоден, как мраморная чернильница с моего стола. Вооруженный человек положил палец на спусковой крючок, любуясь отражением в дверце шкафа. Затем попытался сдвинуть левой рукой массивную крышку – та подалась с неожиданно звучным щелчком, громкий патрон запрыгал по полу. Только бы не стрельнула зараза!
Покоренным народам военная подготовка ни к чему, так что устройства пистолета студент не знал.
Саныч трогал с разных концов, смаковал острое двойное чувство: и защищен оружием, и предельно уязвим от его незаконности. Я так ножики выпиливал в детстве из железных полосок.
Ну, и куда его? Ведь ежели, мало ли, обыск… Проще всего избавиться: в парке зарыть, в Неву булькнуть – авось не поплывет, как коробочки у Родион Романыча… Ну нет! Вы что, такую игрушку!..
Да, честно сказать, и бесполезно: если стукнутый выжил, всех троих объявят в розыск – с пистолетом или без. Покушение на имперского копа несовместимо с жизнью. Санычу примерещился собственный фоторобот, размноженный по питерским стенкам; от этой мысли словно кусок льда проскользнул в пищевод.
Попал парень. Во враги демократии. Что ж теперь делать?
…А вдруг он мёртв?
Саныч подумал это впервые, отчего так стало скверно, что чуть не вырвало. Да, их не найдут: отпечаток кулака снимать вряд ли научились. Да, коп оккупант и, похоже, немало наших положил. Но всё равно, убийство было выше сил Саныча.
Да не, вряд ли. Должен выжить. Затылок не казался проломленным, просто кровил. Вблизи другие копы копошились, должны найти и помочь.
Так что в розыск, наверно, объявят. Одно радует: нет у нас особых примет, кроме игрековых очков! Ловить будут троицу «Хмырь, Бугай и Очкарик». Врозь мы неуловимы. Так что вместе нам ближайшее время лучше не светиться.
И пистолет всё-таки надо спрятать.
Может, в чемодан?
Под столом ютился вытертый чемоданишко без левого замка, в нем жили недовыкинутые игрушки: солдатики, деревянный наган, легковуха без батарейки. Заныкать в чемодан – и дело с концом: может, если что, сойдет за игрушечный?
…А в своем ли ты, дорогой, уме?
Прикидывая таким образом, Саныч вертел пистолет и ненароком растеребил по деталькам. «Опаньки! А обратно?» Повозившись пару минут, ухитрился собрать, к величайшему изумлению. «Ай да Саныч!» В восторге от нежданно проснувшихся способностей террориста он снова разобрал и собрал пистолет, с хрустом вогнав напоследок обойму в рукоятку.
Посреди этого интересного занятия постучался отец:
- Эй, что запечатался? Выходи к народу.
Саныч сунул добычу под подушку и, беззаботя интонацию, ответил:
- Ага. Ща.
Потом вернул на место занавеску, перепрятал пистолет в стол, где между прочим таилась и злополучно заполученная Викина фотка, и вышел в коридор.
- Что за тайны мадридского двора? – полюбопытствовал отец.
- Да… чтоб не мешали. Я твой заказ доводил до ума, – нашелся Саныч.
- До чьего?
- Ума? Вообще.
- Тогда доводи до моего.
Саныч потер нос гнутым перстом и обнародовал следующее творение:

Утро.
      Морозец.
               Сугробы.
                Зима.
В баньке
         буржуи парятся.
Но невдомек им,
               как грозен
                Маркс,
пока он их
           не ударит сам.
Отряд краснозвездый,
                в рассвет
                войдя,
рубеж
       у парилки занял.
Встретим зарю
              молодого дня
сверканием
           вражеских
                задниц!
Огнем
      пулеметчик грозно сечет.
Эй вы!
      А ну вылазьте!
Я – пролетарий!
                Кто здесь еще
против
      Советской
                власти?
Утро.
      Морозец.
               Сугробы.
                Наст.
Но в баньке
            буржуев нету.
Встает над Землею,
                как Солнце,
                страна
рабоче-
         крестьянских
                Советов!

- That чё? – равнодушно спросил Файл, направляясь в сортир.
- Знаменитый поэт Маяковский, – подмигнул Санычу отец.
- А, – младшенький защелкнул щеколду.
- Видишь, народ верит! – поднял палец отец. – Ты велик и могуч.
- И еще я одну рифомку улучшил:

Темно свинцовоночие,
и дождик толст, как жгут.
Сидят самцы вонючие…

- А в оригинале кто сидит?
- В грязи рабочие.
- Хм… действительно улучшил, – одобрил ученый.
- Тогда еще вариантик:

Люди грядущие! Правда, кто вы?
Добром ответьте, пока не зашиб!
Вам завещаю я склад продуктовый
моей великой души.

Автор завещал «сад фруктовый», но с «правда, кто вы» моё рифмуется ярче… Ну как?
- М-да, – сказал отец. – Мой сын умен не по годам. Тут мы с тобой не прогадам. А? Могу?
- Могёшь.
- Редкостной гадости твои стихи.
- Сам просил: под Маяковского, но чтоб плохо, – обиделся сын. – Слушай, зачем это?
- Как бы тебе… Мы сейчас в Управлении занимаемся… м… редактированием русской литературы. Нужно отобрать самое… э… необходимое, кое-что присочинить для усиления характерности…
- А остальное?
- Остальное?.. Уничтожить, – неохотно признался отец. Масштаб задачи изумил Саныча даже больше, чем ее цинизм:
- Старых книг же сотни тысяч экземпляров! В каждом доме! Как вы их истребите?!
- Ломать – не строить… Это уже не нашего ведомства забота.
- Поня-атно.
Отец – известный в своем кругу ученый Александров – служил в Управлении истории евразийских колоний, то был отдел вышеупомянутого центра ПАЦАН. Название говорит само за себя: они управляли историей. А ими управляли… кто надо управлял.
- И как успехи? – поинтересовался критически настроенный сын. – Удается доказать, что все наши писатели – бездари и идиоты?
- Трудно, сынок, – улыбнулся историк несколько жалобно, – это полбеды. Надо еще у всех литераторов найти и развить мысли, что Россия – грязное болото.
Файлик спустил бачок, громко – как затвор – отодвинул щеколду и уселся в кресло тыкать кнопки электронного гаджета. Как и большинство подростков, он делал это часами, и даже Саныч не понимал, чем конкретно занят братан. Отец понять и не пытался. Какая-то субкультура у мелких, замкнутый мирок. Хоть создавали его дядьки из американских корпораций…
Ученого и Саныча не удивляло экзотическое, даже отчасти собачье имя младшего члена семьи. И никого не удивляло в том недалеком будущем. Его просто назвали по Табелю (нечто вроде древних святцев). Главные принципы новых русских имен, включенных в Табель – краткость, конкретность и англозвучность.
- Через пятьдесят лет, – продолжал отец, – никто не должен помнить правды о России.
- Они надеются столько продержаться? – вклинился Саныч. Файл так же мгновенно вскинул и спрятал взгляд.
- Великая Америка вечна, – профессионально ответил ученый и продолжал по-человечески. – Русские классики мерзко нагадили стране, выискивая в ней недостатки, критикуя всё подряд. Это так и называлось: «критический реализм». А вот достоинств не замечали…
- Может, выделяли недостатки, чтоб исправить? – предположил сын.
- Может. Но в итоге создали такой образ России, что начитавшийся их Гитлер на нас напал: решил, что мы колосс на глиняных ногах. Можешь представить Обломова или Чацкого в окопе с гранатой?.. В общем, «кающиеся дворяне» девятнадцатого века не столько каялись, сколько хаяли. Иные их опусы даже править не нужно – это отличная русофобская пропаганда.
- А конкретно?
- Ну, нетронутым мы оставим Салтыкова-Щедрина с городом Глуповым: он так вдохновенно клеветал на свою Родину, будто был для этого заслан. Тургенева в целом сохраним. У Чехова многое годится: он показал русских безвольными придурками. Гоголь не создал ни одного положительного персонажа – сплошь мерзавцы и слабаки. Лермонтов актуален: «Прощай, немытая Россия» – хотя, если честно, он этого стишонка и не писал…
- Как не писал?! – вскинулся Саныч. Отец развел руками:
- Да никак не писал. Это давно доказано.
- Чем?!
Ученый стал загибать пальцы:
- Не существует автографа, то есть текста, написанного рукой Лермонтова – раз. Стишок этот впервые всплыл через тридцать лет после его смерти – два. Он очень слаб художественно, абсолютно не в стиле подлинных стихов поэта – ты разве сам не слышишь?
Сын мысленно прочел «Немытую», сопоставил с другими лермонтовскими текстами. И поскоблил в затылке:
- Блин… Точно… Мне и в голову не приходило сравнить.
- Вот так мы, историки, вас и зомбируем. Объявляем нечто бесспорным фактом – вы тупо верите, не пытаясь анализировать, – пояснил отец даже с некоторым самодовольством. – Наконец, подобных идей больше у Лермонтова не встретить – четыре. Стих фальшивый, точка. Но сообщать это народу мы не будем.
- Тебе не тошно? Вы же врете!
- И-и, сынок, историки всегда и везде врали, уж ты поверь. Чего сверху велят, так и будет 200 лет назад.
Саныч впервые понял, до какой степени его отец замешан в преступлениях режима. Как-то раньше не задумывался. А ведь еще неизвестно, кто стране вреднее – папа или тот нынешний коп? Вновь зазвучало в ушах презрительно брошенное Игреком: «А, у тебя же папаша…»
- Кстати, напрочь переврано всё русское прошлое, – вставил отец, пытаясь хоть немного оправдаться – как сыну показалось. – Его же сочиняли великие русские историки Блуменсон, Блуменфельд, Блуменштерн и Блумберг.
- А как же академики Блуменфарб и Блуменшмайссер? – оценил полушутку Саныч.
- О да, конечно, извини.
- Пушкина, конечно, вообще не было? – ядовито сымпровизировал сын, вернувшись к прежней теме.
- Знаешь… Ты смеешься, а ведь ты угадал. Пушкин – это мистификация. Жил мелкий поганенький камер-юнкер, а Жуковский, Карамзин и еще некоторые сочинили всё за него шутки ради.
- Да… – потрясенно выдохнул сын. – Вы великие люди!
- Не без тебя. Комиссия рассмотрит – и, возможно, твой Маяковский войдет в анналы.
- Э…
Вчера юного поэта такой триумф бы восхитил, но сегодня он смотрел на мир другими глазами. Он хотел просить отца не носить в Управление его вирши – но не мог выдумать предлога. А тот продолжал:
- Из подлинного Маяковского тоже кое-что сохраним, например эротическое «Достаю из широких штанин». Небольшой комментарий – и текст воспримут, как надо… Ну, а из нынешних – неприкосновенен Совранович.
Владимир Моисеевич Совранович был официальный имперский писатель Евразии, старый-престарый хитроватый бородач (известно: великий русский писатель непременно украшен окладистою бородою). Каждую неделю он вещал по ТВ, какие бриллианты свободы принесла нам Америка и сколь жутким был Советский Союз.
- Кстати, пап, откуда он взялся?
- Тебе правду или официальную версию?
- Правду, конечно!
- Ну что ж, сам напросился… Стар он настолько, что успел мелькнуть на войне с немцами. Прохлаждался тыловым офицериком. Но туда снаряды порой тоже долетали, и он решил обезопаситься, спровоцировав свой арест. Аккуратненько сел в лагерь, где никогда не был на тяжелых работах, всё при кухне; вдобавок стучал.
- Доносил начальству на других заключенных? – уточнил сын. Ведь термин сей почти забыт; теперь это называлось «содействием правосудию». В страшном тоталитаризме стукачей презирали, при демократии они герои.
- Именно, – подтвердил историк. – Затем он написал пару сносных рассказов и втерся в поток хрущевского шельмования Сталина. Мертвого льва пинать выгодно… Из-за этого стал известен всей стране и начал тоннами кропать макулатуру, которую не читал никто – похоже, даже он сам, судя по отвратительному качеству текста.
- А ты читал?
- Пришлось себя заставить. Я ж тот период изучал… Однако раскрутили его так, что его мнению многие внимали; а бубнил он о мнимых «преступлениях социализма», готовил развал страны. Стал фактически главным диссидентом.
- Его же посадить должны были! Или убить! – изумился сын.
Ученый взглянул на него, прикидывая, продолжать ли. И так много сказал… Файлик был вроде как весь погружен в кнопкотычество.
- Во-первых, «ужасы гэбни» сильно преувеличены, – заговорил отец, – с той же целью: страну опорочить. А главное: не переживай за Соврановича, он ничем не рисковал. Лаял-то по заказу мощнейшего клана в ЦК КПСС! Слыхал о троцкистах?
- Ну… там… Нет.
Историк покачал головой понимающе, но печально:
- Да, сейчас в такие тонкости не вникают – чернят советский период сплошь, без деталей. Хотя Троцкий для них свой! Могли бы слепить из него светлого ангела – но огульно чернить проще, «кровавый совок» в мозг электората легче залегает.
- А что, были нюансы?
- Конечно. В реальности всё на полутонах – но толпе надо давать черно-белую картинку… А правда такова. В начале 1917 года либералы убили Российскую Империю, к чему долго стремились.
- Либералы?! Разве не красные? – переспросил сын, усвоивший что-то в школе. Отец усмехнулся:
- Красные узнали об этом из газет… Нет, Империю убили дворяне с либеральными идейками: депутаты Думы, министры с генералами, даже родственники царя.
- Зачем?!
- Одни хотели власть цапнуть, другие ненавидели всё русское, третьи работали на иностранные спецслужбы. Кого-то удалось зомбировать, и они верили, будто несут стране благо.
- Что дальше? – торопил Саныч, впервые слыша эту историю в таком ключе. Ученый продолжил:
- Керенский упоённо разваливал Россию, для того его и поставили.
- Кто поставил?
- А где он потом жил? – вопросом ответил отец. – В Штатах. Комментарии нужны?
Вообще-то нужны, для читателей. Не все знают детали.
В «женском платье» Керенский не убегал: ведь никто его не преследовал. Но начальство подстраховалось и дало ему свой автомобиль с американским флагом и дипломатической неприкосновенностью.
Затем господин либерал пожил в Париже и перебрался в Нью-Йорк. Зарыт же в Лондоне, причем православная церковь отпевать мерзавца отказалась.
- Так вот, страна загнивала. К лету семнадцатого года был уже сплошной бардак, столица потеряла управление. Солдаты бежали с фронта, никто никому не подчинялся, части страны откалывались… Но элите мирового банкирства нужен был в России не хаос, а управляемая ими колония, сырьевой придаток, рынок сбыта. И вот сюда прибыл их агент Лев Давидыч Троцкий – прямо из Америки. Он и провернул Октябрь – точнее, Керенский уступил ему трон, лишь для приличия изобразив легкую толкотню.
- А большевики? – недоверчиво спросил Саныч. – Нам рассказывали, что это они Империю свалили.
- Большевиками махали, как флажком на демонстрации, они ничего не решали… Итак, Троцкий начал рулить колонией по воле своих хозяев. Сперва следовало убить побольше русских, чтоб под ногами не мешались – и он спровоцировал Гражданскую войну. Затем, прикрывшись «паровозной аферой» (о ней потом), вывез из страны то золото, которое недоукрал его коллега Колчак. Золотого запаса остался мизер, так что теперь Россия никак не могла стать экономически независимой. И наконец, ввел НЭП – то есть вернул капитализм, а ключевые отрасли отдал иностранцам под видом «концессий». Колония состоялась.
- Почему Троцкий? Ленин же управлял! – допытывался сын, вспоминая слышанный звон о советской истории.
- Я ведь сказал: большевиков применили как вывеску, и Ленина тоже, – пояснил ученый. – Но тут начинается главное. В русской компартии всегда было два крыла. Первые гробили Россию ради западных хозяев – в общем, следовали за Марксом. О Марксе-то знаешь?
- Смутно.
- Он выдумал лживую теорийку, где бубнил о справедливости, но на деле вёл к той же либеральной цели – к господству банкиров. В начале двадцатого века эту теорийку сделали модной, много сил в раскрутку вложили…
- Пап, можно подробнее? А то у нас некоторые видят в марксизме спасение.
- Хм… Ладно. Только сейчас будет мой сериал, хлебну опиума для народа.
Чтоб отвлечься от жизни, он смотрел какое-то мыло о гламурных тёлках. Включив телевизор, ученый погрузился в выдуманную муть.



ИСКУШЕНИЕ
Что ж это было-то со мной, а?
Наутро, весь в тревоге, я отправился на Сенную. Путь выбрал по Садовой, избежав встречи с каналом, чтоб не смотреть больше на воду и не позволять ясности сознания уплывать вместе с ней. Было подозрение, что из-за воды… Еще тянуло к Никольскому – вдруг повидаю вчерашнюю, бабочковую? – но принудительно охладил себя:
- Снаряд.
Не падает он дважды в одно место. Не бывает. А главное: нужно прояснить Раскольникова.
В смысле анахронизмов окрестность казалась пристойной: вонял бензин, в Юсуповском на горке и острове раскладывались голые граждане, спутниковая антенна торчала из четвертого этажа, как карабкающийся насекомый монстр. У горла площади я пересек Садовую, увертываясь от барственных клаксонов («кыш, нищеброд пешеходный!»), успел однако обронить кошелек – чтоб незаметно пощупать рельсы. Они оказались весьма убедительной материальности, холодные и выутюженные трамвайными тоннами.
М-да…
Может, приснилось?
Может, конечно, и приснилось, да вот беда: я ж не просыпался! Стало быть, и сейчас сплю? От столь протяженного сна могут продиджи пойти, в смысле эти, пролежни… И потом: значит, и девушка приснилась? Ее в природе нету, она мираж – и я с ней никогда не повстречаюсь?
Такого ужаса я не мог допустить. Следовательно, не сон. А что?!
На площади толкливо и муторно, как всегда. Озабоченный народ ищет покупок подешевле.
Я обнаружил себя возле давешнего ларька. На экранчике лобызались крупным планом, я ревниво вгляделся – нет, видеодевушка на мою непохожа. Слава Богу. Никакого Раскольникова, конечно, не наблюдалось. Ничего не было. Но я видел – этими самыми глазами!
- Па-аберегись!!
Нельзя же так правдоподобно! Мороз побежал по коже сверху вниз, но – владелец голоса выглядел нормальным постсоветским грузчиком в замызганной джинсе. Опять мимо.
Значит, не было никаких съемок, никакой массовки, никакого Раскольникова. Но я видел.
Не было.
Но видел.
Догадка подтверждается: это был глюк. Симптом.
В душу пополз липкий как тесто ужас. Это же болезнь, я теперь псих. Иван Бездомный. Посадят на цепь дурака, нафаршируют лекарствами, гипнотизер будет бубнить всякую чушь, мозги выпарят и нальют новых – и стану я здоровеньким, прекращу романы писать и песенки горланить. В рынок впишусь…
Не надо. Давай о чем-нибудь другом. И вообще, пора домой, лучше себя одного на улице не оставлять…
Погоди-ка… Домой… А они? Надо ж квартирки подыскать! Федор-то Михалыч о своих позаботился, всех жильем наделил!
Соломинка. Чем-то заняться, реальным делом.
Я вгляделся в обступившие площадь дома – кто из моих героев может здесь жить? Что-то никто. Неподходящие дома. Пойду-ка я искать.
День оживал. Было еще не жарко, после ночного дождика даже свежо и удивительно четко видно вдаль. Теперь я решился выйти к воде и порадовался ясно очерченной шапке Троицкого с розовым бликом. Купол синий, а блик – розовый. Не замечали?
Пропеллерно фырча, в Фонтанку плюхнулась утка, проехалась попой по воде и начала чистить долгим клювом крыло. Хорошо ей, у нее только клюв да попа. Ну, еще крылушки. Какие проблемы могут быть при столь нехитром инвентаре жизни?..
Я дошел до двухмостья; вправо откинулся Крюков канал, похожий на квартет Моцарта, над ним в массе листьев блеснула Никольская колоколенка, чем-то напомнившая вчерашнюю мою возлюбленную. К месту встречи однако не пошел, вновь насильно вспомнив про снаряд. Нет ее там.
Продолжив путь по Фонтанке, я миновал исполинскую надгробную плиту с эпитафией «Советская». Вроде гостиница – а по сути тот же Раскольников, огрызок убитой эпохи… Затем появился мост с башенками и цепями над фальшивой подъемной частью. Не нужны эти цепи теперь, стали пустой декорацией. И здесь обман, мнимая реальность – из эпохи еще более давней! Питер весь сквозит кусками минувшего, время замерло в нём, распавшись на кадры диафильма…
Диа… Ну да, тоже анахронизм, юные не поймут…
Это мульт из застывших картинок, в детстве его вертели ручкой проектора. Сюжет движется, но каждый отдельный момент – стоячий. Типа комикса.
Однако забавно: полтора века назад было так же! Не зря ведь папа Раскольникова назвал город «самым умышленным»… Значит, и тогда прежнее сквозило, но он этого не отметил толком, лишь подсознательно чуял неладное. Я проваливаюсь в его мир, а он куда-то еще глубже. При развитой чуткости можно внедриться к самому истоку.
Но надо ли? Вдруг Дарвин прав, и мы действительно улучшаемся? Тогда в начале было что-то бескрайне мерзкое…

Так я, озираясь, добрел до Адмиралтейских верфей и Пряжкой вышел на Неву. Годные дома упорно не попадались, точно грибы в сказке – ушли все под землю. Корзинка есть – дудочки нет. Как вызволить их оттуда?
Объяснил бы кто: ищу-то я чего? Каких признаков – у жилищ людей, которые и в моей голове-то толком не ожили?
- Вон тот домина чем мне не угодил? – пробормотал я почти вслух. – Кудрявый Блок даже умереть там не побрезговал, а мои – гордые?
Не знаю. Авось интуиция подскажет.
Описав большой и совершенно ненужный крюк, я оказался на Сенатской у Всадника, пидорски-гладенького без оксидной плесени. Она придавала ему вечную внешность, будто он ровесник львицететкам на противоположном берегу – а сейчас срамота, голяк банный. Ой, зря чистили!..
Я вгляделся во Всадника. Мы же ходим и не видим, глаза замылены… Странно. Нет штанов, седла и стремян, римский плащ через плечо. Сапожки дамской моды: все косточки видны. Опять, блин, анахронизмы! А на хер они, змеи, к нам ползут…
Это я невольно с рифмой поиграл, будто Саныч.
Говорят, идол вправду древний, а Фальконе ему лишь Петькину бошку привинтил, чтоб фальшак не опознали. Может, и так. А может, нарочно слепил подделку под античность. Если вдуматься, один хрен: торчит лишний кусок чужой эпохи, реальность корёжит.
А ведь царёк долговязый был настоящим художником. Не только на станке выкрутасы вытачивал, нет! Он выдумал выкрученную наизнанку Россию, где гомики в колготках лишают бород и травят водярой нормальных мужиков; где шут вместо патриарха; где столица свисает с краешка и не падает лишь потому, что в болоте увязла… Петя Романов – первый сюрреалист.
А потом свою выдумку он взял и осуществил в материале.
Что ж, это право художника. Только зачем нас-то заставил жить в своем произведении?
Люблю тебя, Петра творенье… Что за херня?!
Нет, город красы волшебной – но Петр тут не творил: от него осталось три домика, всё лучшее выстроено позже. Его заслуги – стужа полярная и вечный сумрак. Жрите, не подавитесь.
И вдруг тяжелортутная вода забушевала у подножия Гром-камня, помчались панические люди и клочья облачной пакли в небе. От зябкой сырости кожа в пупырах. Студеные волны лижут колонны собора, рвутся в подвалы, вытаскивают из окон рухлядь плавучую… Площадь стала озером, проплыло долголапое дерево и зацепилось за простертую металлическую длань…
Не бойтесь, не глюк. Просто фантазия. Так, вообразилось…
Солнце уже глядело свысока – насколько возможно в Питере в те странные дни, когда оно вообще есть – а возле Всадника свадьба консервировала счастье силами нанятого фотографа:
- Ромка!! (визг) Пусти, дурак, уронишь!!!
- Тебя, Светуля? Уроню? А ну-ка поцелуй меня за это!
Целуются. Галстук стекает с ее плеча, платье и рубашка – сплошное солнечное пятно.
Романтика.
И бомж на скамейке спит, лицо ельцинской России. При тоталитаризме ни одного не видел, не было их. А сейчас привычно задержал дыхание, мимо идя, чтоб не давиться смрадом гниющей человечины.
Куртёшка убитая, проношенные штаны, кожа щиколотки коричневая в розовых разводах – гангрена? Ожог?.. Да кого это волнует, кроме меня?!
От коммуналки до бомжа один шаг. Это ведь я на скамейке догниваю…
Забыли в слове «демократия» перед кратией вставить «но»! Вот она, цветёт и пахнет!! Какую страну угробили!..
Не рви душу. Всё равно ты бессилен.
Меня осенило, что с Исаакия сподручно осмотреться и прикинуть адреса. Сунув кому-то деньги, я полез по гигантской мясорубке в толще камня. Я так устал, что пытался ползти на четвереньках – но ступени хладнокровно впивались меж коленных чашек. Пришлось очеловечиться.
Моя сторона колоннады была пуста – как Патриаршие в тот день. Я стал в тень. Малая башенка с золоченой башкой заслоняла Петропавловку так самодовольно, что я рассмеялся, смех ушел в пространство. Над башенкой, над всем великим городом стояла пирамидища облаков с хокусаевской гравюры.
И подавленный нечеловеческой громадой этих облаков и этого города, я острее обычного прожегся своей ненужностью.
- Дурак! – обличал я себя, – ищешь дома героям – думаешь, прочтут твой роман?! Сгинет, как и вся твоя жизнь! Всё вхолостую! Допрыгался, теперь и крыша едет! За фигом так жить?!!
В голове трещало, будто костер разгорался, сквозь кровавое стекло увидел я мир – и ярость запылала к этому миру и к самому себе – смешному неудачнику. Люто возмечталось тотчас всё прекратить, а заодно и храм этот надменный хоть чем-то унизить. Картинка возникла сама собой: перемахнуть за перила и ахнуть вниз. Несколько секунд меня будет трепать, как паяца, по скатам крыш, кишки и жертвенная кровь разбрызнутся по стенам храма-убийцы – и оболочка глухо шлепнется на асфальт.
- Ну! И где? Где ты, сатана? Ты должен явиться и предложить прыгнуть, а я отвечу: ибо сказано, не искушай Господа твоего, пошел нафиг. Где ты? Давай!!
Никто не отвечал, только город гудел внизу.
Фу черт, высоко… Сквозняк по желудку… Плевать!! Лишь бы кончилось поскорей!
Я перегнулся над перилами.
- Не искушай Господа твоего, – негромко посоветовал кто-то сзади. Я замер.



ВРАНЬЁ МАРКСА
Пока шла серия мыла, Саныч листал учебник, напрасно ища в наукообразном копошении хоть какой-то смысл. Не будем всецело винить авторов: возможно, мешали и думы о стукнутом копе.
Пошли титры. Отец стер с лица язвительное блаженство и выключил ящик.
- Херня волшебная… – вздохнул он. – Тебя Маркс еще волнует?
- Типа да.
Еще бы! Ведь даже оккупантами ставленные преподы поминали курчавого Карла сочувственно, а ТВ порой пиарило «Капитал» как лекарство от экономических кризисов! Будто социализм жив-здоров… Эту странность хотелось разъяснить.
- Что ж… – приступил отец. – Начну с простого. Одна из догм марксизма – диктатура пролетариата. Слыхал? А не дивился, что на нее камлали господа, скажем так, не пролетарских кровей? Маркс – из раввинов, Энгельс – бизнесмен, Ленин – дворянин…
- Альтруисты? Не о личном благе тряслись? – предположил сын. Историк усмехнулся:
- Допустим. Тогда оцени первый Совнарком, то есть красное правительство: из шестнадцати дворяне – Луначарский, Антонов-Овсеенко, Теодорович, Оппоков и Ленин; Троцкий – из богатых буржуев, Сталин – семинарист; из интеллигентских семей – Милютин и Крыленко; Рыков и Дыбенко из крестьян, но сами не пахали… Рабочие где? А? Ими побывали лишь Ногин и Шляпников. Похоже на диктатуру пролетариата?
- Хм… Может, позже подправилось?
- Не-а. Вот другие вожди: Дзержинский, Менжинский, Тухачевский, Межлаук, Орджоникидзе, Чичерин, Маленков, Куйбышев, Александра Коллонтай – дворяне; Свердлов и Ягода (родня, кстати) – из богатых ремесленников; Молотов, Фрунзе, Булганин – мещане; Каганович, Зиновьев, Литвинов – из купцов и бизнесменов; Микоян, Берия, Тимошенко, Суслов – крестьяне; Бухарин и Каменев – из интеллигентских семей… Кстати, Троцкий и Свердлов в ближайшей родне имели банкиров. Станок нюхали разве что Ворошилов да Калинин.
Профессиональная память порой утомляет избытком деталей… – подумал сын и спросил:
- И?
- Вот, – ответил ему в тон отец, однако не ограничился этим словом и закончил. – Не было пролетариев на верхушке Союза.
- Бывает и теневое правительство, – возразил Саныч.
- Верно. Крутейшие кланы правят, не маяча. Однако – думаешь, десяток рабочих тайно встречался после смены и управлял свердло-урицкой кодлой?
Вопрос был едко-риторический и в ответе не нуждался. Саныч развел руками.
- Итак, эсэсэром рулили в основном те же дворяне, – продолжил историк, но сын перебил:
- Может, так карты легли? А в другой раз могли и рабочие править?
- Мыслишь любопытно, – вроде бы одобрил отец, – но неверно. Смотри. Вот Ворошилов когда-то рабочим побывал – но достиг постов и покинул завод навсегда. Нельзя одновременно точить детальки и вести министерство!
- А Петр Первый точил, – вставил Саныч.
- Сына, не включай кретина. Сам же знаешь: он так лишь отдыхал, часик в неделю. А стоял бы смены каждый день – всё, сил больше нет.
- Ладно, проехали!
Так… Что-то томит мою интуицию. Аж корёжит…
Перечитав страницу, я понял, в чем дело. Ученый-то давно перерос эпизодическую роль – и всё без имени. Я сам как либерал: в двойные стандарты ударился, в пляску на цырлах перед Западом! Коп заморский две фразы ляпнул – и уже в титрах; а наш так и бегает с кликухой «эй, как тебя там…»
Итак, звали его Андрей Евгеньевич. Высокий, сутуловатый, костлявый. Нестарый еще, лет сорока, однако лицо вспахано глубокими морщинами. Вредно для внешности иметь совесть и жить ей вопреки.
Ну вот. Теперь вроде порядок…
Андрей Евгеньевич подумал минутку и уточнил:
- Марксизм молчит, что управленческий труд тяжел и требует больших знаний. Ленин, кстати, это понял. Его фразу извратили, а звучит-то она так: «любая кухарка не способна сейчас же вступить в управление государством». Учиться этому надо! Короче, если рабочий чудом просочился в правительство, у него два пути. Либо остаться на прежнем уровне мышления, ушами хлопать и быть куклой тех, кто понимает больше. Либо осваивать новый уровень – а значит, прекращать быть рабочим.
- Гнешь к тому, что если рабочие начнут править… – начал сын, а историк подхватил:
- …то будет диктатура бывшего пролетариата! Именно так.
Саныча не грело так запросто соглашаться, разум хотелось проявить. И он сказал:
- Бывший, не бывший… Какая разница? Все равно пролетариат.
- Не-ет, – Андрей Евгеньевич протянул слово, будто оно так стало убедительнее. – Именно бывший, это важно! Ведь, став управленцем, рабочий оторвется от вчерашних коллег. Что делает взмывший из грязи в князи?
- На то и власть, чтоб пожить всласть… – процитировал сын классику, не помнил какую.
- Точно! Большинство начнет попросту хапать. А немногие честные поймут, что государство многослойно, и правитель обязан сбалансировать интересы всех – порой рабочим в ущерб. Я же говорю: другой масштаб мышления.
- Ладно. Наверно, так. Не пробовал править, – поддался сын не слишком охотно.
- Я тоже не правил, но много читал и думал об этом, так что можешь поверить, – без тени сомнений припечатал отец. – Умный правитель не может выпячивать какой-то слой, он вынужден равновесие соблюдать!..
Тут равновесие чудом соблюл Файлик. Он мучил гаджет, качаясь на кресле, того не желавшем – и едва затылком не грохнулся. Спасаясь, он замахал в воздухе ногами, тапок взлетел и вонзился в книжный стеллаж поверх «Истории» Карамзина, где и остался торчать, ибо подростку встать за ним было лень. Старшие взглянули на него, он на них; тем дело и кончилось.
- А теперь я скажу тебе больше: пролетариата вообще нет, – сообщил Андрей Евгеньевич.
- Приехали!
- Даже не отъезжали. Его никогда не было, это мифологический персонаж.
- Да почему?! – обескураженно допытывался сын. Заявление крушило устои и оттого казалось хренью… От другого собеседника Саныч бы просто отмахнулся, чтимый же им отец ответил так:
- Потому что это «общественный класс, состоящий из пролетариев». Пойдем от частного. Кто такой пролетарий?
- Рабочий.
- Верно, но не всякий – а лишенный собственности, в том числе на средства производства. Слесарь со своим молотком выпадает.
- Кто же остается?
- Нищие неучи, живые детали примитивных станков, которые ютятся в бараках от зарплаты до зарплаты. Не получат – помрут с голоду.
- Но ведь есть такие… – недоуменно вставил Саныч.
- Исчезающе мало, – подтвердил ученый. – А в девятнадцатом веке, при диком капитализме, их было даже изрядно. Хоть это и небольшая часть рабочих.
- Почему ж ты сказал «мифический»?! – прорвало сына уже возмущенно.
Файлик взглянул на старших с кресла, на коем всё же прекратил выкрутасы, и протяжно зевнул.
- А вот тут надо перейти к общему, – отозвался историк. – Класс – это не просто массовка однотипная, а единство, сознающее свои групповые интересы. Сумма индивидов – это пролетариИ, а пролетариАТ должен иметь новое качество: цельность. Согласен?
- У разных слов смыслы разные. Согласен.
- В словах разбираешься, это не отнять… – Андрей Евгеньевич поклонился одной головой с почтением несколько ироническим. – Однако даже Ленин признал, что единства рабочих нет, они все врозь. И чтоб собрать, им надо долго промывать мозг – для чего нужна специальная партия. Мораль: «рабочего класса» нет, есть сумма разобщенных рабочих. «Пролетариата» нет тем паче: ведь им не до жиру, быть бы живу. Некогда о единстве думать.
- Хитро ты повернул… – пробормотал Саныч.
- Ничего хитрого, всё на поверхности. Надо лишь мозг включить.
Это он точно подметил. Верным нам мнится то, во что мы веруем. А вера всегда слепа. Глядим, как бараны, на внушенное неким авторитетом – церковным, научным, политическим – и не видим резчайших нестыковок.
Стадо истово верило в бытие «пролетариата», лоб расшибало в храме Научного Коммунизма, жертвы кровавые приносило этому божеству – а анализ провести не догадалось. Нечем.
- Помнишь их главный лозунг? – добавил отец. – «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» О чем он? О том, что они врозь, не сознают себя классом. Иначе зачем соединяться? Так что сказочка всё это. Для незрелых переростков.
Сын поразмыслил и возражений не нашел. Доводы убеждали настолько, что вопрос возник лишь один:
- Неужто марксисты в нее верили?
- Стадные – да, – кивнул отец. – Но их вожди (образованные дворяне и буржуи) враньё сознавали, пряча под ним жажду власти. В чем и преуспели… Да, чуть не забыл: «диктатура пролетариата» – бред и с позиций логики; то же, что «дворцы бомжей» или «блеск тьмы». Понял, почему?
Саныч снисходительно хмыкнул:
- Пап, я ж не дурак. Пролетарий – ведь тот, кто лишен собственности, а власти и подавно. Выходит стык несовместимых понятий.
- Могёшь.
- Дык!
Гордясь собой, обычно тупеют. Проходимцы знают это и льстят, чтоб вогнать людей в состояние дебила… Но Саныча гордость побудила думать дальше (к чему отец и стремился), и он сообразил:
- Постой… Ты говоришь, рабочих у руля быть не могло. Согласен. Но может, она в интересах пролетариата? И пофиг, кто диктатор?
Историк покачал головой:
- Нет, сын, мимо. В СССР рабочие не имели привилегий. При Троцком цвели лишь нэпманы; Сталин достиг равновесия: артисты, ученые, генералы почитались наравне с лучшими рабочими. Так что не было никогда ни власти пролетариев, ни власти в их интересах.
Файлику наскучил его гаджет, он воткнул наушники в телевизор и стал щелкать другими кнопками – дистанционного пульта. На немом экране мелькали клипы с девками, куски боевиков и новостей с кровищей. Выскочила дикость из иного мира: симфонический оркестр во фраках – но младшенький не задержался на этом канале и секунды.
Историк повел дальше:
- Ну вот. «Угнетенных классов» нет, есть куча индивидов, где каждый за себя и без дворянчиков-провокаторов, типа Ленина, никогда не начнёт с кем-то бороться. Что из этого следует? Ну-ка ответь.
- Не знаю, – честно сознался сын.
- А следует то, что без угрозы снизу бизнесмены тоже не формируются как класс. Им мешает коллега-конкурент, а не «рабочее движение».
- Значит, класса угнетателей тоже нет?
- Именно. А коли так, то нет и классовой борьбы – другой иконы марксизма.
- Нет классов – некому бороться. Логично… – пробормотал сын. – Но революции-то были! В разных странах! Что это, если не классовая борьба?
Ученый пояснил несколько устало, будто его заставили в сотый раз твердить прописную истину:
- Революция – это верхушечный сдвиг, организованный, как правило, вражеской спецслужбой. В России царя кто сшиб в 1917 году? Его ближний круг, и следы кровавые ведут в английское посольство. А в октябре власть сдвинулась к дворянам и банкирской родне – всё к тем же элитариям. Классовая борьба тут никаким боком. Не брехню изучай, а факты!
- Блин… Звучит так наваристо: ррреволюция… – печально протянул Саныч. На чердаке он хлебнул ложечку этого варева, хотелось добавки.
- А по сути – грязь и предательство, – отрезал историк. – И «классы», повторяю, тут ни при чем. Все успешные перевороты провёрнуты заговорщиками из элитных сословий. К «классовой борьбе» можно подверстать разве что стихийные бунты – но они легко подавляются. Без руководства и финансирования любой процесс сохнет мигом.
- Ты уверен? – спросил сын после паузы, надеясь на уклончивый ответ. Отец в профессиональных вопросах был с ним честен и сомнение бы не утаил. Но ученый сгубил упование словом:
- Абсолютно.
- Эх-хх… Столько радости порушил…
- Взрослеть надо, сына.
Осмысляя услышанное, Саныч начал понимать, что кроме пушечного мяса бывает и баррикадное. Политические дельцы вытаскивают неокрепшую мозгами молодежь протестовать – и получают гешефт на их трупах. Вот и вся «революция»…
Но как быть, если страна вправду захвачена, и гнать врага нужно позарез? Борьба свята – но все протестные силы подвластны кланам, которые могут оказаться хуже нынешних оккупантов!
Этого противоречия Саныч разрешить не мог.
Он сидел, глядя в беззвучный телевизор, где Чак Норрис с каким-то хреном били друг друга ногами с разворота. Такой удар должен дробить кости в крошево вроде того, что вычерпывается с нижних пластов горохового супа – но актеры продолжали разудалый балет. Эффектно, круто. Насмотрясь такого, подростки неосознанно видят бессмертными и себя – вот и поддаются баррикадной вербовке. Важнейшим из искусств для нас является кино…
Затем Файлик переключил канал, собачки гламурные побежали. Не мог он больше трех минут воспринимать одно и то же, тянуло на новенькое. Спазмы пазлов мозга.



ИСТИННЫЙ ВРАГ
Дождь не унимался весь день и лил теперь нудной шипящей массой. Питеру неведом дождь бодрый, веселый, освежающий – он уныл здесь, даже когда силён… Глядеть в окно было тошно, никто и не глядел.
Информация в разуме Саныча вступила в реакцию с имевшимися там прежде веществами, побурлила – и создала следующий вопрос:
- Но эксплуатация-то есть?
- О, да! – будто радуясь сему прискорбному факту, мурлыкнул ученый. – Но абсолютно не в марксистском смысле. Скажи-ка, почему у нас нет автомобиля?
- Ты кредит брать отказался… – напомнил сын, сбитый с толку столь резким виражом.
- А это почему?
Саныч пожал плечами:
- Не знаю. Все берут.
Вот даже студент неглупый поддался гипнозу «всех». Человек – рыба стадная, по инерции плыть приятно…
- Ну, не все, а большинство, – уточнил историк. – Так вот, запомни: большинство всегда тупо. Взял кредит – куда попал? В долговую яму. Отдавать-то с процентами! Банкиры гребут деньгу абсолютно ни за что, ничего не делая – порой в полтора раза больше, чем дали. Это называется ростовщичеством или кредительством, потому что вредит всем, кроме банкиров.
- Почему же тогда все… большинство берет кредиты?
- Потому что они… А вот сам разбери корни слова «кредит», их два. Затрудняешься? КРЕтин и иДИоТ.
- Ну пап… – укоризненно скривился младший. Ученый понял с полуслова:
- Лингвистически вру, но не по сути. Большинство всегда таково.
Тут сын сообразил, что они отплыли от темы неприлично далеко. И спросил:
- Марксизм-то тут при чем?
- Ни при чем. Вообще ни при чем, – выделил историк не спеша и пристально, будто изучал что-то в оптический прицел.
Саныч поднял брови, смотрел же при этом осуждающе, даже гневно. Бывает и так; брови сводить не обязательно… И отец пояснил:
- Хочу сказать, что марксизм не замечает ростовщиков. Сквозь них глядит. Копает он только тему производства, без меры въедливо, в мельчайших деталях – чтоб всё внимание привлечь туда.
- Какой-то мне мерещится «прибавочный продукт», – вспомнил сын нечто читанное сверх школы.
- Да всё у них прибавочное: труд, время, продукт, стоимость… Дескать, полсмены токарь точит за зарплату, а потом – даром. В это «прибавочное время» он выпускает «прибавочный продукт», с продажи коего фабрикант цапает «прибавочную стоимость».
- И что здесь не так?
И правда… Звучит стройно, студенты толпами на экзаменах сдавали…
- Прежде всего, токарь согласился делать эту работу за эту зарплату, – ответил ученый. – Он знал, на что шел – а значит, у него ничего не отнимают.
- Его принудили! – возмутился сын. – У него выбора нет!
Андрей Евгеньевич отрицательно шевельнул мизинцем:
- Всех принудили. Каждый хочет в потолок плевать и грести миллионы. Ты разве нет? Молчишь? Найди богача, которому достаточно денег! Так что не бывает «справедливой зарплаты», всем мало. И если ты сам согласился на крохотную, то тебя не грабят – а значит, нет и прибавочного времени.
- Не очень убеждает, – заявил сын скорее из упрямства, чем имея взаправду возражения.
- А ты вдумайся глубже, потом когда-нибудь… Далее, марксисты вещают, что буржуй – дармоед. Однако: он должен купить помещение, станки и сырье, организовать производственный процесс, следить за конъюнктурой рынка, с продавцами общаться, глушить конкурентов. Нередко он же изобретает всякие технические новинки. Короче – работа большая и трудная. Кроме того, без «буржуя» общество не получит необходимых товаров, а рабочие вымрут.
- Так что же, бизнесмен – идеал человека? Как либералы учат? – ядовито спросил Саныч.
- Не идеал. Однако достойный член общества, чей труд тоже должен оплачиваться – причем выше, чем у рядового работника. Не тысячекратно, конечно, как в нынешней Раше. В сталинском СССР директор завода получал в десять раз больше среднего рабочего – и это справедливо.
Саныч невольно усмехнулся. Чтоб нувориш хапал всего в десять раз больше своих холопов?? Это даже не фэнтези, просто бред…
Тут в двери зашуршал ключ, и появился дядя Альфред – невысокий, кругленький, с прилизанными гелем волосами. С его зонтика серебряного цвета лилась вода. Изящно руками поводя, он возвестил:
- Салют, мальчуганы! Вообразите, меня сейчас едва не сбил какой-то грубиян на джипяре. Иду по полосочкам, свет зеленый – а он нахально едет прямо на меня. Чуть не стукнул! А номер знаете какой? «Х 003 СМ». Я понял, с чего он так зол: компенсирует недостаток важного размера…
Гость сказал это с милой ужимкой – и, возможно, всё выдумал. Нравилось ему быть приятным и смешным. Отец с Санычем посмеялись, Файлику же байка о номере оказалась сложновата – хоть была как раз по возрасту. Ведь дядя Альфред замашки имел древние, советские, и не корчил уморительные рожи, когда шутил.
- Ну как? – спросил он ученого. Тот ответил:
- Добыл. Настоящий израильский!
- Как это чудесно! А то в магазинах продают палёное фуфло…
Последние два слова гость произнес так, будто кончиками пальцев коснулся немытого стакана. В его устах они звучали чудовищным кощунством.
Андрей Евгеньевич выдал ему крем для тела, выловленный в спецшопе Управления, зачем дядя Альфред и приходил. Гость любовно оглядел пластиковый флакон, даже к щеке приложил зачем-то. Спрятал в сумочку с бахромой. И чутко оценил Саныча:
- У ребенка, похоже, опять безобразничает атлант. В трапециях зажимчик?
Студент шевельнул плечами и кивнул.
- Кто не дружит с головой, тем синдромчик болевой… Ребенок, я же тебе внушал: меньше сиди над книгами! Гимнастика и танцы! Завтра под вечер заскочу и вставлю тебе что нужно на нужное место, а сейчас бесконечно некогда. – Альфред грациозно шевельнул в воздухе рукой. – Салют, мальчуганы!
Остался дух парфюма и будто искорки в воздухе.
Официально он значился супругом Андрея Евгеньевича. С женой тот давно развёлся, из-за ее романа с французом, агентом какой-то фирмы, к которому она тотчас и ушла. Чтоб удержаться в престижном ПАЦАНе, историку пришлось объявить свою интимную ориентацию либерально-правильной. Национальностью он не вышел (русский с легчайшей примесью бурята) и вылетел бы точно, если б не прикинулся хотя бы отчасти своим.
С Альфредом они дружили много лет, учились когда-то вместе – так что являться на корпоративы парочкой проблем не составляло. Подтверждать же штамп в паспорте более весомо пока не приходилось. На случай проверки ученый спал на широкой кровати с двумя подушками, кое-какие шмотки приятеля валялись по комнате. Все давно к ним привыкли.
Диплом историка Альфреду не помог, он прошел курсы и подался в массажный салон. К сексу он был равнодушен, сия сфера бытия не волновала его в любом варианте; но большинство клиентов отчего-то хотело, чтобы он казался педерастом. Это вступало в резонанс с духовным миром господ, преуспевших при демократии. Платили так заметно больше, и массажист постепенно вжился в роль.
- Чаю, что ль, попьем? – предложил отец. Они пошли в крохотную кухню, Файл остался у телика. После визитёра хотелось встряхнуться, мозги освежить.
Но из-за тесноты дождь за окном казался ближе, будто внутрь захлёстывал. Шторка тюлевая, хилая, уют не бережет… Так что засиживаться не стали, съели по печеньке и вернулись в комнату. Там отец продолжил:
- Итак, фабрикант – не дармоед, а управленец, что совсем не просто и обществу необходимо. Но суть даже не в этом. Главное вот: начиная дело, буржуй вынужден всё у того же банкира взять кредит.
- А как же «кретин и идиот»? – намекнул сын на то, что предприниматели редко совсем уж безмозглы. Ученый объяснил:
- Некоторым всё же удаётся так повести бизнес, чтоб суметь выплатить проценты, из долговой ямы выскочить – вот и другие надеются… Но ты не отвлекайся. Вникни в суть: банкиры жрут всех – рабочих, интеллигенцию, бизнесменов. Лишь они – подлинные паразиты!
- А марксисты прикинулись, что их нет?
- Да.
- Вот гниды, – с чувством припечатал сын.
- Не гниды, обычная банкирская прислуга. Для того марксизм и состряпан.
Собеседники смолкли. Саныч вдруг поймал себя на том, что Вика, коп, пистолет казались полузабытыми снами. Волнующей реальностью стал разговор о вещах, которые нельзя изменить, которые тебя вроде прямо не касаются… Как странно устроен разум!
- И еще, – сказал отец. – Ты в курсе, что все деньги на планете – частная собственность банкиров?
- Не понял…
- Да, знатно мои коллеги вам мозг прошили! Ничего не знаете…
- Гордишься?
- Сквозь слезы… Так вот, испокон веку деньги принадлежали государствам, выпускали их короли и правительства. Но в 1913 году богатейшие банкиры пропихнули в Штатах закон о создании ФРС, Федеральной резервной системы. С тех пор доллар печатает группа частных банков.
Саныч был бдителен и оттого вклинился:
- Стой, ты же назвал ее Федеральной!
Но историк сие замечание небрежно отшвырнул:
- Это словечко – лапшу вешать. Государство не вправе лезть в дела Федрезерва.
- Нету права у Конгресса лапать тело Фэрээса… – невольно ляпнул юный поэт.
- Как-то так. В итоге банкиры не только гребут процент с кредита, ничего не создавая – но и сами рисуют деньги, сколько хотят. Приспичило купить остров или президента – шлёпают себе пару миллиардов.
- Это же сказка! Они вообще не знают слова «заработать»! – восхитился Саныч, сдерживая ненависть. Он знал, что отец всегда точен в изложении фактов, тут доверять ему можно без сомнений. Вот объяснял он их порой своеобразно.
Файлик уже минуту сидел как-то косо, а сейчас снял наушники, выключил телевизор и вновь залапал свой гаджет. Брат взглянул на него с тревогой, сам не знал почему.
- И не только банкиры, – поддержал сына историк. – Внешний долг Штатов помнишь? Сорок семь триллионов на сегодня, кажется? Ты не задумывался, кому они должны?
- Фэрээсу?
- Сечешь. С середины двадцатого века Америка денег не зарабатывает, банкиры кидают ей подачку, без ограничений. Отсюда все успехи США. Они скупили лучших ученых, спортсменов, артистов; половина американских звезд там не родилась. Не каждый готов впроголодь трудиться на свою родину…
Студент напомнил:
- Но ведь деньги принадлежат банкирам! Они могут потребовать их взад.
- Вернуть было невозможно и пять триллионов двухтысячного года, – возразил ученый. – Они давно прожраны ненасытными янки.
- Не понял… Фэрээсники в убытке? На полсотни триллионов?
Отец осклабился хищно, будто в шкуру банкира влез:
- Никакого убытка. Я ж говорю: они могут завтра квадрильон напечатать. Деньги для них – пыль.
- Тогда зачем?
- Затем, что Штаты-то денег не рисуют, и вот для них долг реален. А что имеют кредиторы над неоплатным должником?
- Власть? – предложил Саныч.
- Ее. Государство США своей воли лишено, оно – дубина в банкирских лапах, прочие страны гвоздить.
Историк забыл сказать, что две мировые войны помогли банкирам навязать миру доллар как главную валюту. И теперь Центробанки всех стран от своих правительств свободны, зато подконтрольны Фэрээсу. Власть банкиров стала беспредельной, они подстроили все прелести новейшего времени: перевороты, терроризм, эпидемии, взрывы АЭС…
- А марксисты их не видят? – еще раз спросил сын.
- В упор.
- Красота.
- Ну, и до кучи, в марксизме есть теорийка по кличке «истмат».
- Восточный дурак? – переспросил Саныч.
- Чего? А, еast mutt… – отец оценил каламбур. – Учитывая, что адресован он нам – пожалуй, так и есть… А вообще это «исторический материализм». Сводится он к двум пунктам. Во-первых, историю якобы двигает борьба классов – а не хапнувших власть кланов, как на самом деле. Классов-то, ты помнишь, вообще нет… Во-вторых, якобы общественно-экономические строи связкой сосисок ползут: первобытный, рабовладельческий, феодальный, капитализм, коммунизм. Строго в этом порядке.
- Что-то слыхал. А это чушь?
- Конечно. В России рабовладельческого строя никогда не было, а в США он мило сочетался с капитализмом. У нас после коммунизма вернулся капитализм, чего якобы не может быть. Примеров куча.
- Так что же, Маркс вообще всё врал? – спросил Саныч, утомленный излишеством правды. Всё – так всё; просто, легко запомнить… Зачем столько подробностей?
Но отец нежданно отозвался:
- Нет. Некоторые идеи (вроде диалектики) он спёр у других авторов – и они верны. А вот его собственные выдумки лживы всегда.
Так закрыли тему этого ученьица.
Ученый упустил еще несколько деталей. Например, по Марксу социалистическая революция невозможна в аграрной стране и неизбежна при спелом капитализме, где рабочих полно. В жизни вышло наоборот: крестьянскую Русь перекорёжило, а на доверху промышленном Западе – тишина! Наврал Карлуша и здесь.
Еще он клялся, что при социализме государство отмирает. Врал ли – судите сами, вспоминая СССР…
В спонтанной беседе мелочи ускользают, вот и историк подзабыл. Зато вспомнил, с чего они начали:
- Давай вернемся в ранний Совдеп. Итак, в компартии было два крыла. Марксистское убивало страну, в нём паханил Троцкий…
- Он же мировой революции хотел! – невесть откуда выплыло к Санычу наваристое слово. Отец приподнял бровь:
- Молодец! Не ждал от тебя… Однако вдумайся, что такое «мировая революция». Троцкий хотел развалить государства, которые пока не подчинились главным банкирам – и поднести им на блюдечке. Резервный план захвата господства. Он не сработал, и Фэрээсу пришлось развязать Вторую мировую.
- А при чем тут «убийство России»?
- По плану хозяев Троцкого она – хворост для этого пожара, расходный материал. Сгореть и сдохнуть… Так вот, это первое крыло партии. Но второе составляли патриоты, желавшие страну спасти. Там лидировал Сталин. Они лишь притворялись фанатами Маркса, чтоб внедриться к врагу. Условно назовем эти крылья «троцкистами и сталинистами» или «марксистами и большевиками».
- Никогда об этом не слышал, – признал Саныч. Отец усмехнулся:
- А то ж! Мои коллеги дело знают…
От коллег он не ушел и на службе врал безбрежно. Но как профессионал знал и правду – и она годами его жгла. Невтерпёж было поделиться! Старший, кажется, созрел и не проболтается. А младший кнопками поглощен и вряд ли слышит хоть слово.
- Далее, – вел отец. – В тридцатые Сталин одолел, и страна начала вылезать из колониального болота. Тогда на нее натравили Гитлера, которого те же банкиры привели к власти и вооружили. Но мы его разбили и стали сверхдержавой!
- Погоди. Эта тема началась с Соврановича, – напомнил Саныч. – Он тут при чем?
- А при том, что троцкистов насухо не отжали, многие остались в элите: Хрущев, Андропов, Горбачев… Сталин умер, и они продолжили убивать Россию.
- Выходит, троцкисты победили? Они хотели именно того, что сейчас творится?
- Выходит. А Совранович им подвякивал, так что ему ничто не грозило. Вот и прожил – дай бог каждому. Сейчас ему должно быть лет сто.
- Пап… – Саныч надолго умолк, подыскивая слова. Обижать-то не хотелось, – Если ты знаешь всё это – как ты можешь на них работать?
Отец улыбнулся беспомощно:
- Ну надо ж выживать… Плетью обуха не перешибешь. Только вот что, услышанное тут – никому.
- У нас ремесленная династия: секреты сыну, а посторонним молчок? – пошутил Саныч без особой веселости. – Да понял я, не дурак.
Младший лениво встал и поплелся надевать кроссовки.
- Файлик, ты куда?
- Я ж говорил, дади, на скаут-сейшн. Наше соса;ети называется «We well».
- We well в люди вывел, – машинально рифмонул Саныч. Брат уставился на него снизу, держа шнурки за два конца:
- Вау! The best! Потрясный слоган! Брат, ты супер!
Саныч заморгал, а затем выкатил глаза изумленными шарами – ибо Файл надел куртку, на рукаве коей красовалось слово «HAXYI».
- Э… э… это что за херня? – выдохнул юный поэт, даже заикаясь.
- Гуманистический Анти-Ксенофобский Юношеский Институт, – объяснил брат. – Нам гивнули джакеты вчера. Это кульно.
- И… тебя ничего не смущает?
Файлик ответил взглядом настолько пустым, что стало ясно: не смущает. Всё англоязычное свято. Смешного или стыдного там быть не может в принципе.
Отец спросил вроде бы строго, однако не надеясь повлиять на действия младшенького:
- Чего на ночь-то глядя?
Не знал он, как с этим поколением общаться.
- Мы тудэй с найтовкой, – бросил сын сквозь зубы, не заботясь, поймут ли его адский жаргон.
- А что вы там делаете?
- Нас учат ловить шпионов.
На сей раз Файл ответил нарочито чисто, и Саныча его интонация кольнула.
- Слушай, – начал он, звукоизолировав брата дверью, – а отпрыск не может попрактиковаться в скаутской деятельности… как бы это… в своих ближайших окрестностях?
Вопрос был странный, но отец удивительно быстро ответил:
- Файлик? Ты что, он же маленький!
- Если не ошибаюсь, в его годы писатель Гайдар вовсю расстреливал врагов троцкистской власти.



ВИКИН ВИКИНГ
На утренней лекции по законопослушанию приятели переглядывались по меньшей мере пятикратно.
Сперва молодой доцент Мойдиссер коснулся темы несанкционированных собраний (пожизненное заключение), потом упомянул оскорбление представителя высшей расы (то есть американца: полтора пожизненных с конфискацией репродуктивных органов. Для этого существовал «ГорОскоп» – городская служба кастрации), затем остановился на хранении оружия (дебиофикация посредством того же типа оружия)… В сумме на троих приходилось 4,53 смертной казни и 892 года зоны, исходя из средней продолжительности жизни – как подсчитал Игрек, обладавший колоссальными способностями в этом деле.
В перерыве он подозвал друзей к куче мусора во дворе, где едва ли расщедрились на потайной микрофон, и ознакомил с результатами исчислений.
- Ну что, многоуважаемые? Выражаясь древними словами, дело не только табак, но и пахнет керосином. Слушали радио вечером?
Оказалось, не слушали.
- Ну-у, господа, так вы собственную дебиофикацию проспите. Между тем сообщалось, что, – он гнусаво процитировал, – трое гангстеров совершили нападение на полицейского. Пострадавший в тяжелом состоянии находится в госпитале, бандиты разыскиваются. Ну и? – добавил он естественным тембром, – достучались по голове?
Антон глядел куда-то вбок, Саныч взволновался до восторженного блеска в глазах. Жив, сволочь! Слава Богу!
В бегучих облаках кувыркалось солнце, было влажно. Ветер щекотал ноздри манящим вдаль запахом Невы. Странно, но из здания Двенадцати коллегий универ еще не выгнали.
- Итак, братцы-кролики, что ж мы с вами станем делать? – подытожил Игрек необходимым в таких случаях бессмысленным вопросом.
- Черт его знает… – столь же необходимо отозвался Саныч. Антон молчал: он всматривался в дергающегося на мусоре голубя, тому что-то мешало. Точно! – тонкая, проржавевшая до потери блеска проволочка захлестнулась вокруг его лапки. Антон поймал птицу и петлю разогнул – голубь всполохнулся, вспорхнул на вершину помойки и немедленно начал клевать. Даже не подумал о благодарности, стервец! Клёв, вероятно, был нервный, так как птичьей пищи на кровле контейнера не наблюдалось.
- Дед Мазай, – иронически одобрил Игрек. – Тебя-то кто освободит? Не знаешь, что делать?
- Не-а, – Антон любовался голубем и машинально ломал проволочку в могучих лапищах.
- А я знаю! – гордо заявил Игрек. – Ползти в храм науки. Антракт, негодяи, окончен. У тебя с собой? – вдруг детски полюбопытствовал он у Саныча.
- Кто?! А… Нет, конечно. Дома.
Друзья отправились на «Историю демократии» – один из главных предметов учебного курса. Почтенная дисциплина, основополагающая; но давали ее, уж простите, слегка однобоко.
В прошлом году поведали об античных полисах и прямом волеизъявлении на площади – но забыли упомянуть, что подавляющее большинство населения было рабами; голосовал же не народ, а демос, богатые рабовладельцы, 5 процентов от свободных граждан.
Сообщили о парламентаризме современного Запада – но и тут выпали некоторые детали. Например, что в Англии и Штатах веками имитируют политическую борьбу лишь по две партии, вне которых достичь постов невозможно. Реальные же правители этих стран (банкиры) от выборов никак не зависят.
Об этом лектор скромно умалчивал, зато с мельчайшими подробностями излагал выборные механизмы, ураганом словечек «плебисцит», «буле», «мажоритарный», «праймериз», «одномандатный», «полиархия», «экзит-полл» вымывал из студентов последнюю способность мыслить. Зато дисциплина приобретала научный вид и казалась правдивой.
Сегодня темой было «Становление свободы в России конца ХХ века» – о героической работе сотрудников ЦРУ под видом русских демократов. Отсюда анекдотическое косноязычие почти всех политиков времен перестройки: разведшколам приходилось учить их языку наспех – срочно требовались кадры.
Труд по превращению России в Евразийские колонии был нелегок и опасен, некоторые бойцы даже погибли или попали в тюрьмы. Ведь для надежности развала в страну заслали некоторый избыток агентов, что дало побочный эффект, известный науке как «пауки в банке».
- Домашнее задание: расположите политических деятелей в порядке убивания.
Забавно, что несколько уцелевших пауков сохранили посты даже сейчас, были всем известны – но их имен преподаватель называть не стал.
- Все вы видели диковинную архитектуру с крестами на шаровидных крышах, – продолжал он. – Эти здания, понимаете, принадлежали так называемой Русской Православной Церкви – извращенному подобию Американской Церкви Христа.
Вика, кажется, хотела что-то сказать – но сдержалась. Она была в огненной маечке и брючках бирюзовых – высокая и тоненькая, как свеча. Саныч измучился счастьем смотреть ей в затылок (хвост из пушистых волос стянут оранжевой резинкой). Ему стало больно, и он опустил глаза.
- Русские даже в совке оставались религиозными – втайне от себя. Например, они продолжали говорить «слава богу» и «слава тебе, господи» – хоть и не вкладывая мистического смысла. Господь слышал эту невольную хвалу, усмехался, но радовался. Власти, понимаете, пытались заменить «слава богу» на «слава КПСС», писали всюду этот лозунг, чтоб приучить – но бесполезно. Народ, отдавший коммунякам всё, в таких мелочах оказался потрясающе упорен.
Саныч вообразил диалог:
- Как дела?
- Ничего, слава КПСС.
Зовись партия поблагозвучней – глядишь, прижилось бы…
Тут лектор спохватился и в методичку заглянул:
- Простонародью это знать не положено, но вам, будущей элите, следует усвоить: в современном мире сказкам о Боге места нет. Ведь гениальный американский физик Альфред Упсшвайн давно вывел всеобщую формулу бытия: оно равняется солнечному лучу, помноженному на ягодицу, на муравья и на цитрус в квадрате. Как видите, никакого Бога тут нет!
Формулу Б=лямц2 ребятам вдалбливали еще в старших классах, на тест-экзаменах следовало вписывать ее в квадратики бланка без ошибок. Но вот смысл разъяснить не успели. Ягодица-то ладно, но почему именно муравей?
- А как Упсшвайн доказал эту теорию? – спросил кто-то.
- Никак. Но он великий ученый, и ошибиться не мог!
Да, отец Саныча подтверждал: в науке именно так. Если тебя назначили великим, впредь ты можешь доказательствами не утруждаться.
А лектор вел дальше:
- В СССР даже атеизм был православным, а не мусульманским или буддийским. Да, у каждой религии свой атеизм! Бытие Бога русские коммунисты отрицали, понимаете, но в остальном их мировоззрение оставалось библейским, со всеми искажениями, присущими неразвитому славянскому уму. Славяне ведь испокон веку были кто? – варвары, barbar’ы, люди второго сорта, почти звери. Ворованные у других народов идеи они искажали, приспосабливали к своей пещерной дикости. Истины как демократии, так и христианства приживались в этой стране медленно и со скрипом.
Саныч знал от отца совсем другое. Ему хотелось вмешаться, завопить, раскрыть людям глаза – но он и вправду достаточно повзрослел уже, чтоб не переть на рожон.
- В уничтожении коммунизма Православная церковь сыграла огромную роль, – продолжал лектор. – После революции она десятилетиями пребывала на задворках, почти без паствы и действующих храмов – но перестройка реанимировала ее, чтоб освежить в головах идею покорности и рабского смирения. Основа православия – это две формулки: «Дали в правую щеку – подставь левую» и «Человек – раб Божий». Вы понимаете: раб Божий – это в первую очередь раб вообще. Благодаря православию русские стали народом, понимаете, мазохистов – и терпели всё. Так удалось развалить СССР. А сама Церковь запуталась в противоречиях, утверждая с одной стороны, что их царство – не от мира сего, а с другой – что всякая власть от Бога. Абсурд! После оккупа… то есть введения демократии Церковь за ненадобностью была распущена.
- А как прихожане согласились? – спросил кто-то. Преподаватель тонко улыбнулся:
- 32% верили только в обряды. Им дали новые – и они успокоились. 47% примкнули к православию ради моды – сами понимаете: жертвовать жизнью ради моды никто не станет. 18% – старые бабки: они, понимаете, вымерли сами собой. А остальные таятся среди нас.
- А попы?
- Твердолобых пришлось изолировать. Но олига… то есть иерархи вложили намоленный капитал в бизнес и жиреют по-прежнему. Бороды сбрили, а больше ничего не изменилось.
- Иерархи – это кто? – поинтересовались с места.
- Митрополиты, епископы, настоятели монастырей и хлебных, понимаете, храмов. Они в новые реалии вписались легко и процветают, поскольку на духовные вопросы плевали всегда, лишь бизнесом занимались.
В словах лектора сквозила плохо скрытая обида. Странно… Он будто знал эту кухню изнутри и лично был обделен.
Но загадка тут и разрешилась.
- Большинство же богослужебщиков рассеялось в массе людей и от нас неотличимо, – закончил мысль преподаватель. – Знаете, смешно сказать, я сам бывший дьякон.
Поднялся гул. А экс-служитель без предупреждения надулся, побагровел и зарокотал мясным басом:
- Господи Иисусе Христе, прости ми грешному, непотребному и недостойному рабу Твоему грехопадения моя аще в словесах или делех… – тут он захохотал, так что слезы выдавились, потом икнул, задохнулся, закашлялся и, продышавшись, добавил в свое оправдание. – Сами понимаете, никакой искренности культа и быть не могло.
И тут выступил Игрек.
- Убеждения, значит, меняете по погоде? Кем будете завтра? – хлестнул он жестко, как на допросе. Друзья недоуменно покосились, а преподаватель омертвел и постарался не расслышать. Тишина вытянулась недобрая. Следующий чей-то вопрос подоспел необыкновенно кстати:
- А зачем храмы оставили?
Расстрига едва не кинулся к спросившему:
- Разумеется, памятники столь уродливого культа подлежат демонтажу – но их почему-то не берет взрывчатка. Есть риск повредить соседние, понимаете, супермаркеты и тоннели метро. Это задача наших будущих ученых. Может быть, именно вы ее решите!
Занятие кончилось. Цепенея от страха, Саныч подошел к Вике, складывавшей тетради в сумочку:
- Вич, извини… Ты чудесно выглядишь.
- Ой спасибо! – пропела она и пренаивно захлопала глазками.
- Ну правда, чего ты! – обнадежился Саныч. – Оторваться сил нет…
- Да уж, думала – дырку в спине проплавишь, – ответила она так ласково, что Саныч ледяно взмокрел и раскаялся. Однако отступать было поздно.
- Может, в кафе сходим, у меня денюжки? – пролепетал он. Вика мгновенно сменила тон:
- Саныч, сколько можно?! Ты понимаешь русский язык? Оставь меня в покое!!
Очаровательная фурия… За что. За что. За что…
Будто к земле пригвоздила: железным штырем – сквозь грудь – и в пол. Сумрачно поглядела лишь, ты ушла одна. Ничего не поделаешь! Что уж, ладно…
Антон тихо коснулся плеча:
- Что, викинг, уделали? Крепись.
Власть… Откуда у нее столько власти надо мной?


КАЗАНОВА ХРЕНОВ
На перекус пришлось идти с Игреком. Фиолетовый сумрак кафе, старинный блюз и кружка пива взрыхлили Санычу память.
- Вот за этим столиком мы сидели, – начал он. – Только я был где ты, а она – тут, сбоку…
- Пардон за вторжение, ты не забыл, что нас в любой момент могут?.. Я бы выразился древними словами, кабы не ежики… – пресек Игрек нытьё. Готовая тема кипела в нем, аж очки запотели; это бросалось в глаза – но только не Санычу. Он здесь отсутствовал. Ежиками же они величали микрофоны.
- Кончай ты про пустяки! – возмутился Саныч. – В мае… Двадцать первого… Вот тут она сидела, кофе пила и кольцо с орехами… Знаешь, как на меня смотрела?!! Черт возьми!! Всё, думаю, отмучился! С моего блюдца взяла сахар – вот так, пальчиками: «Ты не возражаешь?»… И смотрит, смотрит – в глазах бездна и нежность. Я за такой взгляд что хочешь отдам!.. И всё… Даже проводить не позволила…
Непрошеный исповедник провалился в пространство прострации. Игрек размахнулся пустить свою тему – да увидел: бесполезно. Из радио тем временем вытек весь блюз, и свежеголосый диджей известил:
- Два часа дня в городе Питере. Оттянись и расслабься на волне «Достоевский FM»! В начале нового часа – Алекс Кофанов с хитом «Зеленый трамвай». Оставайтесь с нами!
- Я всё лето только этим и жил, – очнулся Саныч. – С ней не виделся, ее в городе не было… А сейчас смотри – та же херня… Почему?
Он задергал лицом, загоняя назад палящую глаза влагу. Игрек понял, что дешевле обойдется поддержать разговор:
- Саныч, как бы поинтеллигентнее... что ты в ней нашел?
- Я?! Ничего я не находил, она сама нашла! Понимаешь, она родная. В романах пишут: «Словно знали друг друга всю жизнь» – вот то же самое! Только объясни, как так: она мне родная – а я ей нет? Бред свинячий!
- Вы ж на первом курсе с ней…
- Да, разговаривали! Она начнет – а я уж знаю, что дальше, и она про меня. Обо всем… О великой России разговаривали, – добавил он еле слышно, не подозревая, что одной фразой развернул девушкину судьбу. «Ага», – внутренней кнопкой щелкнул Игрек.
Само слово «Россия» стало полузапретным, а вкупе с эпитетом «великая» вмещала состав преступления. Враг демократии, статья 85.
- Да, обо всем, – несло Саныча. – Но когда поняла, что я к ней… Как отрубило. Видеть меня не хочет.
- Может, у ней есть кто?
- Никого у нее нету! Я же чувствую!.. или надеюсь…
- Многоуважаемый Саныч, тяжкий жизненный опыт говорит, что у каждого непременно кто-нибудь есть. Не в постели – так в сердце, не в сердце – так в голове. Это есть факт, месье Дюк.
- Думаешь?.. – сокрушенно вздохнул отверженный. Кофанов по радио умолк, а диджей сообщил:
- Классика ХХ века на нашем радио. Слушаем «Инверсивно-модекафонированный увертон» Арнольда Штурмбаннхаузена. Дирижер Пыыво Воблонен.
Зазвучало произведение, отзывающее винторезным станком. Скрипки натужно хрипели смычками за подставкой, медь ухала и крякала, ударные долбили так неистово, будто дурдом выпустил полчище буйных отдохнуть… Как-то ведь удалось этот бессмысленный шум записать нотами – а потом разучить! Подвиг на службе сатане.
Даже развлекательные волны были обязаны регулярно крутить авангардную мразоту – чтоб люди окончательно теряли способность различать добро и зло, для чего это «искусство» и творилось. Саныч вспомнил, что его отец называл сие абрам-гардизмом и абстрак-сионизмом. Как знать, может, и не без причин…
Игреку всё тяжко опротивело, но встать и уйти – рушило дальнейшие планы, поэтому он утаил зевок и диагностировал:
- Сие депрессуха.
- Она, – машинально согласился Саныч. – Поверишь, я перестал хотеть девушек. Смотрю на какую-нибудь – и узнаю вдруг Викины глаза, губы, ноги – и ничего не чувствую, кроме нежности.
- А если попадается экземпляр, ни носом ни пяткой не возбуждающий ассоциаций? – заинтересовался Игрек.
- Тогда и не возбуждающий. Если на нее непохожа – значит, вообще не женщина.
- Парадоксец, однако. Тема для курсовой. Поголубеть не боишься?
Голубеть нынче модно и выгодно, но парни всё-таки считали себя оппозицией.
- Сейчас я вам, маэстро, разъясню, только без обид. – Игрек оживился, даже вскочил. – Ты по ней сохнешь, ты за ней бегаешь, ты под нее подкатываешь яйца, извините на добром слове – одним словом, вы влюблен. Ах няня, няня, я страдаю. А что такое есть влюбленность? Это, уважаемый, болезнь. Психическая.
- Сам ты псих, – обиделся Саныч. – Я серьезно…
- Я еще серьезнее! Вы, маэстро, дайте труд дослушать. Здоровый человек – он ни в чем не нуждается, самоценен, живет и процветает. Ну вот я.
- Это ничего, что я рядом сижу?
- Расслабьтесь, маэстро, вольно. Так вот, а которому индивидууму что-то надо извне, кто страстно нуждается в ком-то – тот наркоман, больной. А кому ж приятно с больным?
Тут красноречие знатока пресеклось, потому что в дверях появился патруль.
- Внимэйшн, господа! Проверьять документс.
Один остался у выхода поигрывать стволом, двое неспешно заприближались, выискивая в паспортах арестные возможности.
За нами?! Неужто вычислили? Так быстро! Или случайно зашли? Кто знает!.. Господи, пронеси!
Как мерзко вжиматься в стул в ожидании судьбы…
Игрек задергал бровью, так что перепуганный Саныч приписал ему сначала нервный тик – однако догадался: тот указывает на окна. Если что, можно с эффектно-голливудским дождем осколков вывалиться на тротуар и дворами, чердаками в это, как его… в подполье.
Цветастые витражи помнили Вику. Саныч вдруг изумленно понял, что разбить их не посмеет.
- Энд ю? Поджалуст, – только бы дрожь скрыть, вынимая университетский билет. – Стьюдентс? Сорри, – патруль отхлынул, не насытясь.
- Ну, вспомнил, кто мы теперь? Казанова хренов, – сказал Игрек, переведя дух. – Теперь к делу. Знаешь Тёпленькайтиса?
- С пятого курса? Так, в лицо.
- Послезавтра у него дэрэ. Антона я предупредил.
- Да не хочу я! Я вообще незнаком!
- Саныч, в час дня у египетского дома на Захарьевской. Подарок необязательно. Понял? И усёнки сбрей.
Голос звучал тихо, но непререкаемо. Так Саныч познал чувства рыбы, вытаскиваемой крючком из воды.



ЗОВИТЕ МЕНЯ ПРОСТО: ДУЭНДЕ
Не стану я вам врать. Никакой это не Саныч, это я сам.
Если бы лишь на сцену меня не пускали! Мне и в счастье дороги нет. Где моя личная жизнь? Разве только вон кот на подоконнике.
Костик угадал, что я подумал о нем.
- Мя, – сказал он и зевнул, показав утыканный зубами розовый треугольник.
- Мя-то сказать легко, а вот как жить? – вздохнул я. – Где счастье? Никого-то у меня нет… – кот обиженно отвернулся.
И тут…
- А я? – спросили сзади голосом явно не кота.
Меня крутануло так, что стул отгрохотал к батарее. За окном висела зеленонебая ночка, а в углу комнаты, диагональном от лампы, невесть откуда взялся парень в черной косухе – тот самый, что остановил меня на Исаакие. Тогда я непостижимо оказался дома, пролетев сквозь угрюмые подземелья с иероглифами на стенах, еще мелькнул огромный золотой сфинкс – короче: я решил, снова приснилось. Но вот он, парень – ухмыляется в моей запертой комнате!
- Ты… как? – извлек я из себя.
- Так, мимо проходил, – он двинулся ко мне, я нащупал молоток за спиной. А кот привстал, равнодушно взглянул на гостя, потянулся задними лапами, потом передними – и улегся снова. Это малость успокоило. Костик интуицией крепок, кому попало не доверяет.
Визитер же успел оглядеть стол: мраморная чернильница для антуража, ручка, хлам всякий – и полуфабрикат романа «Демонтаж».
- Саныча стряпаешь? Дело. Трудящийся да яст. А где противень?
- Ка… какой противень?
- Для жечья рукописей. Они хоть и не горят, но горят они весьма охотно. Гоголь был большой любитель…
У меня не вполне уместно завертелось: точно, Гоголь сжег... – а Булгаков от него фанател, но сказал, что не горят... – но это не он сказал, а Воланд... Блин, да о чем я??
- Ничего рабочее место, годится, – продолжил гость. – Хотя, не в обиду будь сказано, неромантично пишут в вашем веке. С перышками душевней было.
- Ты… кто такой?! – нашел я наконец единственно верный вопрос.
- Ах да. Пардон. Я Дуэнде, демон творчества.
Демон. Хи-хи. До чертиков упился Лешенька. Но я, понимаете ли, вообще не пью!
- Э-э… демон… по мою душу?
- Кому нафиг нужна твоя душа! Спокойно, Леха, я не по этой части. Ты строчишь романец, идейка недурна – но извини, самоделкой у тебя ни черта не выйдет. Вот меня и попросили помочь.
- Кто по… попросил?
- Кто, кто… Дед Пихто. Ну давай, – он вальяжно развалился в кресле.
- Чего давай?
- Спрашивай. Я всё знаю.
Я вдруг перестал изумляться. Мне снова ужасно погрустнело, и я уточнил:
- Извини – Ду… – как?
- Дуэнде, через «э», – внушительно повторил парень.
- Дуэнде, где счастье?
- В тебе.
- Ой, ну… Это я тыщу раз слышал! Демон мог пооригинальнее…
- Леха, – прервал он, – заткни струю и слушай мудрого. Счастье в тебе и только там, снаружи его не найдешь. Просто научись любить – но не конкретно, а всех, неважно кого… Ты бил телевизор?
- Чего?
- Ну «паскуда, что ж ты не показываешь, ящик поганый?»
- Случалось, – меня пристыдило.
- Понял? Телевизор – он тоже человек. И табуретку не пинай. И на дождь не злись – он тоже жить хочет. И когда научишься не злиться – станешь счастлив.
- А любовь? – тоскливо протянул я.
- Дорогой, это и есть любовь.
- Нет, ну а…
- Половой акт – тоже дело приятное. Но шибко скоротечное – конечно, если без залета. А любовь, о какой я – она надолго.
Тут меня прибило вконец. Больно трудоемкое получается счастье! Это ж поди попробуй никого не пинать… А девочка с набережной? Толку-то на нее не злиться!.. Вдруг я воскликнул:
- Ты же демон! Почему ты учишь любви?
- Я демон творчества, – выделил Дуэнде, – ты меня с чертями не путай! – он обиженно отвернулся, точь-в-точь как кот.
- Погоди, а как же… – замямлил я, но он живо врезался:
- Ты что, не читал Гарсиа Лорку?
- Ну… как… Что-то там «начинается плач гитары, разбивается чаша утра»… Это такая ночная ваза, треснула от гитарного плача, и экскрементос по полу…
- Блестящее остроумие. Браво, – демон выдержал паузу для нарастания стыда. – Обломись, мимо твоя чаша. Есть у него обстоятельная статейка обо мне. Прочти. Не всё точно в деталях, но суть верна.
- Он ведь грустно кончил? – поспешил я реабилитироваться. – Вроде бы его немного расстреляли?
- Хочешь спросить, не от знакомства ли со мной? Не боись, не было меня там. С Федерико работал мой троюродный брат.
От обилия новостей в голове будто мотоциклом натрещали.
- Так значит… – начал я, не очень понимая, чем продолжить. Вопрос у меня на самом деле был другой: стоит ли верить тому, кто так неуклюже допрыгался – молодым помер от расстрела? Но сформулировать его я не смог.
- Не знаю, – сразу ответил Дуэнде. – Грохнут ли за творчество тебя, мне пока неизвестно… Но ведь ты знал, на что шел! Из кустов требуют жертв.
- Откуда?
- Потом поймешь.
Я задумался. Курчавая выходит фиготень. Значит, я распоряжаюсь жизнью моих героев, а моей собственной управляет вот этот… мифический персонаж…
- Мы еще посмотрим, кто из нас персонаж, – ухмыльнулся он, прочтя мысли, а я сдуру страшного смысла не уяснил. Это я потом сопоставил, да поздно было. – Садись-ка писать, творец.
И беззвучно исчез. Просто взял – и испарился.


ПОВСТАНЦЫ
- Хвоста не было? – строго спросил Игрек.
- Ну не знаю, – удивился Антон. – Тут вся улица прохвостела.
Саныч ждал уже здесь – в высоченных, источенных восточным орнаментом дверях дома на Захарьевской. Дверь охраняли два атлета в набедренных повязках, ступня одного неаккуратно откололась. По бульвару также парочками разгуливали копы, одетые более завершенно, а в одной из подворотен Антон заметил притаившийся БТР. Впрочем, к моим героям столь солидный эскорт не имел пока отношения: просто на этой улице размещались Управления обеих полиций – криминальной и тайной.
Полиции нас берегут,
и жизнь наша nice, very good, – сложилось в Санычевой голове.
Друзья прошли между толстых колонн с лотосами и втиснулись в сарколифт – то есть просто тесный лифтец, но игравший здесь роль вертикального саркофага. На крайнем этаже Игрек позвонил.
- Это со мной. Можно доверять, – пояснил он отворившему крупному малому с проблесками лысины на челе, который в ответ представился:
- Стасис Тёпленькайтис.
Причем без намека на акцент.
В коридорчике бледнопоганковая лампочка («маловаттно будет» – решил Саныч) выявляла древний холодильник цвета прокуренных зубов с изогнутой бивнем стальной ручкой. В брюхе агрегата внезапно ухнуло, и он заплясал. Все вздрогнули.
- Не надо нервов. Он так отдыхает, – улыбнулся хозяин, однако тоже вздрогнул. В тот же миг в конце коридора мелькнул дедок в шлепанцах и с провисшим лицом, цепко глянул на вошедших и Санычу не понравился.
- Стасюль, ты где? – из комнаты с музыкой высунулась подплывшая герла. – Приди, май френд, согрей меня своим теплом… Ой, мальчики. Хи-хи! Эскьюзми, – она нырнула обратно и кого-то предупредила. – Такие мальчики! Хи-хи! Спокойно… Стаса руками не трогать, фэйс порву.
Саныч почувствовал себя неуместно и шепнул Игреку:
- Мы правильно пришли?
Тот успокоил коротким жестом.
Комната имела нормальный деньрожный вид: на столе сталь-хрусталь, икра и крабы (конечно, суррогат), даже свечьми поросший торт – недобритый дикобраз…
Интерьер оживляли три девицы. К обнаженным ногам дорисовывалась первая – на коленях парня в кресле – оба, кажется, с третьего курса. Другая скромно читала на диване журнал, а вылезавшая в коридор теперь наливала себе желтого вина. Разглядев Игрека, она бросилась целоваться, не выпуская рюмку, несколько капель легли на паркет созвездием Скорпиона.
- Игорюнчик! Лапа! Тс-с!! Пока Стасюля не видит. Хи-хи! – она подняла рюмку и маслянисто посмотрела сквозь нее на Антона и Саныча. – Мальчики, за любовь.
Сидевшая на диване прервала чтение, и Саныч увидел у нее Викины губы. Точь-в-точь. Она чуть улыбнулась ими на его взгляд.
- Мальчики. Я Женя, – продолжала подвыпившая, – прошу любить и… это… неважно. Вон та монахиня с журналом – Тамарка, Стасичкина систер; это Ромка-Светка, а это Шинга… эй, где Шингарев? А, на кухне курит. Нервный, – и побрела проведать неизвестного Шингарева.
- Стасова ППЖ,– вполголоса пояснил Игрек.
- Протеже пола «ж»? – машинально расшифровал Саныч, хоть от отца знал, что это «полевая походная жена». Не удержался от каламбура. – А Шингарев кто?
- Идеолог, – ответил Игрек почему-то презрительно.
Явились еще двое: однокурсник Васька Нибелунгов и длинный автор настенного «Долой янки», назвавшийся Владимиром; Антон удовлетворенно хмыкнул. Скомороха же Нибелунгова ни он, ни Саныч никак не ждали – впрочем, и тот встречно изумился:
- Ёрный шнопсель! Вас-то каким сквозняком намело?
Тёпленькайтис привел с кухни Шингарева – маленького человека с брезгливым личиком – и началось. С каждой рюмкой в Саныче разрасталась недоуменная тоска и даже обида: было из-за чего ночь не спать! Ведь не спал; в пять часов даже пистолет вынул: невтерпеж стало ощутить его холодную тяжесть – постоял в трусах вооруженный, глядя в новорожденный рассвет, и лег ворочаться дальше. К утру, правда, заснул и отстреливался из пулемета «Максим» от лопоухих лиловых инопланетян.
И вот гляньте! Подпольный сход выродился в сейшн дринковщиков. Было неловко за отсутствие подарка и присутствие себя, а губы Викины баламутили душу уж вовсе избыточно. Вдобавок трепыхались, будто хвостом прибитые к изнанке черепа, следующие дурацкие строки:

Клещ – отвертка истукана,
Хлещет водку из стакана.

Слова вообще кипели и пенились в Саныче, рвались вовне, мечтали сложиться в великое творение – но вокруг колыхалась трясина тягуче-бурая, поэзию принимать не расположенная. Творчество расцветает в великие эпохи (как девятнадцатый век, как при Сталине), безвременье его глушит. И из души Саныча вырывались лишь обрывки.
- Есть еще русская идея? – спросил Васька, допив.
- Там, в монштре, – не оборачиваясь и жуя, ткнула Женечка сальным пальцем. Нибелунгов сходил в коридор и принес, баюкая как младенца, запотевшую бутылку:
- За родину, мужики. За славный Пейтербург.
- А я за Рашенгтон накачу, – возразил Владимир с не вполне четкой первой буквой. «На случай прослушки», – догадался Саныч, а словечко оценил. Сделать бы его нашим, правда! В Белом доме открыть музей преступлений поверженного режима... Хотя всё не влезет.
Вечерело. От тоски Саныч рассеянно ухаживал за Тамарой, то есть наливал и подкладывал; та тихонько благодарила и пару раз коснулась его руки. Мало-помалу процесс начал увлекать.
- Ф-фу! Напилась, как шампанзе. Хи-хи! – рыгнув, Женечка откинулась красная и блестящая – впрочем, вполне привлекательная – и постановила. – Танцевать. Ромчик, киса, сделай музон. А ты куда, Стасюлечка?
- Папирульку мучить, – объяснил Стасис, наскоро целовнул ее и ушел на кухню с Игреком и Владимиром, вид имея конспиративный. Чуть погодя туда же удалился Шингарев. Саныч понял: начинается! Хотел последовать – но вдруг ему стало очень лениво. Не зовут ведь? Так чего идти?
Антон на тумбе под телевизором нашел «Темный лик» философа Розанова и сосредоточенно читал.
А Женя, без бойфренда не тоскуя, выковыряла Нибелунгова из кресла, и под тягучую попсу он начал ее фамильярно жмыхать. К ним присоединились Ромка со Светкой. Осталась одна сидящая пара – Саныч и похожая на Вику; после минутной растерянности он ее пригласил.
Он не говорил, только смотрел сверху на губы, которые точь-в-точь, осторожно касался талии. Тамара взглянула в глаза, улыбнулась – и вдруг положила голову на его плечо. Это доверчивое движение поразило Саныча. Уже чёрт-те сколько он не обнимал девушек, даже забыл, что в сущности мужчина: неприступность Вики сделала его почти бесполым.
Жало раздвоенное ковыряло его душу: он старался вообразить Вику на месте этой чужой Тамары, губы помогали – и одновременно выдавливал Вику из памяти, чтобы целиком отдаться внезапному телу. Как возможно сразу и то, и другое, он сам не постигал.
Та Мара. Мара вроде была в русском язычестве, смерть олицетворяла. Тайная Мара, там морок, тьма, мрак… Да нет, ерунда всё это!
Впервые ему захотелось изменить Вике, сами собой соткались картинки безудержного секса, он задышал, лапая девушку страстно и нетерпеливо. Она подняла лицо, собираясь что-то сказать: кажется, она была не против – Саныч затаил дыхание. Но произнесла она вовсе неожиданное:
- Не переживай: она скоро уснет, тогда приступим к работе.
Саныч оледенел. Козел, урод, Казанова хренов! Забыл, зачем пришел?! Виченька – прости!!
Его потянуло плакать или убежать; эти два чувства сочетались легко. Однако продолжал топтаться под музыку, невесомо касаясь девушкина платья. Пересилил себя или слабости поддался? – не мог он теперь разрешить вопроса. Переключился на него, прячась от стыда.
И тут властно загремел дверной звонок. Ромка застыл, Светка тревожно обернулась.
- Кого ждем? – спросила себя Женя. – Никого не ждем. Псс! Интересно, – и, корректируя равновесие стенами, пошла открывать. Звонок повторился. С кухни высунулись Стасис и Шингарев с судорожно дергающимся лицом, холодильник в очередной раз затрясся, дребезжа внутренностями.
- По какому поводу сбор? – хмуро спросил полицейский.
- Ой! Обожаю мальчиков в форме! Хи-хи! Выпьете? Ребя-ата! Вы такие крутые! Стас, ты меня не убьешь? Ик, ой, я пьяная и красивая…
Полицейский дождался тишины, строя Женечке глазки, и потеплевшим голосом сказал:
- Ваши соседи сообщили, что в квартире подозрительно много народа. Чем занимаетесь?
- День рожденья, офицер, – ответил Стасис.
- У тебя? Поздравляю… Береги герлу, уведут. Пошли, ребята, всё нормально, – и оглянулся: еще на секунду оттаять душой в этих томных глазах.
Захлопнув дверь, Женя тряхнула головой:
- Стасюля, я их упс… укс… ус-та-ка-ни-ла. Кисни меня, а то я умру.
Тёпленькайтис обнял ее одной рукой и поцеловал:
- Умница. Пойдем, я тебя уложу.
- Ни за что. Я с народом, – однако увелась в маленькую комнату, где тотчас заснула.



КАК НАМ ПОСТРОИТЬ РОССИЮ
К дивану придвинули оба кресла и утеснились, дабы вполголоса. Понятное дело: ежики. Микрофон мог оказаться где угодно – долго ли ввинтить, пока дома никого! Тамара случилась рядом с Санычем, он обнял ее непредумышленно, чтоб руку пристроить – и весь разговор волновался близостью. Светлана по-прежнему занимала Ромкины колени, приемник испражнял попсу.
- Товарищи, – начал Стасис. – Вы знаете, зачем мы здесь – и прошу высказываться.
Но – не спешили, боясь выявить криминогенность встречи, причем Шингарев молчал брезгливо. По обоям со скоростью минутной стрелки ползли ромбы заката, с форточкина стекла нестерпимо блестел он же.
- Струсили, мужики?! – дернулась вдруг Тамара. Саныч робко принял руку, но тотчас вернул на место. – Придется мне, раз вам слабо;. Так вот: мы собрались для борьбы с режимом и должны обсудить, как нам… в общем, это…
Девушка сбилась, и долгом обнимающего стало высказаться.
- Ну да, собственно… а то это… – изрек Саныч. Тамарочка взглянула благодарно, по техническим причинам получилось в упор.
- Чего болтать, бить надо гадов, – проворчал Владимир.
- Ха! Избили яйцами сапог! – прицепился Нибелунгов, на что Игрек сморщился:
- Фи, Василий, как вы изъясняетесь при дамах…
- Дамам это всё равно, а это мне не всё равно, если сапог кованый, – отрезал Нибелунгов. Светка прыснула в Ромино плечо, а Антон спросил без улыбки:
- Как бить-то? Конкретно?
- Жечь административные здания. Избивать штатовских копов и чиновников, самых вредных казнить – чтоб земля под ними горела, – не слишком уверенно начал Владимир, но Нибелунгов перебил:
- Ага, и паровозы под откос! С парашютом давно прыгал? Партизан, блин…
Антон покачал головой:
- Переловят всех. За неделю.
- Бить вправду затруднительно, поскольку на силовом уровне они нас люто превосходят, – согласился хозяин конспиративной комнаты. – Это Капитан Очевидность. Но есть уровни выше.
- Например? – спросил Антон. Стасис пояснил:
- Врага можно подкупить, перевербовать, разложить наркотой. Можно внушить ему, что он слабей, чем есть на самом деле. Можно расколоть его ряды. Или натравить на другого врага. Короче, действовать разумом, а не дубиной.
- Всё это над русским народом проделывали… – заметил Саныч, припоминая слова отца в разное время. – Чужую идеологию навязывали, спаивали, вдалбливали веру в нашу слабость. Делили на ведистов и христиан, православных и староверов, красных и белых. Стравили с немцами, хотя враг у нас с ними общий…
Тамара поддержала, будто слилась уже с ним в единый организм:
- Они и теперь нас не силой победили – а мозг запарили «общечеловеческими ценностями». Мы же сами сдались!
«Она еще и умная!» – восхитился Саныч, радуясь выскочившей из сердца занозе. Он боялся, что это ненадолго – и хотел накрутить побольше чувств к новой девушке. Авось не вернется боль постылая…
Тут Нибелунгов спросил неожиданно всерьез:
- Граждане алкоголики, а отличаемся ли мы от мерзкой диссиды, что Союз гробила и загнала в этот горький катаклизм? Сидим, шепчемся… На глаз не отличить.
Роман возмутился:
- Ну нет! Они ненавидели Россию и служили врагу. Да и не русскими были, а почти сплошь народом… гм… с древней историей. А мы хотим сбросить оккупацию.
- Но часть диссиды была русской и уверяла, что Союз захвачен иноземцами. Вот этими самыми, с историей. И что от их оккупации надо освободиться, – парировал Васька, продолжая удивлять своей переменой. Должно быть, шуты вправду значительней, чем кажутся; а клоунада – маскировка.
- Отчасти они были правы, – кивнул Тёпленькайтис. – Но в итоге, как и убежденные враги, крушили Державу. Их благими намерениями воспользовались более хитрожопые поводыри.
- А нами часом не пользуются?
Ребята даже не поняли, кто это спросил. Фраза с ног сшибала, ее автор был не важен…
Вдруг они чьи-то марионетки?! Вдруг их добрые устремления нагадят стране?
Глупо было спорить – мол, «я не шестерка». Чем докажешь? Глупо было вообще что-либо говорить. Потому подпольщики несколько минут молчали, глядя врозь.
А Саныч вспомнил слова отца, что революционными движениями всегда управляют кланы, которые могут оказаться хуже нынешнего режима. Отец изучал эти вопросы; наверно, прав… Но не оглашать же это сейчас?! Поймут как призыв к сдаче или как упрёк в измене. Хрен редьки не слаще.
- Опасная штука революция. Франция вон влипла в нее по самые термидоры – и из державы превратилась в хрен собачий, – молвил наконец Нибелунгов, думая примерно о том же. – Так что, коряготически заявляю, мозжечок надо напрячь, прежде чем какашками швыряться.
Затем Светка пошептала что-то Роме, и он сказал:
- У нас на дворе тополь валяется, ветром сдуло. Здоровущий!
- При чем тут?
- Я поглядел: на три четверти трухля.
- Ну и?! – нетерпеливо въедался Игрек.
- Я к тому, что пока изнутри не сгниешь, никто тебя не свалит. Да и вообще: ощущение, что Америка – не страна, а какая-то темная туча, стихия – вроде гнуснопердящего вулкана. И победить ее может только стихия… Я согласен: американцев терпеть тошно… но есть ли смысл шебуршиться?
Антон невольно шевельнул бицепсом:
- Приехали.
- Типа каждый народ имеет то правительство, которое его имеет? – уточнил Васька. А Владимир сразу накалился:
- Дезертир!
- Погодите гудеть, – отмахнулся Роман, Светка глядела в повышенной боеготовности. – Вовсе я не в смысле белых флагов. Просто Америка – то самое дерево. Через несколько лет всё кончится само.
- Что кончится?!
- Развалится она к едреням! – это Светка вдруг самовольно скинула функцию персонажа с ногами, но без речей. – Ромка дело говорит.
- С какой радости она развалится? – нахмурился Владимир даже будто в обиде, что у него врага отнимают. Роман ответил:
- С той самой! С чрезмерной радости. Зажрались они сверх меры. Голодный человек занят, чем брюхо набузгать, а сытому скучно – и он чебучит.
- Конкретней можно? – вставил Антон.
- Ну я не знаю – негры начнут бунтовать, индейцы… Зря ржете, кстати: их мало, но они правы. А когда человек прав – он сила. Может, доллар лопнет: он же дутый, ни фига не обеспечен. Может, штаты расползутся как штаны…
- Чего это они вдруг расползутся?!
- А хрен его знает! От пресыщения. Это ж закон природы: когда что-то доходит до предела, оно само себя гасит. Вы Римскую империю вспомните: что стало, когда она безмерно зарвалась, захапала полмира? Сдохла.
У Саныча едва не вырвалось одобрение – однако он побоялся утратить обнимаемую и умолчал. И ведь не ошибся!
- Та-ак. Значит, подождем-понаблюдаем, как Россию терзают, – едко сказала Тамара. А Игрек поинтересовался:
- Инстинкт самосохранения шкуры?
- Проверьте, мужики: он не описался там с перепугу? – конкретизировал вопрос Нибелунгов.
- Ты не стучать на нас собрался? – добавил Стасис столь серьезно, что даже угрожающе. Заваленный Рома не успел ответить: Светка по-кошачьи стекла с его колен и, зарычав, выпустила острые когти:
- Стасик, тебе глазки лишние? Или тебе, Васенька? Убью.
Было видно: убьет. Не убьет, так в кровишшу раздерет. Желающих обидеть Рому убыло, однако настойчивый Стасис не устрашился участи критика Латунского:
- Я хочу уточнить: ты с нами или против нас?
- Да с вами я…
- Когда мы решим активно действовать, на тебя рассчитывать можно?
- Что я, не мужик? Только…
- Только-только… Хватит бестолочь толочь!! – заклокотал молчавший до сих пор Шингарев, и все уставились на него. – Как дети, блин, лишь бы игрушку разломать. «Действовать»…
- Ты чего, Шингарев? – участливо спросила Тамара и даже потянулась пощупать ему лоб.
- Да мне плевать! – закричал он. – Плевать, сами америкашки отвалятся или вы пособите. Ну сковырнете вы их – дальше что?
- Как что? Свобода, – не очень уверенно ответил Владимир.
- Сво-бо-да?! – Шингарев захохотал мрачно и громко. – Тоже Фидель Кастро! Вы же в двадцать первом веке живете – неужто так и не поняли?! Ваша «свобода» – первый шаг к бардаку и развалу!
Владимир упрямо наклонил голову:
- Ну это уж враньё! У американцев, ясно, «свобода» – лишь лозунг мозги парить, для прикрытия мирового господства. Они и памятник ей поставили, потому что сдохла… Но есть же и подлинная свобода!
- И она страшней любой фальшивки! – подхватил его оппонент. Антон вклинился:
- Поясни.
Шингарев резко сменил тон и возвестил с высокомерным спокойствием, будто лекцию читая:
- Если где-то, когда-нибудь, впервые в истории возникнет реальная свобода – это общество сгинет через неделю в страшных муках. Само себя сожрет. Потому что истинная свобода означет что? – отсутствие полиции, запретов, вбитых педагогами нравственных норм. Всё можно. Свободный человек – это горилла с гранатой. Или это мусорный контейнер. Освободи его от стенок – дерьмо хлынет.
- Но почему ты уверен, что хлынет именно дерьмо? – спросила Тамара. – В человеке много всякого намешано.
- Потому что у дерьма напор выше. Вот пример: дай человеку кучу денег и полную свободу: хочешь – себе хапни, хочешь – бедным раздай. Что он сделает?
- Кто как, – уклонилась Тамара. Оратор поддакнул:
- Верно, кто как. Но подавляющее большинство хапнет. Оспорите? – он оглядел ребят, возражать никто не решился. – Впрочем, на философию сейчас нет времени. Мы обязаны думать, как нам обустроить Евразию после американцев. Именно мы, потому что единственный смысл этого смехотворного «заговора» – узурпация власти.
Честные революционеры загудели, но Шингарев слова никому не дал:
- Я разработал план организации русского государства и требую, чтобы вы его выслушали. Да, это долго и требует мыслительных усилий, но вариантов нет. Иначе можно сразу расходиться по домам, потому что без цели тратить время бессмысленно, а другого плана никогда не будет.
И он откуда-то из-под себя, точно там ее высиживал (или другое слово, покороче, тоже с возвышенным началом «выси...»), извлек толстенную тетрадь с надписью:

Как нам построить Россию
План Шингарева
- Ты собираешься это читать? – осторожно спросил Тёпленькайтис.
- Иначе нечего тут делать.
- Извини, но этого не надо, – отрезал хозяин. – Мы с Игреком твой план знаем, остальным пока не нужно. Да и, не в обиду, пишешь ты зафигонисто: пока поймешь – мозги погнешь. Только не надо нервов! Человек ты гениальный, но пишешь, как… как Бердяев. Лучше перескажи вкратце, без деталей.
Шингарев ничуть не обиделся за «Бердяева» и приступил:
- Реальная свобода не только разрушительна, но и страшна людям. Подавляющее большинство ее боится. Все о ней орут – но лишь чуть получат, как сразу спешат избавиться. Потому что свобода – это ответственность, а людишки страшно не любят отвечать: всегда ищут пахана, который всё за них решит.
- У Шингарева есть и антропологическая теория, весьма занятная, – вновь вмешался хозяин. – А именно: человек ходит вертикально, на двух ногах, единственно для того, чтоб толпа плотней получалась.
- Прикольно, – одобрил Нибелунгов. Но хозяин покачал головой:
- Он не шутит.
- Да. Подавляющее большинство людишек за высшее счастье почитает быть микробами в толпе себе подобных! – подтвердил мыслитель. – И от свободы опрометью бежит. Особенно русское быдло…
- Но…
- Не перебивайте, я не сказал! Вот пример: развалили Советский Союз и заскакали, как обезьяны: «Свобода, свобода!» Она ведь в некоторой степени тогда реально настала: хапать можно, идеологии нет, как и нравственных запретов… И что? Пришли америкашки, посулили порядок – и наши в поросячьей радости им свободу отдали.
- Да что ты предлагаешь, наконец?! – вспылил Нибелунгов.
- Я предлагаю коммунизм. То есть диктатуру разумного меньшинства над массой быдла, как при Сталине. Диктатура привела к потрясающим успехам, сделала Союз сверхдержавой.
- Но сталинская империя развалилась, а значит, была нежизнестойкой, – вклинил Роман любимый довод либералов. Антисталинистом он не был, вообще мало думал на эту тему – но в подкорке застряло.
Тут Саныч не выдержал, хоть и не знал, как это воспримет Тамара:
- Через сорок лет.
- Чего?
- Союз простоял целых сорок лет после смерти Сталина – а значит, был невероятно прочным. Империи всяких Македонских рушились мгновенно, – пояснил Саныч. Не зря отец дал ему базу знаний.
- Вот именно! – подхватил Шингарев. – И эта феноменальная прочность базировалась лишь на жесткой диктатуре.
- Не было диктатуры, – опять вмешался Саныч. Тамара внимательно слушала. – Вопросы решались коллегиально, голосованием Политбюро. И социальные лифты работали, простолюдины могли достичь вершин власти.
Шингарев напрягся. Ему редко попадались знающие оппоненты. Миф о сталинской тирании был ему очень выгоден, почти все в него верили – и вдруг вот так…
- Сталин просто не смог!! Я просил не перебивать, я все скажу! – на губах оратора вспузырились слюнки, брызги полетели в публику. – Он стремился к тотальной диктатуре, но не имел технических средств. А сейчас они есть! Надо превратить быдло в настоящее быдло. Так называемый народ должен работать, ни о чем не думать и радоваться! Я предлагаю конкретные способы обыдления населения: психотропное воздействие, пищевые добавки, идеологию…
Шингарев от перевозбуждения закашлялся, и долгожданную паузу перехватил Роман:
- Послушай, Шингарев… Твоя жажда власти понятна. Пожалуй, ты до нее и дорвешься. Но пойми: твоим способом ничего не достичь, это ошибка! Нельзя весь народ засунуть в одну схему. Люди – разные, понимаешь: разные, и естество все равно пролезет.
- Да ты, братец, философ, – скривился Шингарев.
- Не философ я, просто думать пытаюсь.
- Просвети тогда нас, дураков бездумных, как надо жить?
- Как надо – не знаю. Но точно знаю, как не надо. В частности, не надо утеснять мою свободу: это бесполезно! Вырвусь все равно – рано или поздно…
- Ты слушал меня или нет?! – яростно зашипел Шингарев. – Теперь есть технологии – технологии, понимаешь?! Можно воздействовать на массу и сделать ее покорной и счастливой – добровольно покорной!
- Ты умнее Бога? – спокойно спросил Рома. – Он создал людей разными, он дал нам стремление ввысь. Ты пересилишь замысел Бога? – Шингарев едко хмыкнул, но Рома продолжал, – тупое быдло есть, конечно – но его гораздо меньше, чем ты думаешь. Ты не понял русского характера.
- Ну-ну.
- Оглянись в историю. Когда нам начинали усиленно трахать мозги – мы долго терпели, а потом всё равно бунтовали и ломали их к чертовой матери. Так было с коммунистической идеологией в ХХ веке, так было с православием аж три раза.
- Откуда три?
- Сначала Иван Грозный. Вы в курсе, что попы считают его самым правильным христианским государем? Он, козел, так Россию воцерковил, что обратным взмахом маятника страна в Смуту въехала. Второй раз – начало ХХ века. Революция что, с неба свалилась? Это было сопротивление раздутому православному благочестию! Свою частную, маленькую истину они пытались натянуть на всех, как презерватив на огнетушитель! Вот и порвалась… Ну, а третий раз мы лицезрели сами.
- Я вообще не въехал, при чем тут православие? Нет его больше, и хрен с ним, и нефиг поминать на ночь глядя, – впутался Нибелунгов. Шингарев в дискуссии больше не участвовал. Из его прозрачных глаз струйками кислоты выбрызгивалось презрение.
- Положим, православие есть… и слава Богу: маленькая, да истина, – неожиданно возразил Роман. – Те, кто изобрел и подсунул нам эту подляну, не учли, что кроме внешней слабости она дает внутреннюю силу. А поминаю я его потому, что пример свежий. Помните, как вдалбливали слоган «Россия – третий Рим»? К вам исусовцы в черных комбинезонах не захаживали книги отбирать для сожжения? У нас вычистили две книжки про НЛО, собрание Булгакова и что-то там про Индию. В Эрмитаже голых баб куда-то заныкали, спасибо не разбили! О чистоте нравов пеклись! И чего добились? Сами видите. Я не против чистоты нравов – но нельзя же всех в одну конуру пихать! Развалится конура!
Роман вдруг осекся:
- Фу, тихо-то стало, как я замолчал! Извини ради Бога, я погорячился, – он протянул Шингареву руку, но тот ее не заметил, лениво поднялся и вышел в коридор. Стасис немедленно последовал за ним. Через пару минут дверь стукнула, и хозяин вернулся – но не один, а с помятой взъерошенной Женей.
- Ну вот, все меня бросили… – сонно промурлыкала она. – Фу, какие противные! Стасик, ты меня любишь?



БУДЬ ЧЕЛОВЕКОМ
Однажды Дуэнде застал меня за пританцовыванием с большой отверткой в руке. Свое отражение я угадывал в дверце шкафа, из приемника гремела диджейская волна.
- Ты что это делаешь? – неприязненно буркнул дух.
- Сцендвижение. А вот микрофон – видал? – это я про отвертку. – Ведь когда на реальную сцену выйду – надо уметь держаться. Я артист вообще-то.
- Ты писатель, – сообщил демон и нахмурился.
- Да не дай Бог! Писатели строчат по 10 томов – а откуда взять столько мыслей? Значит, из пальца сосут… Садись, не стесняйся, я еще качеством займусь.
- Чем?
- Гантель видишь? Качаться буду.
- Это-то к чему?!
- А сцен-торс?
Демон уселся, сложил руки на груди и глядел язвительно. Потом крякнул и покачал головой:
- Пропал парень. Ты что, серьезно хочешь в попсу? Там же тошнота.
- Понимаешь, я хочу творить праздник. Как бы погано ни было – вечером со сцены подаришь радость людям, заодно и себе. В других профессиях это невозможно.
Он молчал скептически. И вдруг согласился:
- Впрочем, ты прав – если тебе это в кайф. Ведь единственный смысл искусства – удовольствие автора.
От демона творчества заява была столь неожиданна, что гантель зависла над моей головой. Я медленно отвел ее вбок:
- Э-э… А как же…
- Всемирно-историческое значение? – подхватил Дуэнде.
- Ну, типа…
- Забудь эту чушь!
Я стоял с открытым ртом, и гантель меня книзу оттягивала.
- Роман твой, Лешечка, никому на фиг не нужен, – я не успел обидеться, как он добавил. – Да и чей угодно.
- Ну это уж вранье… Что, и Шекспир не нужен, и Рембрандт?
- Никому, кроме них самих, – отрубил Дуэнде. Я растерянно промямлил:
- Но ведь они оказали такое влияние…
- Ой-ёй-ёй!.. Я думал, ты умнее… Впрочем, пока сам не допрешь, бессмысленно объяснять. Только рассоримся в задницу, – и он улыбнулся даже чуть виновато. Он вправду не хотел обидеть: ведь до всех тем надо дозреть. Печально сознавать себя сырым – но что поделаешь… Я примирился уж почти – но вдруг сообразил:
- Как не нужен роман? Тебя ведь ко мне послали?! Значит, нужен!
Он захохотал. И сказал, утираясь:
- Встречал я мании величия – но такую!.. Ты кем себя возомнил? Знаешь кем? Сейчас… слово забыл… – Он вынул записную книжку и прочел на случайной странице с внезапным акцентом, – «Едреня феня».
Он еще посмеялся и ушел от ответа в такой не очень позволительный вираж:
– Послали, говоришь… Да ведь ты сам не шибко веришь, что я существую!
Я смутился. Сейчас-то нельзя было сомневаться в реальности этих нагловатых глаз и едва пролезающих черных усишек… Но потом… когда он снова исчезнет, и я останусь один в этом непонятном мире… Прав ведь парень: опять буду думать, что он мне просто снится.
В неловкой паузе я яростно махал железякой. Наконец притомился и сел. Демон просветлел:
- Ну, давай за встречу. Тащи во что, – и он щелкнул себя по выпуклому карману.
Я уже сообщал вам, что не пью. Практически. Так что нашелся лишь стакан с мумией таракана на донышке, а себе я взял чайную чашку. На закусь обнаружилась банка маринованных грибов.
- Ну, вздребезднули! Эх-х!.. Хорошо сидим! – разом выплеснул он весь канонический текст. Где нахватался? Может, мой вдохновитель в свободное время шляется по пивным?
- Как и подобает русскому поэту… – пробормотал он, слегка заплетаясь. – Леха! Ты мужик. Выпьем за это.
Я не очень понял, но отхлебнул. Дуэнде косел моментально. После третьей он вдруг шарахнул кулаком по столу и всхлипнул.
- Ты чё? – участливо опустил я ему длань на плечо.
- А-а!.. – отмахнулся он. Побежала необычайная слеза, радужно переливаясь, как бензин на асфальте.
- Дуэндыч, будь человеком!
- Не могу!! – горестно выдохнул он и заплакал. Я, признаться, растерялся. Однако пауза не повисла – демон, захлипываясь, начал жаловаться на судьбу:
- «Будь человеком»!.. Тормозгами-то шевельни!.. Ты чё, не сабражаешь, я ж этой, ангелической природы, чтоб она сдохла! Выпьем, Леха, за прекрасных баб.
- Дам, – поправил я.
- Что ты там дашь! Толку-то… Какая, блин, разница: за баб, за дам – мне-то что с того!
Выпили. Я начинал догадываться.
- Леха, тебе как другу скажу: я в смысле баб… Нет, и тебе не скажу, – демон покраснел и отвернулся. Но я ответил:
- Да я понял.
Посланец ада отзывчиво посмотрел мне в глаза, и мы обнялись.
- Леха, вникни в маразм: диктую вашим поэтам «Я помню чудное мгновенье» и прочую порнуху, а сам ни черта не могу. Нет у меня, понимаешь, нету!
- Нету, нету, – успокаивал я, – а на нет и суда нет.
А сам думал: «Неужто нет? Вот так номер!»
- Я ж в этих вопросах, блин, крупный теоретик! – жаловался демон, но тут я перебил:
- Да сам я теоретик. Думаешь, если у меня есть, так у меня и всё есть? – и поведал ему о кабацких супермоделях, которых лишь глазами любить можно, о набережной незнакомке, ускользнувшей неведомо куда…
- Идешь и глазами высасываешь всех симпатичных, как пчела – нектар. От красоты кайф невероятный! – но тоска потом накатывает, хоть стреляйся…
Дуэнде аж вперед подался:
- Ну так подклей какую-нибудь, в чем проблема? У тебя же есть!
- Да, понимаешь… Отвык. Да и время жалко от работы отнимать.
- Вот это хвалю! – обрадовался демон.
- Так что видишь… Вовсе мне не лучше, чем тебе. Ты зато бессмертен.
Результат свалился неожиданный, как снег в Анголе.
- То-то и беда, что бессмертен! – крикнул дух и зарыдал в голос. По клеенке побежал слезный ручеек, от коего она подозрительно задымилась. – Пойми, я жить хочу! А как жить, не зная смерти?
- То есть?! – изумился я. – Круто же! Бессмертие, о… Махнемся не глядя?
- Ни черта вы, люди, не смыслите!
Он нарыдался, вытер рукавом слезы вместе с растворившейся клеенкой и принялся объяснять.
- Знаешь глубинных рыб? Кошмарные, с жуткими зубищами, дрянью обросшие? Так вот: они даже не догадываются, что живут в воде – пока их не вытащат. Вода кругом – а они о ней ничего не знают. Так же мы, бессмертные: вроде живем, а не знаем, что такое жизнь – ведь сравнить-то не с чем.
«Ё-моё, мне б твои проблемы!» – подумал я.
- Не скажи, – возразил демон. – Без риска, страстей, мучений – ужасно скучно. Если хочешь знать, мы и людей вас сотворили, чтоб поучиться жить.
- Вы сотворили?!


КАК МИР ТВОРИЛИ
- Ну, я лично не творил, специальность не та. Но наши.
- Ваши… кто? – спросил я тихо, чтоб не спугнуть исключительной важности информацию. Муха низкочастотно врезалась в стекло. «Были бы мозги – было бы сотрясение», – успел я и подумать, и удивиться, что могу думать такую чушь в столь великий момент.
- Погубит тебя любопытство, Кофанов, – вздохнул демон пророчески, на что я опять не обратил внимания. – Что ж, приспичило – изволь. Ангелы бывают двух родов: блаженные идиотики – всем довольные, ничего не хотящие, смиренные – и другие, которые хотят жить, не боятся драйва, стремятся к свободе…
- Ты о падении сатаны? – не удержался я.
- Ну, в вашей Библии переврано. Маэстро Моисей мужик был способный, но вечно его заносило, как самосвал на льду. Известное дело – пророк, – усмехнулся Дуэнде. – Он был египетский жрец, даже допущенный узнать некоторую правду. Только пошел он в жрецы единственно из властолюбия, чтоб тайные знания помогли людьми помыкать. Высшим жрецам от таких придурков смешно, потому что им земная слава и власть – тьфу. Они могут штуки делать в сорок раз круче любых царей, а потому на власть им какать. По силе – почти как мы. Ну, и выгнали к черту этого Моисея, а он из обмылков знания состряпал ученьице.
- Погоди… Его же должны были убить, чтоб не разглашал…
- Ха! Да он знал-то мизер, первую ступеньку! Непроверенных дальше не пускают. Было обо что руки марать! Шуганули, как таракана от булки – и всего делов. А он в память этого знаменательного события выдумал отпадение сатаны. Автопортрет своего рода.
- А на самом деле?
- А самое дело я тебе не скажу. Может, потом – если дорастешь.
И умолк, зараза.
Я, конечно, обиделся. Общаться с хамом надоело, я включил радио и ухватил гантель. Нашелся знаток истории! Демон елозил в кресле, совесть свербела, и наконец он не выдержал:
- Короче, не было падения, просто ангелы разные бывают. Положь железку. Темперамент слово знаешь? Те, смиренные, они как ваши монахи: избегают искушений, всего боятся, хотят бесстрастия и покоя. А нам так скучно, мы летать хотим. Да положь ты железку наконец!.. Я не говорю, что они дураки – у меня даже пара друзей среди ангелов есть – но… тормозные какие-то. Час поболтаешь – и бежать тянет.
- Друзья есть? – переспросил я.
- Конечно. Между прочим, ангелы от демонов отличаются не больше, чем ты от тех, кому играешь в кабаке.
- И кто из нас ангел?
- Это как тебе больше нравится.
Помолчали: я обмозговывал, Дуэнде поглощал маринованные грибы. Я хотел предостеречь насчет желудочных последствий, но усомнился: есть ли у него вообще желудок?
Наконец я вспомнил:
- Что там про сотворение людей?
- А? А, людей… – безразлично вспомнил демон. – Я думал, ты умный. Что неясного-то: мы бессмертные, бесполые, безмоз… нет, это нет… Короче, чего ни хватишься – того и нет. Ни кайфовать, ни страдать – ни фига не возможно. Вот я нажрался в бревно – а даже блевать не умею…
- Научить?
- Да пошел ты… Вот людей и придумали, чтоб хоть вам сопереживать – как вы актеришкам, когда сериал глядите. Вишь, и мне развлекуха нашлась: романец с тобой кропать. Как он там, кстати?
Тон был оскорбительно равнодушный, и я не счел нужным отвечать.
- И правильно, – подтвердил дух, жуя гриб…
- Даже и не проси, не дождешься! – взорвался Дуэнде, едва не нанизав на вилку мою спину, вдобавок к маринованному грибу. – Нет, нет и нет!
- Чего нет? – я опешил.
- Не стану я плавать в коньяке, еще и с театральным биноклем!
- Ты чего?
- Того! У меня твой Булгаков уже знаешь где сидит?! «Жуя гриб»! Хватит цитировать, я тебе не Бегемот, у тебя вон свой кот есть – про него и цитируй!
- Извини… Сейчас перепишу…

- И правильно, – подтвердил дух, не жуя гриб, – нефиг языком молоть. А то я не знаю, что в романе творится? Думаешь, с чего тебя там на пьяную сцену потянуло? – и он налил себе еще.


Дурацкая трехмерность
- И вообще, – продолжал он, – смерть – это просто переход в параллельное пространство. Нашел, блин, предмет гордости: «Я смертный, я смертный!»… Знаешь, сколько этих параллельных? Да до хрена! Только переходить уметь надо! Вы, люди – дробные: у вас одна душа переходит, а тело здесь тусуется, покуда не сгниет, а мы народ цельный – и перемещаемся целиком.
Собеседник начал подтаивать снизу, его джинсы засквозили зигзагами паркета.
- Ну вот, опять началось. Не зацепиться за вашу дурацкую трехмерность, – он уже висел в воздухе, ниже колен ничего не было. – Считай, что я частично умер… Ой-ёй-ёй! Считай, что целиком, – и Дуэнде растворился с шипением подсолнечного масла на сковородке.
Наступила жуткая тишина, аж зазвенело. К подобным штукам я привыкнуть не успел, мне стало не по себе. Среди неодушевленного беззвучия прокатился тяжелый гром, помрачнело. Ветер завыл в форточке, гром повторился. В комнате ослепительно быстро стемнело, будто на Питер опрокинули банку туши; вдребезги упало что-то стеклянное.
И тут завертелась безумная свистопляска: овацией обрушился ливень, задребезжали трамваи, истошно завопили клаксоны, электросчетчик разразился трескучим искропадом, и при взрыве молнии сверкнула на стене тень огромного топора.
- Семой час давно!!! – рявкнула комната зашкаливающим басом, стекло побежало извилистой трещиной. Я прилип к полу и в ужасе озирался.
- Шоу маст гоу он, или харе? – невинным тоном пояснил Дуэнде, очутившись в моем кресле.
И солнышко светит.
- Алкаш херов!!! – заорал я в обиде за напрасный испуг. – Соседи, небось, ментам обзвонились! Что ты там разбил?!
- А вон, пустяки, дело житейское, – хмыкнул демон, и пока я оборачивался на жульнический жест, снова сгинул. Я остался с треснувшим окном и осколками цветочной вазы. Помощничек выискался!


И НА МАРСЕ БУДУТ ЯБЛОНИ ЦВЕСТИ
А где же кот?
Бедный заныкался в дальнее подкроватье и зыркал половинками лимона. И хвост как у лисы.
- Костик, маленький, иди сюда! Дурак он, что с него взять… Иди ко мне, китятко.
Приглаженный кот взглянул на меня признательно, пискнул, успокоился, запел длинную-предлинную песню и начал сосать мне руку, меся колючими лапами. Судьба обидела его тяжким детством: подсунула вместо родной кошки чуждого меня – но он философски примирился и принял меня в мамы. Котик уж здоровенный, но ему нравится бывать ребенком. Как я его понимаю!
- Кисонька мой, котеночек…
Муркаемся. Я вправду становлюсь мамой-кошкой. Нежность пропадает… С кем бы?.. Девочка с набережной… Да я видел ее десять секунд, что я о ней знаю?!
Кот протянул мягкую руку, спрятав когти, и погладил меня по щеке. Единственный настоящий друг…
Тут такое дело… Знаю, скажете – фантазирую… Но он – не кот, а я – не человек! Внешность у него хвостатая, а я человекообразен вроде – но мы с ним где-то помимо этих оболочек. Мы некие духовные субстанции – почти равные, и понимаем друг друга вопреки границам тел. Да, бредом кажется…
Котик наласкался, спрыгнул и заговорил вонючим голосом. Я его пожурил:
- Эх ты! Я думал, ты бескорыстный… Совсем не кормлю – да? Постыдился бы… Не царапись! Знаю, ты хочешь турецкого царя Сарделя. Тихо-тихо, лапы откромсаю! Что ж ты так орешь? Кошатый глашатай… Лопай.
Мысль надо поскорей пересаживать на бумагу, ведь в голове она крепится к колышку памяти, как коза на веревочке – и вяло киснет. А если другая мысль явится, первая сорвется и убежит в поля. Ищи ее! Пока я угнезживал демонову информацию, кот прибрал колбасные кружочки, а последнюю розовую шайбу погнал было в хоккей, но я такое безобразие не одобрил. Костик согласился с моей оценкой, съел шайбу и тронул, проходя, меня хвостом.
- Что, зевотное, живот наел?
- Мя.
Следовало ликвидировать опасные осколки. Да и посуда… За вокально-словесными трудами есть-то едва успеваю – вот и вырос завал. В четыре рейса я перетаскал посуду на кухню и принялся оптом ее мыть.
Людка, похожая на рыбий скелет, болталась по курортам, так что стучать о грохоте было некому. Старуха, для красноты словца названная Аленой Ивановной, невозмутимо ела на кухне суп. Реальное имя памятью невместимо: Магдалена Асбестовна? Антигриппина Совдепьевна? или даже Диарея Марксэнгельевна?
Признав меня аудиторией, бабка ожила, всосала суп и застрекотала, как пропеллер на сквозняке:
- Щто, прибраться рещил, да, Лёща? Это хорощё… смари, скока тараканов расплодилось. У щакалы!.. Слыщал, три поезда столкнулось в этой… в Бельгии, щто ль – двести писят человек трупов, ой! – как пититажьный дом. Вагонов гора. Кучя. И у нас, говорят, будет. Щто-то будет. Конец света, щто ль. Ой, не знаю, чёи жьдать-то. Зря не будут болтать. Говорят-говорят, болтают-болтают – а потом всё сбывается. А ты слыщал?
Мычу ради приличия. Главное: она не слышала, в смысле – из комнаты (глуха? Или светопреставление касалось лишь нас с котом?). Членораздельно откликаться нельзя: вовек не отклеишь. Что ж я столько посудищи накопил?
- Мама еще в симисятом году говорила: живые позавидуют мертвым. Вот к тому и идет. Затмение, говорят, будет. Сначала лунное, потом солнечное. Ну лунное ладно: оно ночью, все одно не видать. А солнце – вон как печет! О-ой! Затмение – ой, плохо! Знак недобрый.
Октябрина Первомаевна примолкла – тут бы улизнуть, но черт: миска недомыта из-под кубического бульона!
- И зачем нам этот космос? – вывела старуха с ей одной ведомой логикой. – Жили без космоса и жили. Отрава одна. В войну жили без космоса, после войны жили без космоса – и нате вам, придумали какой-то космос. Правильно, Лёща? Пели: и на Марсе будут яблони цвести… Да на щто нам там яблони?
Кажется, она хотела излить ужас перед наступившим миром – антисоветским, античеловечным. И перескочила вовсе без логики:
- Ой, Лёща… Вот Людка-стерва вернется – как жить? Мочи нету, совсем меня, сука, со свету сживает… – и завыла. Такой поворот меня доконал, но и посуда кончилась – и я удрал.



ИЗМЕНА
После второго пришествия Женечки политические темы накрылись. Не любитель сборищ Антон незаметно исчез; Игрек, уходя, поймал Саныча в коридоре за пуговицу и мягко, но приказал:
- Ты у нас стихотворец – вот и твори. Требуются лозунги для стен – в рифму и без, лишь бы сильно и стильно. Взывай к патриотизму.
- Слушай, Игрек, не пойму: с какой стати Тёпленькайтис борется с режимом? Прибалты же сроду против России…
- Я тебе больше скажу: он из рода князей Тёпленькайтисов – тех еще, из Великого княжества Литовского, – просветил носитель очков. – Просек, какой он нации? Там еще князь Гей-Дымин был.
- Гей? – удивился Саныч. Этот отсек истории отец ему не излагал.
- Хрен знает, с чего так назвали: вроде натурал, Ольге из Смоленска сына Ольгерда сделал. И балакали они все там по-русски, разумеется… Ладно, давай. Смотри, аккуратней, Тамаргерда не наплоди!
Зазудело дать по морде, но Игрек уже хохотал за дверцами сарколифта.
Мнимый прибалт обсуждал что-то с Владимиром, Женечка приятно отягощала нибелунговские колени – сперва пооглядывалась на законного кавалера, но быстро обнаглела; Ромка со Светкой, понятное дело, целовались. Саныч и Тамара подкармливали вялыми словами тлеющий ерундовый разговор – но дышал парень часто. По морде-то по морде, но намек Игрека взбаламутил, а Вика удалилась наконец за горизонт памяти.
Внезапно Владимир вскинулся:
- Слушайте, а сколько сейчас?
- Да уж без пятнадцати завтра.
- Ё, досидели! Комендантский час…
Все задергались – но поздновато. Путь домой стал малоприятен: выловленных на улице между 11 вечера и 7 утра копы без злобы и даже с некоторым сожалением отстреливали на месте. Ликвидацию трупа и мытье асфальта оплачивали родственники. Короче, уже из одних семейных чувств следовало остаться.
Истины ради отмечу, что расстреливали редко. После пары случаев, показанных на ТВ, люди перестали шляться ночью.
Однако Владимир подмигнул:
- Не помирайте лихом! – открыл окно, вымахнул на площадочку перед ним, перелез на соседнюю крышу – и был, как говорится, таков. Стрельбы не последовало.
- Ай да мальчик! – похвалила Женя. Стасис серьезно подтвердил:
- Боец. Он чердаки-подвалы наизусть знает, его не выследить.
Демократия все двери заперла, но парень где-то выучился орудовать отмычками.
- А какое у нас завтра число? – спросила Светка. Нибелунгов вздохнул:
- Ой, сутрецатое, чую…
- Не, в натуре?
- Десятое вроде.
- Классно! Постипендриваемся…
Посидели еще, включили было телевизор: тут сериал, там Совранович грузит, там скачет потный полуголый Кофанов – противно, тьфу! – выключили нафиг. Пора укладываться.
- Чем меньше женщину мы любим, тем больше времени на сон, – напутствовал Васька и удалился со Стасисом и Женей, чем они там занимались – осталось неизвестным. Роман со Светкой расстелили на полу одеяло, Тамара легла на свой диван, а Саныч на раскладушку. В наступившей темноте парочка вскоре зашуршала одеялом; угадывались также шепот, хихиканье и прочие недвусмысленные звуки. Когда Света начала постанывать, да таким голосом, что нельзя спокойно слышать, Саныч возмутился, задыхаясь:
- Эй, имейте совесть! Живые люди кругом.
- А вам кто. Мешает? – возразил Роман, сопя.
Это было последней каплей. Саныч шагнул к дивану, коснувшись голой Светочкиной пятки; его колотило от возбуждения. Но Тамара дышала ровно, закрыв глаза – спала или делала вид, без разницы. Не насиловать же?
Парень изучал ее несколько минут. Звуки делались всё громче, мертвого бы подняли – но Тамара не шелохнулась. «Вика-2, тоже отвергает, – горестно подумал студент. – Судьба такая, видать: всегда я буду девкам не нужен…»
Дверь скрипнула.
Женя как-то особенно смотрела на него с порога. В сумраке она едва угадывалась: тонюсенькая сорочка, руки-ноги голые, чуть приоткрытые губы улыбались, а в глазах чернела бездна.
- Что это вы тут делаете? – произнесла она низко. – Мальчики там чего-то спят оба…
Саныч не мог оторваться от нее, хоть весь вечер она его скорей раздражала. Она девушка товарища – можно сказать, боевого. У меня к ней никаких чувств. Я люблю другую. Да что я, павиан, которому пофиг с кем?!
Всё это мелькнуло у Саныча, а в следующую секунду они с Женечкой жадно целовались.
И тут обломитесь. Я оттаскиваю камеру в сторону и истязаю вас зрелищем оконной рамы, деревца, мухи на занавеске, обтирающей дальними ногами собственные крылья – как обожали в советском кино. Зрителю остается лишь по умопомрачительным звукам догадываться о едва не сбитом торшере, о незначительном порватии сорочки при удалении оной, о первом соприкосновении истомленных ожиданием тел… Как писал наш великий, «свеча горела на столе, свеча горела, на озаренный потолок ложились тени» трахающихся на люстре… Потому что если не на люстре, то тени ложились бы на стену. Прикиньте сами траекторию.
Не стану я описывать подробности – и знаете почему? Потому, что «сексуальный акт насквозь безличен, он общ и одинаков не только у всех людей, но и у всех зверей. Нельзя быть личностью в сексуальном акте, в этом акте нет ничего индивидуального, нет ничего даже специфически человеческого». Бердяев, между прочим. Хоть можно и поспорить.
Однако режиссеру будущей экранизации… Эй, режиссер, я вам! Вы всё равно разовьёте сцену, иначе кассу не собрать.
Значит так: Женя – черненькая, небольшая, склонна к полноте. Руки мягкие, но цепко-умелые. Светочка – рослая блондинка, скорей всего крашеная, очертания фигуры в чудной гармонии, замечательно понимает толк в удовольствиях, добываемых из тела… Короче, я бы этих девочек… на месте чертовых Саныча с Ромой…
Сердце колотится. Что-то увлекся.
Спокойно… спокойно…
Уф… да…

Саныч вбежал в комнату, надеясь спастись – но настигли: четыре пули врезались в спину. Между лопатками вспыхнуло, будто политое кипящей смолой, те подошли, контрольным выстрелом разворотили ему череп и удалились, хрустя стеклом.
Саныч знал, что мертв.
Он не дышал и не шевелился, он медленно истекал теплом. Постепенно, начиная с кончиков пальцев, он превращался в статую, точно вместо крови ему вкачивали цемент. Это стало так невыносимо, что он приподнялся.
В темноте тускло отблескивал шкаф. Липкий от крови паркет был гнусен на ощупь, как земноводное. Саныч брезгливо вытаскивал из ладоней куски стекла, очень трудно было ухватить их мертвыми пальцами. Осколки вынимались с противным скрипом, оставляя в мясе синие щели, откуда не сочилась кровь.
Рядом кто-то шевельнулся – мертвый парень без лица: контрольная разрывная пуля размолотила лицевые кости. Саныч догадался, что выглядит так же, но зеркала не нашлось проверить.
- Б-о-л-ь-н-о? – спросил безлицый медленным механическим голосом.
- Н-е-т.
- Это смерть. Вот она какая. Нет, значит, никакой души. Мы всегда останемся в раскуроченных телах, пока не располземся по желудкам червей.
- Пойдем к людям! – попросил Саныч. – Нам помогут, мы же люди!
- Мы трупы, – холодно возразил парень без лица. – Как они обрадуются ходячим мертвецам! Нет, теперь мы навсегда одни. Постепенно привыкнем изображать неподвижность, как все.
Саныч рванулся, ледяная рука тяжело брякнулась на пол. Но другая рука ощутила прикосновение мягкого и теплого – из иного мира! Саныч судорожно потянулся к живому, но мертвое мешало, висело как якорь. Что-то переломилось в глазах, зарябило, замерещилось, он перевернулся, в отлежанной руке обжигающе зашевелилась кровь. Жив! Жив!! Какой мерзкий сон!..
Саныч быстро просыпался, разминая оживающую руку, и ликование свободы от кошмара так же быстро таяло. Он вспомнил всё.
Рядом дышала голая Женя, едва прикрытая одеялом. Саныч осмотрел ее, желание шевельнулось было, но тут же исчезло. Он встал и притиснулся лбом ко льду стекла.
Конец.
Вот теперь конец.
Теперь Вика потеряна безвозвратно. Да что Вика! Он себя потерял.
Как же, как это могло случиться? Он ведь знал, что так будет – и не предотвратил. «Знал»… Да он всё сделал для этого! Мог ведь уйти с Антоном и Игреком – нет, остался…
Но это не он! Это проклятые третьекурсники! Дрыхнут вон в обнимочку на полу!..
Да нет, при чем тут они…
Это черт тащил. Как Раскольникова – тащил черт, а теперь сидит в темном углу и глумится. Радуйся! Взял, да? Нашел способ?..
Да какой черт… Кого угодно готов выдумать, чтоб ответственность скинуть! Сам ты во всем виноват…
Но какой ужасный сон!
Сумрак за окном местами уплотнялся в угловатые сгустки, самым огромным был чудовищный куб с исполинской, будто инопланетной, антенной на крыше – Управление безопасности. Санычу стало жутко. Ему показалось, что теперь, изменив себе, он обречен на всё – и на подвалы этого страшного здания. Это же не случайно, это знак, что они оказались на одной улице: искусившая его Женя и Большой Дом.
Напитанный выделениями половой жизни воздух стал нестерпим. Саныч тихо оделся и вышел на улицу – прямо на кишевшую патрулями Захарьевскую. Он шел равнодушно, не таясь. Но, видно, был еще зачем-то нужен в этом мире – и беспрепятственно добрался до дома.


ПУТЬ ВВЕРХ
Еду в любимом серебристом Линкольне. Кайфово: бензинчик есть! Может, за вчерашнее даже норму накинут…
Заднее сиденье увалено цветами – стебли торчат голенастые, как птичьи ноги. Сейчас был дневной концерт в «Ноябрьском»: так сказать, БКЗательное выступление. Зал переименовали в честь 3 ноября – Дня демократии: в этот день в России было введено прямое президентское правление Америки.
В кои-то веки сольник отпел! Не нужны русские артисты… Но как принимали! Хе!! Могу еще что-то! Алекс Кофанов – сила!
Та-ак, пробочка. Зарекался же по Литейному до Вашингтоновского ездить. Дуррак! Минут на 15 тормознуло. Тьфу ты!.. Ладно, пока эскизы погляжу.
Это обрывки для новых песен. Вот:
Ай-яй-яй!
Мы будем fly in the sky!
Ой-ёй-ёй!
Я буду твой sexy boy!
Потом это:
O my love! I want you see!
Расскажи мне, tell me,
как тебя я поразил
амуровыми стрелами.
И еще вот так:
Пусть ты будешь never die,
никогда не увядай.

…Ладно-ладно… Сам вижу – фигня. Что поделаешь: стиль такой теперь! Пару хитов сляпать можно.
Удачная полоса пошла.
Вчера на Каменный остров приглашали, на правительственную дачу. Сам губернатор Яков Норманоглиевич Тоцамый день рожденья отмечал!
Весь бомонд был. От дипломатического корпуса – консулы африканских республик Самоё Её и Ониобатамоба (имен не смог запомнить) и господин Гестапчук из протектората Юкрейн. От бизнеса – директор нефтяной компании «Футбойл» («Food by oil») Фиш Крабец, издатель журнала «Врата разврата» Лев Трясогуз, директор детской киностудии «Педофильм» Вахтанг Таймизмани, процветающий при любом режиме кинорежиссер Захребецкий – автор знаменитой трилогии «Занесенные снегом». Прибыл и сам Глава имперской администрации Ногав Йикстед!
В концерте, кроме меня, работали: ансамбль стриптиза «НюАнс», поп-группа «Гламурзики», от Мариинского театра – Елена Челеножобская (сопрано скорей колорадское, чем колоратурное: в мозги вгрызается визжалостной иглой) и балетный дуэт Вано Причиндали и Мясыко Лавашидзе. Эти исполнили «Танцы квитанций» из балета Джона Кейджа «Офис». Аккомпанировали им четыре пишущие машинки, струйный принтер и рояль, «предварительно разбиваемый молотком в течение трех часов». Так в партитуре указано, я заглянул из любопытства.
Танцевал еще прибалтский плясавец Ванилинас Годендо (парень начисто забыл русский язык, зато безупречен в английском. Маленькие гордые народы всегда знают, под кого выгоднее выстелиться).
Поэт Лазарь Рифман читал свою «Оду демократии», лизоблюдскую немного через край. С детства помню его поэму «Ленинская поступь», нас ею в школе мучали… Затем Лазарь напомнил о своей тетке, знаменитой поэтессе Серебряного века Блудмиле Етицкой. И прочел ее стих, который у меня с первого раза в памяти засел:

В обнажении преображенья
Отраженье изнеженных ласк.
Я изысканно Вас дождалась,
Распростёрлась сейчас без движенья…

О, вторженье отверженных чувств!
Отвердевших – в отверзшее лоно!
Благовоние eau de Cologne’а…
О, любимый! С тебя я тащусь!

Умели же писать! Ничего не скажешь – классика.
Выступил даже голливудовец мистер Спиллер, киллер из триллера.
Приятное впечатление оставил чиновник, что отвечал за проведение концерта. Пожилой, вежливый, обходительный. Проследил, чтоб нам в гримерках было удобно, чтоб чаю принесли…
Я с ним раньше пересекался: при прежнем губернаторе он какой-то важный пост занимал, но Тоцамый задвинул его на «принеси-подай». Фамилию не помню точно: Кутькин или Мутькин. Маленький, плешивый, взъерошенный какой-то – чисто Акакий Акакиевич. В глазах вселенская скорбь. Ощущение, будто он чего-то важного в жизни сделать не сумел. Аж жаль его.
Чуть не забыл: Джон Траузерз, корреспондент нью-йоркской (!) газеты «Пайнэйпл Таймс» – брал у меня интервью! Да!!! Правда, немного тревожит: похоже, что-то пронюхал. Спрашивал так, например:
- Мистер Кофанов, слышали вы про виртуальное дублирование артистов? Как вы к этому относитесь?
Пришлось прикинуться, будто и слов таких не знаю. Он профессионально улыбался:
- Йес. О’кей, – но что про себя думает, неведомо. На деле-то пара синтетических клипов уже крутится в эфире. Отпадно же Телелёлик выглядит! В жизни бы так…
Я его назвал Телелёлик. Почти как я, только лучше. Компьютер творит новую реальность – как художник, соперник Бога...
Еще новость: режиссер Постаногов ставит мюзикл «Симпатютелька» композитора Кампо Зитторе, о какой-то старой шлюхе – и зовет на главную роль меня. Наверно, соглашусь: пора пипл встряхнуть.
Ага, можно ехать. До следующей пробки.
Погоди-ка… Что за суета? Народ толпится, полицейский соскребает со стенки. Ну-ка, чего накарябано?.. Ух ты, черт побери:
Америзительные – вон!

Это кто ж такой смелый? Поеду-к я мимо побыстрей, нельзя такими штуками интересоваться.
…Приятная машинка Линкольн. Хоть человеком себя ощутить. Жаль: бензиновый лимит дня через три выгорит, опять в метро отираться… Может, все-таки накинут?
В свободной-то России проще было… Молчу-молчу.
Ну как проще… Пока не поднялся, пришлось в свое время… То ж ельцинизм был, рыночная экономика-с! Всякое прошел. Песенки сочинял для звезд, потом бегал за ними в надежде всучить. Пару раз танцевал в стриптизе. Пел на улице. И даже самое поганое – лабал в кабаках.
Впрочем, именно в кабак однажды зашел продюсер средней руки. Услышав меня, он оставил телефон – и вывел в низовую тусовку питерского шоубиза. Я стал изредка участвовать в сборных концертах, в корпоративах недорогих, мне доверили озвучить рекламу «Кока-кола – счастья школа»… Но на серьезный уровень выйти не удавалось.
Около года был убежден, что город на самом деле Пидорбург: всюду предлагали лишь один вариант промоушена. Чуть не сдался. Один редактор телеканала показался приемлемым: интеллигентный, тихий, даже симпатичный… Посидели в кафе, к нему приехали – но переломить себя я не смог. Певец я, а не клизма!
Но у него ко мне некие чувства вспыхнули, и пятиминутный эфирчик он таки сделал: интервью и кусок песни. Я впервые попал в экран!
Казалось: дождался! Обо мне вышли две статейки в газетах, на улицах начали узнавать, кто-то звонил с предложениями гастролей и съемок… Однако до дела так и не дошло. И узнавать перестали через неделю. Коротка людская память…
И еще больше года я болтался в пустоте – после эфира-то! Когда надежды распалились! Ухватил краешек успеха, в руках держал; но он выскользнул и исчез… Даже из низовой тусовки меня выпихнули: видать, приревновали к мнимому успеху. Пришлось ради заработка вновь увязнуть в болоте кабака…
Страдал люто. Уверился, что никогда мне удачи не видать, судьба лишь глумиться может. Не спился лишь от равнодушия к алкоголю.
А потом одна укоренившаяся звездыня наткнулась на мою рекламу Колы. Голос у меня низкий, мужественный, для попсы в новинку… Она велела прислуге разузнать, и ей отрыли эфирчик, откуда стало ясно, что я и внешне ничего.
Дальше вышло по фильму: «вы привлекательны, я чертовски влиятельна – чего время терять?» Она только что выпнула прежнего фаворита. Вечер я терзался от унижения; однако до смерти торчать в кабаке прельщало еще меньше…
Дико поначалу было – с персонажем из телевизора. С детства помнил ее там, в выдуманном мире волшебного ящика – и вдруг нате! Обычная тетка. Пахнет. Скандалит. Волосы на губе…
Экранные люди ведь не существуют – даже которые настоящие, не нарисованные. Все они телелёлики. Вот как я теперь для вас.
Я поселился в ее домище на Рублевке в качестве полумужа-полумопса. Да, Питер пришлось бросить, хоть Москва так и осталась мне чужой. Но у постсоветского артиста не было выбора. В столицу утекли все деньги, оттуда вещало всё значимое телевидение, так что в других городах раскрутка стала немыслимой.
Старая корова никак не желала уходить со сцены и из секса – к счастью десятков молодых артистов. При Ельцине у певцов имелось лишь два пути к успеху: через задницу и через нее. Без грима и одежды она была до блевоты омерзительна – впрочем, всё понимала и не требовала разыгрывать страсть, полагалось лишь ее похоть квалифицированно обслуживать. Любила утешать:
- Детка, не бзди, еще одна осталась ночь у нас с тобой…
Но я через месяц привык к ней и ни разу не изменял. И место терять не хотелось (ей отовсюду шпионили, мигом бы донесли), и времени не было: меня плотно заняли съемками и гастролями. Да и противно что-то скрывать, врать и выкручиваться.
Была она, впрочем, умна и даже талантлива. Вечная память старушке: померла от наркоты вскоре после моего взлета…
А взлетел я неслабо. Звездел в хит-парадах, аншлаги собирал по всей Европе, завел свою студию и фирму «Алекс продакшн», даже спел дуэтом с Паваротти! Дедуля ощутимо подкозливал на верхних нотах, брюхом чуть микрофонную стойку не снес – но обаятельный выше меры. Впрочем, мы особо не общались, так что это могло быть маской. Каков он подлинный, я не знаю. Но концерт транслировали по всему миру!
А потом пришли американцы. И при них русский артист стал уж совсем ненужным, более-менее процветают в России лишь люди… с экзотической внешностью. Мне-то былые заслуги помогают кое-как держаться, у начинающих шансов нет совсем.
Я ничего не говорил.
А это что?! Опять надпись:

Бей агрессора рессорой,
отряхнем с себя весь сор их!

Кто-то с рифмой побаловался, я тоже так умею. Креативненько, но призыв мог быть и посильнее.
Господи, еще:
Кончай to speak!
Настал час пик.
Пики – к бою!
А рядом вовсе лаконично:
US is Used
Ну и денек! Неймется кому-то с лозунгами…
Странное чувство. Трудно признаваться, но… я какой-то окрыленный. И знаете, отчего? Оттого, что есть эти смельчаки!.. Смешно… Будто надежда ожила… На что надежда? Непонятно…



МОЩИ
Старуха Алена Иванна пропала.
Вначале я не придал значения: ну уехала в гости или в санаторий – что такого? На кухне стало легко, никто не лез шепелявить, и Людка притихла – не только прекратила цепляться, но и вообще почти не попадалась на глаза.
Впервые что-то почудилось, когда я мимоходом спросил:
- Люда, вы не видели нашу старуху? Завалилась куда-то.
- Я? Н-нет. Я здесь ни при чем, – быстро пробормотала она, схватила со стола ложку и убежала. «Где – здесь?» – удивился я. И забыл.
Через пару дней настала моя очередь сдавать уборку. Пристроясь ракообразно, я тер бывшими трениками коридорный пол, напитанный уличным песком, и вдруг учуял легонький, но гадкий запашок.
- Разлили чего, что ль, – проворчал я, отскребая линолеумный квадрат. Не спасло. Я принялся вынюхивать источник: нет, не ботинки рыже-облезлого оттенка, и не банка с краской, и даже не куча грязных тряпок... А, вот: гнусный аромат струился из-под бабкиной двери.
Тут я заподозрил неприятность. Безответно постучавшись, я толкнул дверь.
Бабкин труп, оскалясь, скрючился на взбаламученной постели – боком кверху, вцепившись руками в живот: видно, умирание не принесло особой радости. Дряхлое платьишко задралось над не очень соблазнительной наготой. Эпицентр духа был, конечно, здесь.
- Да… Те еще святые мощи…
Комната удручала: тесная, одетая в желтые выцветшие обои, с телевизором не старым, а древним каким-то, разве что без линзы приставной. На секретере олень и семь слоников, а за стеклом – две-три бумажные иконки среди ржавых фотографий.
Скрипнула дверь. Людка на пороге дышала в рукав, горя глазами.
- Видите, что… – я растерянно повел рукой.
- Сдохла-таки, вошь паскудная, – прогнусила Людка с закрытым носом и злобно усмехнулась. – Давно вы ее нашли?
- Ну как… только что…
- Запомните, вы увидели ее первым, – непонятно к чему подчеркнула Людка. – Чуете, Алексей, что в квартире делается? Вас не пугает?
- Почему это должно…
- А зря. Я бы побереглась. Брысь, скотина! – рявкнула она на Костика, который ухитрился выцарапаться из моей комнаты и уже нюхал Людкину ногу. Я поспешно схватил его и унес.


НАСТУЧАЛА СУКА
Следователь мазал мои стены взглядом студенистым, как медуза.
- Типа художник? – спросил он голосом без тембра по адресу развешанных картин.
- Типа, – нехотя сознался я. Невозможность сцены заставила меня творить доступное: красками, теперь и словами… Я не сдамся. Но не объяснять же это ему!
- Где работаем?
- В ментуре, надо полагать.
- Что? – он не расслышал или не допер.
- В ресторане.
- Швейцар, официант?
- Пою.
- Да? – нечто вроде удивления отразилось на медузьем лице, в смысле: «Ты, художья рожа, еще и поешь?!» И вдруг взгляд оживился. Мент шагнул к подоконнику и поднял двумя пальчиками старую бронзовую ступку.
- Это что?
- Не видите, мотоцикл на подтяжках, – проворчал я.
- Шутим? Шутить будем в камере, – блюститель зря подождал реакции. – Знаешь, отчего бабка сдохла?
Я не сдержался:
- А ты знаешь?
- Ваша соседка, молодой вы человек, – подчеркнуто завыкал следователь, – скончалась вследствие попадания в желудочно-кишечный тракт толченого стекла. Кто-то в жратву ей стеклышка подсыпал. Кто бы, спрашивается? – он покачал ступкой, а потом засунул ее в пакет.
- Ну и что? – буркнул я грубо, но правдиво, потому что был непричастен.
- Пока ничего. Вот мы экспертизку проведем на предмет остаточков стекла в вашей ступочке, тогда и меру пресечения назначим. Вы уж из города никуда, а то в розыск объявим, неприятности будут.
Он плавал по мне взглядом, но ответа не получил. И сменил тему:
- Это ваша соседка Людмила адресовала к вам, как к социально опасному типу.
- Настучала сука?! – вскинулся я. – А зачем вы мне это говорите?
- Именно настучала сука. А говорю я затем, чтобы поставить встречный вопрос: нет ли у вас подозрений в ее адрес?
- Это чтоб и я настучал?
- Чтоб добровольно помогли следствию.
Подозрения были. Сейчас они оформились окончательно. Но лезть в грязюку мне не захотелось – и как я впоследствии об этом пожалел!
- Ничего я не знаю и не буду ни на кого стучать.
- Ух ты, благородный! – восхитился следователь. – Ну-ну. До скорых и радостных встреч.

Вскоре явился Дуэнде, и я спросил:
- И что мне с этой Людкой делать? Бессмысленная, ничтожная, злая тварь, никому не нужная и, напротив, всем вредная, которая сама не знает, зачем живет. Бабку убила ни за что. Ведь точно заслуживает топором по башке!
- Уволь-уволь, – замахал руками демон. – Я в земные проблемы не лезу, мое дело – чистое искусство.
- И кроме мордобития никаких чудес?
Судя по отсутствию реакции, Высоцкого он не слышал. Хоть мог и ознакомиться, в Россию отправляючись…
Или?.. Какая странная мысль…
Или он не знает оттого, что Высоцкий писал без участия демона творчества – потому и в водяре нуждался? Неужто «наше всё» двадцатого века сочиняло лишь подделки под искусство, симулякры ремесленные? Не может быть…
И можно ли вообще полноценно творить без помощи Дуэнде, явной или тайной? Гарсиа Лорка писал, что помогать может также Ангел или Муза, но они слабы и слащавы…
Спрашивать это было несолидно, и мой внутренний вопрос остался без ответа.
- Но погоди, ведь искусство – это преломление тех же земных проблем, – сообразил я. – Не можешь ты их игнорировать!
Гость поморщился:
- Вот именно: преломление. Жизнь в оригинале тупа и неинтересна. Давай-ка преломим.



ВЕРБОВКА
- Ничё флэт, – небрежно бросил Игрек, когда она впустила его и свет зажгла. – О, ты у нас из касты кошатриев! Как чудо звать?
- Мокошь.
- Кошь Мокошь? Оригинально.
Чудом оказалась неправдоподобно крошечная кошечка, сразу бросившаяся тереться о хозяйкины ноги.
- Архитектор у вас где? Ну, квитанции заполнить? – видя, что не понят, Игрек переформулировал. – Не получилось галантно, придется по-русски. Где помещение, ознаменованное двумя буквами «О»?
- А!
- Не «А», а «О».
- Прямо по коридору. Если бумагу надо – ну там, это – мой рулон розовенький.
- За свою соседи руки повыдернут?
- А то.
Пока Игрек ходил, Вика торопливо причесалась и даже уточнила серебристой помадой полуслизанную нижнюю губу.
- Игорь, хочешь чаю?
- Да, мадемуазель Виктория, именно этот напиток я предпочитаю в данное время суток.
- Тогда секунду, поставлю.
Мизансцена сменилась зеркально: на обозримом пространстве остался в одиночестве второй исполнитель. Как мы догадались, Игрек у Вики впервые, и сейчас он должен осмотреться. Уместно пустить нудное описание интерьера.
Итак, хоромы тесноватые; к тому же, не побоюсь этого слова, хрущоба в спальном районе. Купчино, Дыбенко или Озерки – еще не придумал. Однако коммуналка. В светлом будущем Питера отдельных квартир почти не осталось, ведь в обе столицы отовсюду валили массы беженцев. В других городах жить стало невыносимо: пропала и работа, и снабжение всем, от жратвы до электричества. Невидимая рука рынка…
За окном осень машет ветками, торчит уродливая громадина вечнонедостроенного метростроя. Но в комнате уютно, иначе и быть не может: ведь здесь живет моя таинственная героиня, тоненькая, как свеча.
На книжной полке рядом с тигренком и градусником-кораблем – оранжевая резинка для волос. Игрек повертел ее и усмехнулся: «Где б унылый Саныч взял полцарства, чтоб отдать за этот фетиш?»
Кошка из-под стола настороженно разглядывает гостя. Игрек поморщился.
Огромный календарь с фотографией поп-идола Алекса Кофанова. Хайр подсвечен сзади красным, рожа тужится изобразить интеллигентскую грусть, в руке с аквамариновым перстнем – радиомикрофон. Оккупантский подпевала.
Однако стоп. Пауза затянулась: нельзя так долго ставить чайник. Вот и Вика.
- Фанатеешь? – усмехнулся Игрек по адресу календаря.
- Да нет. Так, – и кокетливо добавила, – он мне как мужчина нравится.
- А, ну-ну.
- Что ну-ну? Что ну-ну?! Смотри, какой дяденька! Какие глазки грустные! Может, это мужчина моей мечты. А поёт как!
Нет, право, неловко. Все-таки обо мне речь. Но не могу же я заткнуть девушку!
- Ты на концерте был? Он же и поет, и танцует, и на гитаре играет, и сочиняет всё сам. Альбом «Торможение» слышал? Нет?! Да что ты вообще слышал?
Девицу понесло. Сейчас они разругаются, и сцена полетит к чертям. Надо спасать.
- Вика, радость моя, у тебя чайник еще кипит, не взорвался? – напомнил гость и захохотал, когда она выбежала. Вполголоса, конечно. Вернувшись, она засмеялась тоже:
- И правда, что это я? Будешь варенье?
Задернула метрострой шторою, включила ночничок – сову зеленовато-прозрачного камня – и начали они пить чай. Глазки строили, конечно – а когда девушка строит глазки в обволакивающем полумраке, спрятавшись за еле заметным паром от ароматного чая, а глазки блестят, часы тикают, и пар уходит в темноту – это довольно романтично.
Ясное дело, Игрек ей нравился. Импозантный такой, в золотых очках – а манера изъясняться! Нет, Вика не дура, одним лоском ее не возьмешь – но ведь приятно, черт возьми, когда перед тобой изыскивают выражения и так изящно выглядят!
Разговор, однако, повела отвлеченный.
- Иногда чудится, что всё это – сон, – задумчиво начала она с печенюшкой в руке.
- Когда я рядом, тебе кажется, что ты в сладком сне? – иронически, но подкокетничал Игрек.
- Нет, – Вика улыбнулась. – Вообще всё сон. Как-то это неправильно, не должно быть явью.
- Ты про режим?
- Это тоже… Впрочем, нет, я о другом. Тебе снятся одни и те же сны?
«Филосня поперла», – понял Игрек и заскучал.
- Знаешь, Игорь, странно: у меня иногда повторяется. Даже не сон, а мир сна. Может начаться с другого места, новые подробности, даже чужими глазами могу видеть – будто не я. Но мир тот же. Еду в поезде, деревня за окном, баба корову гонит, солнце низко… Еще бабочки летают – много!
«Оба чокнутые. Вот парочка!» – тосковал Игрек. На Вику имелись виды, приходилось терпеть.
- И думаю я, – томила она, глядя внутрь, – вдруг мир снов реален? Ведь сколько людьми человеко-веков наспано! Не могла такая массища просто пропасть!
- Хм! – отметил поворот мысли собеседник. А девица продолжала:
- Может, сны – такая же реальность, как эта? Они разные реки, параллельно текут, и мы живем то в одной, то в другой. Засыпаем здесь – оказываемся там, и наоборот. И та баба с коровой – реальная, она во сне меня видит.
- А корова?
- Что корова?
- Тоже видит?
- Да ну тебя…
Вика подзапнулась, ибо снится ли она корове – вопрос довольно свежий. Тут и дальше невольно перескочила, к загадке, снится ли она бабочкам? Разум расщепился на тысячу порхающих целей и вовсе завис.
- Замечательно, – Игрек подавил зевок, – когда красивые девушки так очаровательно мыслят.
- Спасибо… Только я не мыслю, я это почувствовала.
- О, женская интуиция…
- Что ты так смотришь? Думаешь, несет дурочка ахинею?
- Я тобой любуюсь, – весьма правдоподобно впарил Игрек. Вика порозовела и бросилась наливать ему вторую чашку, после чего минуты две висела тишина.
- Игорь, ну что ты, правда… – шепнула она наконец, изнемогая под взглядом. Вместо ответа он коснулся ее пальцев. Вика вздрогнула. – Слушай… н-ну нет… не надо. Всё, – она встряхнулась, сбрасывая наваждение. Но взгляда он не отвел:
- Ты не хочешь в один из своих снов?
- Ну всё, сказала. Я обижусь.
«Напугала ежа голым задом!» – усмехнулся Игрек и свернул на учебные дела. Иногда полезно прерваться, чтоб не выглядеть чересчур заинтересованным.
То была типовая борьба за власть, раунд первый. О, власть так многолика! Если я пою чуть крепче тебя, я сразу начинаю вещать с верхней ступеньки и снисходительно советовать: бери, мол, фа прикрытым звуком. И ты, бедный, смотришь прилежно в рот, разинутый на верхнем фа, и готов чистить мне ботинки.
Но тут выясняется, что ты виртуоз кунфу, джиу-джицу и харакири, любого в асфальт вобьешь – а я вот, беда такая, нет. И я невольно склоняюсь пред тобой, и не кулаков боясь – а просто, из рабьего восторга.
Вот и разберись, кто кому ботинки должен чистить!.. Так и ходим в грязных.
А любовь? Целый полигон! Кто первым позвонил, кто схамил безнаказанно, кто с другой ушел, цинично лапая – очки засчитываются. А если влюбился, ночей не спит и в глаза заглядывает по-собачьи – чистый нокаут. Вся власть девчонке…
Но, положим, наступило счастье. Дети, совместно нажитый телевизор. Но чуть трещинка – и всплывает: «Это ведь он за мной бегал, а я лишь из милости согласилась». И снова парад власти. Вот почему не хочу я больше ни за кем бегать, и за мной пусть не бегают – а чтобы само сложилось, равноправно.
А вы говорите: любовь… Война! Закон джунглей.
Однако мои герои мирно беседуют о политэкономии или геометрии или субъектной эффективности маркетинга. Почти стемнело, сквозь шторы подавно, но они так и не включали ничего кроме уютной совы. Зелененьким бликом угадывается корабликовый градусник.
Вдруг Вика помрачнела, отбросила нейтральную тему и спросила прямо и неосторожно:
- Игорь, неужели это навсегда теперь?
«Ага!» – щелкнуло у Игрека, но внешне он ликовать не стал. Напротив – быстро приложил палец к губам, потом им же ткнул куда-то в темноту. Вика взглянула недоуменно, пришлось пояснить:
- Магнитофель врубить благоволите.
Она вдавила кнопочку, и лишь тогда, заглушенный музоном, Игрек заговорил втретьголоса, для чего пришлось девушку почти полноценно обнять.
- Ты об оккупации?
- Ой… – шпионские выкрутасы и так встревожили, а тут еще и запретное слово. – Нет, я вовсе…
- Со мной можно, – убедительно перебил Игрек. Она вгляделась, увидела только отблеск очков, но почему-то решила: можно.
- Слушай, мы же Россия, мы люди… почему оно так? Как мы позволили?
- Потому что рабы людишки, своя шкура всего дороже!
- Неужели все?
- Почти, – уклонился Игрек.
- Но ведь надо что-то делать! Нельзя терпеть до бесконечности!
- А ты? Лично ты готова? Или это только интеллигентский треп? – подкрадывался Игрек.
- Я? Готова.
Бедная глупенькая девочка! Так и выманивают участие в сомнительных авантюрах! Вика была Игреку нужна – не сама, а для удержания Саныча – на коего он имел особые виды.
- Вика, – произнес он торжественно, насколько позволяли сверхмалые децибелы. – Товарищ Вика. Мы давно к тебе присматриваемся…
- Кто это мы?
- Мы. Сопротивление.
- Сопротивление?!!
- Тс-с!.. Блин, с бабой свяжешься… – последнее не прозвучало, но очень подумалось. – Мы давно присматриваемся и поняли: тебе можно доверять. Теперь я могу сделать официальное заявление: если ты готова к борьбе, вступай к нам.
Вика помолчала и спросила неожиданно:
- Прикалываешься?
Но Игрек смотрел настолько строго, что сомнения испарились.
- Игорь, конечно, я согласна. Что я должна делать?
- Ничего не должна. Пока. Не в том суть, чтоб что-то делать, главное – из паскудного рабства вырваться, в себя поверить. Это есть факт, месье… то есть… Ты не одна, Вика.
Поскольку для малозвучия сидели они полуобнявшись, вербовка закончилась не вполне традиционно. Вместо того, чтоб пожать руку старшему товарищу и остаться с огнем в сердце, Вика опустила голову ему на плечо и шепнула:
- Спасибо.
Надо полагать, ощутила волевое начало, к которому давно и неосознанно стремилась. Игрек понял: пора закрепить успех. Он отстранил девушку и сказал с деланной серьезностью:
- А теперь, товарищ Вика, позволь обратиться к вам по личному вопросу.
- Слушаю вас, – отозвалась она игриво.
В качестве ответа Игрек притянул ее и длительно поцеловал. Ах, как ему это понравилось! Операция явно удалась. Наконец Вика сделала освободительное движение, глядя в упор и блестя губами:
- Да ты экстремист какой-то. Маньяк. Э-э! Э! Руки-то прибери! Озверел?
- Виченька, лапушка, ты же сама хочешь, – томно возразил Игрек, продолжая расстегивать девушкину рубашку. Тут в его мозгу внезапно стрельнула рифма «в кои-то веки коитус Вики». «Хм. Саныч в меня пролезть пытается, что ли?» – подумал он с усмешечкой. Не маялся он раньше пиитической хернёй, откуда вдруг?
- С чего ты взял, что я хочу? – возмутилась товарищ и сама покраснела от невольной игривости интонации. Стыдно так вот сразу сдаваться. Блин. Да и ладно…
Вот так. Наглость города берет. Власть! Любят девки непрошибаемых, что ты будешь делать!
Эх…


ПЕНА В ЛЕВОМ УХЕ
Я, кажется, проснулся. Да, комната моя… ощущаю. Будильник прибулькивает, как маримба, четвертая доля – слабее:
- Тик – тик – тик – ти-ик…
Нет, сместилась: теперь пятая. Полири… это… тмия! Даже во сне словище помню, омузыканился на свою голову…
Милые девушки рядышком. Секс – не секс, а что-то такое приятное до невозможности… Нет, не девушки – одна, та, с набережной. Лица не помню – да эта как-то и без – но знаю: она… Она со мной, так тепло и нежно… Обнять…
Машина запела сигнализацией – городская утренняя птичка. Петух кукареку. Замолк. Сейчас встану… Глаза открывать лениво. Как Степе… как его… Лиходееву в роковое утро. Не разлепить… Ну, ко мне-то бес не придет: я в реальности живу, а не в романе. Про Маню. Какую Маню? Мани-мани. В тумане…
Вроде бы я уснул, но тут далеко по радио с нарочно-гейскими ужимками заныл модный певун:

Когда ты громко вот так рыгаешь,
Малыш, ты меня пугаешь…

От таких звуков затошнило даже сквозь сон, спазм в желудке. Видать, не меня одного: их скоро выключили. Но мысль уже покатилась, я почти пришел в сознание.
Паренек-то, небось, вовсе не голубой – но старательно изображает извращенца. На нашей эстраде целая компашка таких вот гомиков деланных. Неужели лишь им открыт путь в демократический шоу-бизнес? Тогда я туда не хочу… Не хочу… Куда не хочу? Куда-то ведь сейчас не хотел…
Малыш какой-то… Ну его на хрен…
Так хорошо, тепло… Шевелиться никакой возможности.
А комната моя, точно. Вот трамвай прогремел, уминая грунт – люстра зазвенела. Позвольте, как же получается: город стоит на пленочке, на зыбком дерне, едва затянувшем болотину? Если из-за глупого трамвая так пляшет здоровенный дом – значит, не на земле стоит, а черт знает на чем. На блюде студня косые скулы океана… Ай да Питер!
Эти бы ощущения – да в роман. Сцена пробуждения автора. Записать бы… Но тогда надо шевельнуться, вылезти из-под одеяла – а вдруг там холодно? Глаза открывать опять-таки… Да ну…
- Тик – тик – тик – ти-ик…
Вдруг чувствую – ползет. Одеяло с меня ползет медленно, но верно.
- Вставайте, граф, вас ждут.
Что за черт?! Кто здесь?.. А-а, это не черт, это демон. Пялится с одеялом в руках на мои волосатые ноги.
- Ты что, пидор?! Дуэнде, дуй отсюда нахрен, я сплю, – ору я вяло.
- Нет, я не пидор, я другой, еще неведомый избранник. Ни фига ты не спишь. Вставай, деятель, всё вкусное съедят.
- Какое вкусное… – ворчу я, кутая остатком уюта томное тело.
- Ты должен записать мысль, а то она уйдет к другому.
- Велика потеря…
- Ты писатель или где?
- Я где. Я в постели… Изыди, враг, моей ты хочешь смерти…
Но творческий дух швыряет в меня комом одежду, и я вынужден ее напяливать.
- Мысль – это потеря, – говорит он. – Пойми: писатель – это тот, кому не влом. Мысли приходят каждому, но писатель способен выскочить из ванны и помчаться к столу, заливая мылом ковер. Стоишь голый на сквозняке, вытрясая из левого уха пену, и карябаешь на мокрой бумаге грызенным карандашом.
- Обязательно так драматично?
- Всенепременнейше.
Хрен с тобой. Ковыляю к столу и царапаю то, что вы сейчас прочитали. Потом говорю:
- Лежал, никого не трогал… Слушай, давно хотел спросить: как выходит, что вот трамвая ждешь, а идут только навстречу? Бутерброд всегда липким торцом на паркет, где кошьё волосьё? Или жаждешь дрыхнуть – а тебя цинично будят? Это ж нужно, чтоб кто-то нарочно подгадывал… подгаживал. Не ваши?
- Наши, – нехотя отозвался Дуэнде. – Служба Всемирного Свинства. Гады козлоногие! Вот они черти и есть. Подстраивают всякую невезуху, всем демонам репутацию портят.
- Зачем?!
- А жрать чего? Даню Андреева глянь – он отчасти в курсе.
Я уточнил:
- «Розу мира», что ли?
- Её. Много он там наврал, но искорки правды проскакивают. А конкретно: ваши эмоции излучают энергию – а мы ей кормимся, кто чем. Мне от вдохновения вашего перепадает. А этим паразитам надо, чтоб вы нервничали, злобились.
- Ну, паразиты-то получаетесь вы все, – сказал я вслух, наученный, что мысль он все равно учует.
- Паразиты?! – вскипел демон. – Обидно! Ну допустим… Однако мы вас и подвигаем на то, что затем кушаем. Стало быть, хлеб свой насущный добываем в поте лица своего, аки… паки…
- Иже херувимы.
- Именно! И херувимы иже с нами! Они, что же по-твоему, не жрут? Еще как! Вкушают! Ха-ха! Лопают! Только едят они излучения от ваших, так сказать, высших чувств – ну там самопожертвования, любви к ближнему и прочее.
- А значит, творчество, твоя область, – быстро спросил я, – считается не высшим, а демоническим?
- Ну да. Что-то там выдумали про гордыню. Дескать, когда творишь – пытаешься Бога переплюнуть. Греховно, говорят.


ЧИСТИЛИЩЕ
И умолкли мы, размышляя о грехах своих тяжких.
Впрочем, про Дуэнде не знаю: он хряпал яблоко – видать, в познавательных целях. Изучив косточки, сожрал и их. А потом сообщил очень серьезно:
- Есть у Всемирного Свинства еще один смысл.
- Какой?
- Понимаешь, Леха, ваш мир вообще не для счастья. Чистилище слово знаешь?
Я обиделся.
- Не, ну… Ты это… – он тронул меня за плечо. – Мало ли, вдруг не знаешь? Короче, католики выдумали благалище, чистилище и страдалище. Будто после смерти вы попадаете на сортировку, как свекла: спелые в рай, гнилые в ад, а если ни рыба ни мясо – то в это самое чистилище, чтоб дозрели. Там тоже измываются, но не очень.
Я взорвался:
- Ты же понял, что я это знаю! Зачем воздух сотрясать?
- Так для этих, читателей, – нашелся Дуэнде. – Может, кто не знает? Эй, ребята, знаете чистилище? – обратился он вдруг в рукопись. Это к вам, значит… Я почти убежден, что наглая физиономия лезет сейчас сквозь строчки, приглядитесь. Видите?
Видите?!
Видите!!!
Вот он какой, демон творчества!..
- …Так вот, – продолжил он, – у попов разномненьица. Православные говорят, что нет за гробом никаких чистилищ, лишь рай и ад. Католики уверяют, что есть.
- И кто прав?
- Оба. Обои. Ну как сказать, чтоб правильно… Все правы и все неправы. Чистилище есть, но отнюдь не там, не в замогильне.
- А где, где? – занервничал я.
- Да не лезь ты поперек батьки в… в чистилище. Здесь оно.
- Э…
- Вот этот самый мир, где ты живешь – это и есть чистилище. Вас сюда послали, чтоб перестрадали и очистились.
- Уж послали так послали… – вымолвил я после минутного ступора.
- В точку. Если угодно, смысл вашей жизни – умереть красивым.
- Ни хрена себе смысл… – вырвалось у меня, но Дуэнде невозмутимо продолжал:
- Почему у большинства старух на лице ни ума, ни чувства – одно пищеварение? Потому что только им всю жизнь занимались. Ну и страстишки мелкие: посплетничать, урвать, плешь проесть кому-нибудь… Душа постепенно вылезает на лицо. Ежели душевную гнусь вычистить, то и харя похорошеет, вот красивым и помрешь.
Я насторожился:
- Почему старухи? А старики?
- А они не доживают.
Хм. Действительно. Мужчины мрут лет на двадцать раньше. То ли мы слабее женщин, то ли они из нас силу тянут…
- Получается, бабкам дают шанс с годами очиститься, красоту обрести?
- Точно, – подтвердил демон.
- А с чего? Они грязнее, хуже дедов? Или наоборот, кто-то наверху их больше любит?
- По-разному. Тут много факторов… – уклонился Дуэнде. А я сообразил:
- Но некоторым вот стекло подсыпают, не дают зажиться. Это почему?
Собеседник поморщился и лоб кулаком потер:
- Блин, достал ты своими вопросами! Говорят тебе: я по творчеству спец, а не по мирозданию!
- А есть разница?
Льстивое замечание заставило его примолкнуть, задуматься, а потом руками развести:
- Леха, ты прав! Так о чем ты?
- О стеклышке.
- А, соседка… Прежде всего, ты уже должен знать, что ни в творчестве, ни в мироздании нет однозначных ответов, истина всегда на стыке. Спорить будешь?
Я вздохнул:
- Хотелось бы ясности побольше… Но спорить не буду.
- Так вот. Алёну Иванну – хоть твою, хоть Достоевскую – пришить могли по разным причинам. Может, она безнадежна: так себя загнала в грязь, что уж не выбраться. Исчерпала Божье терпение. Или она уже достигла просветления, только ближние не заметили.
- Не может быть… – невольно пробормотал я.
- А это ты врёшь! Всё быть может. Еще вариант: она настолько слабо развила свою душу, что там жалеть нечего, пустое место. И тогда ее смерть имеет значение лишь для окружающих, чтоб выводы сделали. Сам выбирай.
Я попытался уяснить разряд Людкиной жертвы. Агрессии я от нее не видел, даже тараканов давила беззлобно. Но не видел и добра, ни рыба ни мясо. Была ли она личностью? Вряд ли. Помещалась в квартире, как горшок с цветком или тазик. Даже следователь забыл о ней, уже месяц тишина…
Может, вправду душу не развила, так и протопала свою жизнь ходячей мебелью. Но ведь я никогда ею не интересовался! Мог не заметить чего-то важного. Во мне соседи тоже видят лишь источник шума… И будут ли всерьез расследовать, если грохнут меня?
Блин, обидно. Все мы для окружающих ходячая мебель.
Но тут мысль повернула в другую сторону.
- Значит, если человек красивый – то ему жить больше незачем, скоро помрет? – спросил я, вспомнив набережную девочку.
- Ловишь на лету. Только по-настоящему красивых очень мало.
- А как это «по-настоящему»? – выскочила у меня невольная цитата, но другой вопрос показался актуальнее, и я себя перебил:
- А мне… это… помирать не пора?
- Честно? – демон усмехнулся. – Как сказать, чтоб не обидеть… Ты пока Кощей практически бессмертный.
- Это почему? – я перевел дух облегченно, но с досадой. – Я ведь зла никому не желаю. Не пью не курю… От страстей почти свободен: что в жизни имею – то и слава Богу… Раньше – да, мечтал: озвездею, бабы пойдут, бабки – но сейчас-то смирный, обломы научили. Неужели я настолько грязен изнутри?
- Сейчас ты ничего… – снизошел Дуэнде, – но что впереди? Тебе еще испытания нужно пройти всякие…
- Что, мало?! – я аж вспотел. – Денег ни шиша, кабак паршивый вместо сцены, любимой нет…
- А слава?
- Какая к дьяволу слава?!
- То-то и оно. Славой тебя испытывали? Успехом у баб испытывали? Как ты это преодолеешь? Так что терпи, рано тебе к нам.
Как он удачно проговорился! Значит, слава и девочки мне предсто…
- Вот-вот, – подхватил Дуэнде, – а говоришь, чист. Да в тебе страстей, как голубей в помойке! Вот когда тебя перестанут приятно колбасить мысли о фанатках и Карибском пляже – тогда будешь готов, и то не факт. Однако харе трепаться, читатели ждут действия.
- Погоди, а как же…
- Читатели ждут действия, – сурово отрезал дух. – Писать надо событиозно, толковый автор болтальные сцены вовремя разбавляет батальными!
- Может, они уже ничего не ждут? Может, нет никаких читателей? – канючил я, чуя, что новой обнадеживающей информации мне не дождаться.
- Ждут-ждут! Кого твое нытье достало – те, конечно, откололись; а вот кому я понравился – те читают с большим… как его… эстетическим наслаждением.
- Боюсь, их осталось мало, – осторожно усомнился я.
- А читателей никогда много не бывает. Откровенно говоря, он вообще всегда один. Вдвоем хорошо трахаться, а не книжку читать. Хе-хе-хе!
Заклинило его на этой теме. У кого чего нет, тот о том и поэт…


УЛИЧНЫЙ БОЙ
Кинжальный огонь выбивал брызги штукатурки, звонко лопались стекла, висела душная кирпичная пыль. Пулемет бил не умолкая. Вырванный пулей обломок кирпича царапнул Санычу шею, но он не почуял боли в ярости боевого возбуждения.
- Заходи справа! – хрипло крикнул он и выстрелил. Ребята рассыпались невидимой цепью, всюду гремела стрельба, от едкого дыма трудно было глядеть.
Через минуту с пулеметом покончили. Владимир, бедро которого разворотил осколок снаряда, забросил гранату в его подвал, взрыв похоронил проклятого янки.
Но радость была преждевременной.
Танки пошли по площади, ревя и выворачивая камни – обычные американские Z-829. Один деловито выплюнул огонь, и дом на краю обрушился в облаке пыли.
Саныч слишком поздно заметил, что танк ползет прямо на него. Убегать было некуда, но он успел принять единственно верное решение: отодвинул крышку канализации и скользнул вниз. Чудище прошло над ним, изрыгая солярную вонь, чугун лопнул от непомерного груза и осыпал Саныча осколками себя. Превозмогая боль, Саныч высунулся из люка и швырнул в спину танка гранату.
- Погоди-погоди, ничего не понимаю. Какие танки? – остановил меня Дуэнде.
- Сам просил действия, – мстительно возразил я.
- Заставь дурака Богу молиться – он и помолится…
- А чем не действие?
- У тебя что, понос? – проворчал демон. – Действие надо разворачивать постепенно, логично. Что тебя всему надо учить? Должна быть скрытая пружина…
- Стой, кажется, я понял. Давай попробуем вот так…


ТЕРМОЯДЕРНАЯ МИНА
- Кока-кола представляет: американская Церковь Христа.
На экране появился чернокостюмный пастор с лицом игуаны. Он жилисто улыбнулся:
- Здрайствит! Американ чёч льюбит вас, Джизус Крайст льюбит вас также. Ви не должен убиваться, что родьились в этот презренный страна. В этот страна даже не на… не насобачьились фабриковайт файн жувачка и кондомз, гнилой Таиланд делать это лучше Раша. Но ви не горчитес. Приходийте к нам, в Американ чёч, и ви увидеть, что Америка – великий страна, а Христ – великий американски бог, да.
Йесли же ви не увидеть, что Америка – великий страна, Америка будет грустный необходимост немного наказывайт. В город Санкт-Питерсберг будет немного ньюклеар коньец света, да, йесли ви не увидеть, что Америка – великий страна.
Ви не должен убиваться, что родились в Раша. Это ваша вина нет. Это ваша одинродный грех… первородный, да, но мы, церков Джизус Крайст, помогать вам подмыться от него. Причащайтесь святой христови тайн. Кока-кола, пей легенду.
Последнюю фразу спела рекламная девушка в древнем костюме, но с голой грудью. Высветился симпатичный диктор:
- В Петербурге участились случаи антиправительственных беспорядков в виде надписей на стенах, листовок и тому подобного. В целях обеспечения благополучия в городе установлен ядерный заряд, а американским чиновникам предложено заблаговременно эвакуироваться. В случае продолжения беспорядков заряд будет взорван. Приятного вечера.

- Слыхали, чего выдумали?! Гады! – тихо крикнул Владимир, когда подпольщики полуслучайно столкнулись на университетском дворе. Не громко же такое кричать…
Вследствие мерзкого дождика кругом был блистательный Санкт-Петербург: блестели крыши, блестел асфальт, и мокрые люди отсвечивали особенно неприятно. Небо провисло, как отсыревший негрунтованный холст; деревце готовилось ко сну на яркой постели из собственных листьев, будто бы в ней отражаясь.
- Да, доблестные фекалийцы, Карфаген пал, – подтвердил Нибелунгов. – Ситуация экскремальная.
- Типа того, – согласился Роман. Хмурая Светка стояла рядом, не целовалась; была в брюках и глухом свитере, так что в смысле эротизма сцена выходит провальная.
- Товарищи, – отчеканил Стасис. – Настало время действовать.
- Сейчас?!
- Именно сейчас. Они расслабились, уверены, что мы перетрусили.
«А мы – нет?» – подумал Саныч, но умолчал. Вместо него спросил Васька:
- И что? Опять наскальным матом крыть? Так это с миру по нитке – мертвому припарки.
- Не совсем. Мы разминируем этот заряд, – серьезно ответил Тёпленькайтис. Роман свистнул:
- Может, лучше президента похитить и выкуп попросить?
Президента США, конечно. Должность правителя России называлась «хай говно» (High Governor) – Верховный губернатор. На этот пост сунули некоего Ходорковского; он мелькал в телевизоре, но не решал ровно ничего.
Стасис строго возразил:
- Рома, ты свои пораженческие настроения брось. Если помнишь, я кое-что секу в программухе. Я тут повозился и хакнул их сервак. Бомба лежит в Главном штабе на Дворцовой на минус двенадцатом этаже.
- Какомцатом?! – поразился Нибелунгов.
- В темных недрах.
- Значит, если рванет, – соображал Роман, – будет землетрясение…
- Teaspoon тебе не язык!
- Это есть факт, месье Дюк, – включился Игрек. – Растрясет всё к херам свинячьим в радиусе километров трехсот. Пардон, конечно, очаровательная Светлана…
- Насрать, – мрачно отозвалась она. Игрек невозмутимо продолжил:
- …А по центру будет вороночка на километр вглубь. Подземный взрыв, известное дело…
- Это вам не козявки трескать, – впилился Нибелунгов.
- Васькер, архивируйся и не щелкай мышью! Я вас по делу позвал, – начал раздражаться Стасис, а Игрек закончил описание последствий:
- Зато гриба быть не должно.
- Вот это кайфово! Не выношу грибы, особенно жареные, – Нибелунгов скрючил отвращение, и Светочка наконец улыбнулась.
- Цунами же пойдет по Балтике! Всех ихних финнов зальет, – вспомнила она кусок из сейсмологии.
- Залила бы, соображаешь, – похвалил Васька, – да в Балтике глубины ни хрена. Цунами получится вот такая, по самые… в общем, вам по пояс будет.
Не очень понятно, откуда он знал советскую классику. Нет, из этих книг и фильмов лишь некоторые попали в черный список – однако столь дремучее старье молодежь обычно не смотрит.
Саныч молчал. Ему вообще хотелось смыться, лишь чувство долга держало. Последнее время он жил скорбно, невнятно как-то жил, трещина в душе расползалась. Тошно было видеть сейчас свидетелей своего…
Чего?
Позора?!
Где позор? – ничего ж не случилось! Ребята с ним совершенно прежние, секс с Женей – в порядке вещей. Похоже, и Стасис ничуть не уязвлён… (На самом деле, он применял подругу как одну из несущих опор организации; а вот имел ли близость с ней сам – осталось неизвестным.)
Но чувство непонятной вины жеваной бумагой сидело в желудке и не переваривалось.
- Сдается мне, наш сейшн безуспешен, – сказал Роман.
- Да, в трёпе тонем. Игрек, давай к делу, – распорядился Тёпленькайтис.
- Значит так, братцы кролики, мы с маэстро Стасом надыбали план вышеупомянутого штаба, из коего видно, что до бомбы ближе всего от 4 КПП…
Роман изумился:
- Как это вы дыбаете секретную информацию? На дыбу, что ль, кого подвесили?
- Места знать надо… – уклонился Игрек, и этимология термина «дыбать» осталась непроясненной. Владимир строго спросил:
- А чего молчал, если у тебя уже план есть?
- Хочу быть в курсе имеющихся заблуждений. Короче, господа, идем через 4 КПП. Там обретается, выражаясь древними словами, добрый молодец при автомате и штык-ноже…
- Наш? Или ихний?
- Что за грустная манера перебивать, товарищ Нибелунгов! Наш, конечно. Когда это янки черную работу делали? Так вот, надобно молодца нейтрализовать.
- Вон у Саныча нейтрализатор есть семизарядный, – хмыкнул Васька, который о пистолете вообще-то не должен был знать. – Жаль, паренек наш.
Игрек подтвердил:
- То-то и оно. Негоже наших гробить. Он в часовые тоже не с детства мечтал. Может, и Антона на такое место воткнут.
- Ты о чем? Где Антон-то?
- Загребли! Ты что, не знал? Пакостанскому фронту требуется пушечное мясо.
- Ё!..
Вузы отсрочку больше не давали, но военкомат грёб не всех. В руководстве Пентагона боролись два течения: и хочется побольше русских превратить в казарменных рабов, и вооружать их боязно. Так что мобилизовали бессистемно, как придется; множество парней оставалось дома.
Это плохо стыковалось с большой войной, которую Россия вела на юго-востоке – как власти заверяли. Что за война без солдат?! Однако сомнений почти ни у кого не возникало: ведь войну показывали в новостях так реалистично! Танки, взрывы, бойцы стреляют куда-то в пустоту…
Даже повстанцы мои не задавались вопросом: а ездит ли вообще куда-нибудь съемочная группа? Может, вся эта пиротехника снята в московском павильоне? Даже их выдрессировали верить светящемуся экрану.
После паузы Стасис продолжил:
- Есть еще идеи уборки стражника, чтоб не насмерть?
- Хлороформ? – неуверенно предложила Светлана.
- Ага, – скривился Нибелунгов. – «Бабушка, как пройти в библиотеку?» Насмотрелась ты, Светка, кинов… О, есть! Давай мы на тебя его будем ловить!
- Как это на меня?
- Как на блесну! Прикинь: подваливает девица-красавица, сексуальный террорист: «Ах извините, товарищ солдат, я подвернула очаровательную ножку!» И лыбу в кадр. Он, понятно, выползает, мы ему веслом по тыкве – и вперед, на мины.
- Ну тебя нафиг, – огрызнулась Светка. Впрочем, ей было приятно.
- Значит так, мыслители, – прервал Игрек. – Есть у меня игрушка, ультразвуковой излучатель. Вправляет мозжечок. В радиусе пяти метров отключка любой биомассы на пятнадцать минут. Ставим незаметно у КПП, дистанционно включаем – и солдатик погружается в здоровый сон.
- Что ж ты молчал, вражина?!
- Ловил ваш поток сознания – но поймал лишь, простите на добром слове, изумительно белый шум… Однако время лекции. Подробности завтра, кодовое название операции – «Демонтаж». Отбой, бойцы.


ЗАКОН ШЕСТЕРЁНКИ
Назавтра подморозило, а через неделю город сковала настоящая зима, хоть еще октябрь длился. Настал день операции.
Саныч вышел заблаговременно, чтобы город уравновесил его колебания, и отправился большим крюком. Вместо того, чтобы просто перейти Дворцовый мост и оказаться у цели, он спустился с полукруга Стрелки на лед одной из Нев-сестер и побрел к Петропавловке. Шел без тропы, по целине, но снег лежал еще тонко, сминался легко. Даже шарик захотелось слепить и бросить куда-нибудь, но парень этого желания устыдился.
Над городом висело редчайшее астрономическое явление – солнце. Питерцы уже месяц не видели его… Оно сияло и смеялось в ослепительной синеве, даря сказку затонувшему в болоте мегаполису.
У пляжа Крепости черным квадратом зияла прорубь, туда готовилась почти голая дама с такими широкими ногами, будто у нее были экраножные мышцы. (Словечко родилось, и Саныч его уложил на особую полочку памяти. Только применить будет затруднительно: точно не в стихе, разве что в какой-нибудь полуироничной прозе.
Уложил – и удивился, что способен думать о таких пустяках в столь скорбный миг. «У художника вся жизнь – лишь повод для творчества», – хмыкнул он кривовато).
Из ниток купальника выпирало чрево, как тесто из кастрюли. Дама собиралась с духом, глупо лыбясь; ее подначивали трое толсто одетых мужиков, ибо было вовсе не тепло. Кричали по-английски, что изобличало туристов из метрополии, желающих вкусить рашн экзотик.
Даже мило как-то с их стороны. Хочется даму предостеречь: хоть промышленности в городе почти нет, но вода все равно грязная, не лазь туда!
Будто своя: травиться готова, как мы…
Саныч прошел краем пляжа с замороженным песком, невольно любуясь панорамой. Город снежился под солнцем. Река стала равниной сияющей белизны, на стареньких стенах лежал розовый тон заката, искрясь в эрмитажных стеклах. Линию крыш не успели обезобразить небоскребами, и город казался неколебимым, вечным; тем же, что и сотни – если не тысячи – лет назад.
Он говорил Санычу:
- Гляди, как я прекрасен! Не играй с огнем. Ты ж атомную бомбу идешь лапать! Уверен, что не рванет?
Ответить поэту было нечего.
Через Невские ворота он углубился в Крепость. Народу непривычно мало: холодно. В кресле сидит шемякинский Петька с пальцами-глистами. Да уж, не Медный всадник… Этого точно не сломают: ни малейшей гордости за страну он пробудить не может, верно служит идейке о патологичности всего русского… Но воткнули-то его сюда не оккупанты, а Лихачев и Собчак отечественного разлива!
Пред Иоанновским мостом ларек: матрешки-балалайки, рядом живой медведь для фотосессий. Юный, кругленький, в ошейнике. Интуристы смеются, добродушны, глуповаты – обычные люди. За что их ненавидеть?
Саныч мог пересечь Неву по Троцкому мосту, названному в честь великого освободителя России от русских, но время позволяло пройти еще. Он направился к бывшему Нахимовскому училищу, где теперь открыли какой-то банк.
Не уравновешивал город. Пистолет тяготил карман ужасно нелепо. «Зачем иду? – поражался Саныч. – К чему вся суета, когда город так прекрасен?» Смысл не вырисовывался. Но механизм был запущен, соседнее колесико повернулось, зацепило его – теперь он должен сдвинуть следующую шестеренку. Не вырваться. Саныч с тоской мечтал взять и не прийти – зная, что все равно придет.
Иначе – что?
Трусом прослывет? Это фигня.
Прийти он обязан по закону не только шестеренки, но и чести – а она сейчас важнее всего. Враг заморский навязал нам либеральные «ценности»: хапай, самоутверждайся любой ценой, бери от жизни всё; а честь в их список не входит. Рисковать собой без меркантильной цели – вот подлинная борьба с Западом! Не важно, что конкретно при этом делать.
Он миновал плавучий кабак «Аврора», пересек Неву-маму по Литейному мосту и вышел на последний путь. Осталось преодолеть расстояние до Эрмитажа.
Он пытался озлить себя против американцев. Вот, трамваи убиты, простым людям можно ездить только в очень коммерческих маршрутках или в метро с интервалами 10-15 минут. Гады янки!
Но Саныч вспомнил, что сделано это еще до них, родными властями.
А реклама? Безвкусь, ничего святого! На лица престарелых дворцов налепили огромные чашки кофе и сигаретные пачки!.. Но и это началось до оккупации…
Комендантский час ввели! – вспомнил Саныч явное преступление агрессоров. Но по ночам и раньше ходить не стоило – из-за наших, единокровных бандитов. Ельцин их мно-ого расплодил…
У Зимней канавки случилось происшествие – незначительное, но добавившее горестных сомнений. Пожилой дяденька в лоснящемся от старости пальто поскользнулся и упал на лед асфальта. Саныч двинулся помочь – но его опередил янковский коп: подбежал, бережно поднял упавшего за локоть и заглянул в лицо:
- Are you в порьядке?
- Спасибо…
Пенсионер сквозь боль улыбнулся полицейскому.
В таких чувствах Саныч прибыл на условленное место.


ДЕМОНТАЖ
На Дворцовую стянулись мелкими группами, чтоб не вызвать подозрений. Погода испортилась, ветер гнал ошметки туч цвета грязного снега. Было ровно 6, начало смеркаться, а электричество еще не зажгли – в склизких потемках сподручнее было действовать.
Группка Игрека подошла из-под арки, Владимир со своими ждал у Александровский колонны, Стасис с сестрой и Нибелунговым – за полукругом левого крыла Главного штаба. Саныч был под началом Владимира, он щурился, тужась разглядеть сквозь пасмурь что-то в темноте арки. Одна из брезживших там фигур казалась знакомой.
Вдоль фасада прохаживался патруль: двое с автоматами. У 4 КПП он неожиданно остановился.
- Это есть фак, месье Дюк… – пробормотал Игрек. – Кто сидел на моем гениальном плане и сломал его? Валите, суки, сейчас свет включат!
Отменять операцию не пришлось. Солдаты вряд ли услышали прошептанный приказ Игрека, однако засмеялись чему-то и ушли к Вашингтоновскому.
В 18:10 Игрек отделился от арочной черноты и неторопливо отправился в сторону КПП. В двух шагах от двери он опустил в урну предмет, напоминающий бутылку, и столь же невозмутимо проследовал до угла, где ждала группа Тёпленькайтиса.
В 18:12 обе группы пошли навстречу вдоль здания, люди Владимира тоже двинулись к 4 КПП. Саныч пересекал площадь, тиская в кармане тяжелую рукоятку, он чувствовал себя беззащитным посреди удобно простреливаемого пространства. Вдруг спецслужбы прознали? Сидят на крышах снайперы и в прицел мои пуговицы пересчитывают… Очень хотелось побежать.
Через 40 секунд три группы тихо вошли в черную дверь КПП. В то же мгновение на площади вспыхнули ночные лампы. Патруль заметить чужаков не успел.
Часового оттащили с дороги, сняли «калаш».
- Двое у входа, остальные за мной! – Игрек бросился по тусклому коридору к лифту. И тут Саныч увидел Вику. Она бежала за Игреком с большим револьвером в руке.
- Игрек, стой! – крикнул Саныч. Нечто такое было в голосе, что тот остановился. – Как ты смел ее… сюда?
- Саныч, не время, – смутился тот. – После переговорим.
- Это смешно, в конце концов. Какое у тебя право ревновать? – звонко спросила Вика. Тут уже смутился Саныч, потому что вовсе другое имел в виду. Дальнейшие любовные разборки были неуместны, секунды вздорожали небывало.
Возле лифта пришлось удалить внезапного офицера. Стрелял Владимир, сквозь глушитель, так что шума удалось пока избежать.
Лифт пошел вниз. Саныч тупо глядел в блестящую дверь, а видел только оставленное наверху дергающееся тело. Мы убийцы… началось… Вика здесь… Почему? Что это? Я сплю?..
В 18:21 створки раскрылись на минус двенадцатом этаже. Часовой схватился за кобуру.
- Не стрелять!! – зашипел Игрек и повалил его на дежурный стол. – Маэстро, лежи тихо. Где бомба?
- Не знаю… Там где-то… – прохрипел часовой и получил рукояткой по голове.
- Вперед!
Группа помчалась по коридору.
Откуда-то выскочил автоматчик и, пока был жив, разворотил очередью Светкин живот. Ромка закричал и схватил ее за плечи, но она уже не видела, глаза опрокинулись внутрь. Скрюченное болью лицо мгновенно побелело и усеялось капельками пота. Кровь потекла изо рта. С булькающим стоном она выгнулась, дернулась дважды – и затихла.
Ромку колотило. Безумными глазами он увидел убитого солдата. Он вырвал из мертвых рук автомат и выгрохотал остаток магазина в его труп. Пули били в мясо, разбрасывая кровяные брызги.
Мерзко застонала сирена.
По коридорам загремели сапоги. Солдаты настигли и изрешетили Ромку и замешкавшегося Саныча, но остальные успели добежать до Минного зала. Высадив гранатой дверь, ворвались внутрь.
- Мудаки, что вы наделали!! – завопил дежурный, торопливо нажимая кнопки на пульте.
- Мочи его! – крикнул Владимир, но раненный в плечо Стасис остановил:
- Не надо нервов. Что стряслось, майор?
Трупно бледный офицер оторвался от кнопок:
- Козлы, вы активировали аварийную систему! Через две минуты рванет к херам!
- Гад, не финти, выключай свою систему!
- Невозможно, идиот!
- Ну-ка пусти! – Стасис оттолкнул майора и сел к компьютеру, офицер и остальные жадно смотрели через плечо. Но доступ к программе был непрошибаемо перекрыт. Убедившись, Стасис откинулся на спинку и застыл.
А на пульте мертвыми зелеными цифрами щелкал обратный отсчет секунд.
В 18:33 дальние пригороды колыхнуло подземным толчком, сквозь мрак в стороне Питера взбухло в небе гигантское полушарие, багрово озарившее нависшую массу туч. Зеленогорск, Кронштадт, Петергоф почти напрочь смело ударной волной.
Пропал Санкт-Петербург – великий город, будто не существовал на свете.


ОТБОЙ
- Слушай, Дуэнде, а мы не перестарались?
- А что? Душевный боевичок, голливудскенький такой.
- Адость моя, всё хорошо – только теперь роман продолжать нельзя, все померли.
- Хм!.. Точно. Леха, ты прав.
Уважаемые читатели, беру свои слова обратно. Считайте, что последней главы не было. Саныч на моем месте сымпровизировал бы:

Клятая, до блеска, жуть…
Слышь, камрад, вникай, но
это, я тебе скажу,
слишком радикально!



ЛАБОТА
Что-то я умолчал, как лабаю в кабаке. Тошно – но надо, чтоб показать мерзкую никчемность моей, автора, теперешней жизни.
Итак, еду в метро. Раньше всегда всматривался в лица на встречном эскалаторе, оттачивая представление о том, какой должна быть моя любимая. Теперь, отточив, боюсь: вдруг встретится? Та, с набережной? Мелькнет – и проедет в противоположную сторону. Ничего ж не сделать! Броситься на разъезжающие поручни, заскользить вниз, разбивая лампы каблуками – тетки визжат, ладони в осколках, между ног с размаху врезается стойка следующей лампы – и, как итог, утро в ментовском «обезьяннике»? Что-то не улыбается.
Но в вагонах гляжу по сторонам жадно. Ее лицо забыто, но уверен: если встречу – узнаю тотчас! Однако устал уж и надеяться на такое чудо, смирился с невозможностью.
Вползаю в ресторан. Партнер Юра обесчехливает свою гитару:
- А, итальянский виртуоз Лабукко Кабаццини! Бонжур. Кажись, банкет. Может, что перепадет. Вот у меня уже где бескарасно работать!
- Обломись, это крыша.
- Ёптыть, точно! Не разглядел…
Вынужден пояснить для нормальных.
Карась – это хорошо. Это когда клиент сует музыкантам потную банкноту. О, это сладкое слово – карась!
А крыша… – это плохо. Это попросту бандиты, которые доят хозяина кабака и не пускают чужих бандитов. Карася от крыши, понятно, хрен дождешься.
Играем. Промеж пьес профессиональные беседы:
- Играйте реже – деньги те же.
Или:
- Не ломайте ногти перед свиньями.
Фразы повторяются изо дня в день, как и репертуар. Не меняется ничего, дни слились в сплошную цепь безвылазной тоски. Лабух – это шарманка, музыкальная машина…
Реакции никакой. Крыша квасит, два столика цивильных мерсиан тихо жрут – музыкантов будто нету. Самое противное – вот так играть в пустоту, без энергообмена: изматывает хуже некуда.
Мерсиане – это которые в «Мерсах». Они же нувориши. Слово «нувориш» – искаженное «новорус»; есть также версия, что оно произошло от «наваришь». Филологическое отступление, опять интеллект избыточный.
О, это признание! Бандит обернулся и громко сказал, одновременно ухитряясь рыгать:
- Эй, музыка, вы поете, на?
- Конечно.
- Ну давай тогда чё-нить… – я приготовился к фразе, которую в таких случаях всегда выскребают из себя недоумки. И дождался, – …чтоб душа развернулась, а потом блю!.. свернулась, бля.
- А что вас конкретно интересует? – подался вперед Юра.
- Ну, братан, «Владимирский блю!.. централ», на.
- Я, к сожалению, всех слов не знаю. Может, Розенбаума?
- Валяй конкретно Розен... блю!.. баума. Только объяви, на: «Для братвы чисто от Жирного». Блю!
- Просили сказать, что это для братвы от Жирного, – оповестил Юра и запел про каких-то уток, причем крыша дружно заржала. Не может быть, чтоб это были люди. С Костиком у меня гораздо больше общего, чем с этими тараканами, случайно принявшими форму человека.
У каждого наверняка «на кармане шпалер», или как там они выражаются. Если чего не поделят, могут начать здесь пальбу, сейчас это часто. Сам я пока не нарывался, но видно по их рожам, что криминальная хроника не врет.
Милиция же их за версту обходит. Боится.
В перерыве говорю Юре:
- Верно Жеглов сказал: вор должен сидеть в тюрьме.
- Бандит должен лежать в гробу! – отрезал он. Радикально! Видать, тоже наболело.
- Почему всякая мразь живет кайфово?
Юра утешает:
- Каждый бандит побандит-побандит – и добандится. Они сами друг дружку мочат поминутно, так что завидовать глупо.
- Кто ж завидует! Просто обидно.
- Когти надо рвать в нормальную страну, – говорит Юра и вытирает пальцы о салфетку. Чем-то знакомым резануло, не помню чем…
- А я бы не поехал.
- Что, патриот? – хмыкает он иронически. Это слово ухитрились превратить в бранное.
- Да не. Просто все эти Запады от нас отстали.
- В чем же? Фигню какую-то порешь.
- Отнюдь, – настаиваю я. – Сейчас ведь происходит смена эр – тех самых, пресловутых Рыб и Водолея. Что-то принципиально новое начинается. Почему Россию весь двадцатый век трясло? – потому что мы чувствуем тоньше, нация художников. Они сытые, у них брюхо – а у нас интуиция. Значит, у нас этот переход и закончится быстрее.
Юра зевнул длинно и продекламировал:
- Жаль только, жить в эту эру прекрасную…
- Как знать, может, и застанем. Только надо помочь процессу: постараться понять, куда идем. А если поймешь – рассказать другим.
- Легко тебе философствовать, а мне семью кормить. Пошли лабать.
В жрительном зале прибыло: украшенный золотыми очками парень вникает в меню, а светленькая девушка смотрит ему через плечо, показывает на что-то пальцем и тихо смеется. Лица не видать, но должна быть ничего. Для девочки приятно и без карася поработать.
Играем. Она оборачивается – и я сбиваюсь с ритма, путаю аккорд и умолкаю вовсе.
- Ты что?! – шипит партнер.
- Юрка, это она…
- Кто она?! Играй!
- Она…
Я почти в обмороке, мгновенно взмок. Это она, она – девочка с набережной!
Потом я пою свой «Зеленый трамвай» – только для нее. Она смотрит мне в глаза – она! Она! Она! Узнаёт? Едва ли. Мимолетная была встреча. И так давно… Но во взгляде что-то есть, я пою для нее – для нее! – неужели это реальность? Она…
Дальше повело. Ничего не помню. В прострации какой-то оказался дома. Разумеется, никакого знакомства: она клиент с деньгами, я простой лабух. Социальная пропасть. Наконец, она с парнем…
Зачем такая реальность? Лучше выдумать любую небылицу или провалиться в нирвану ко всем чертям.
На хрен всё это нужно – этот роман, эта вся жизнь? Надоело. Сил нет. Не буду больше ничего писать, невыносимо.
……. ..
……………

…. …………………………………………………
………

………. …………..

- Ну и? Почему не пишешь?
- А, Дуэнде… Привет, помощничек. Где слонялся три месяца?
- Где слонялся, где слонялся… Без меня ничего не можешь? Тунеядец ты, Кофанов.
- Не тунеядец я… У меня пофигизм. Жизнь, понимаешь, потеряла смысл. Лишь в кабак езжу на автомате, чтоб партнера херова не подвести…
- Телку свою ревнуешь?
- Не лезь куда не просят!.. А все-таки, где был? Пьянствовал опять?
- Обидные слова ваши. Разок употребил – так уж сразу алкаш?!.. Работал я. С Теодор Михалычем.
- С Достоевским?!! Он же умер!!
- Протестую! Достоевский бессмертен.
- Оно конечно… И что он сейчас там пишет, в 21 веке?
- У искусства нет веков, в нем всё одновременно. Мы работали «Братьев Карамазовых». Хочешь, покажу кусочек, не вошедший в канонический текст? Так сказать, апокрифический Достоевский. А?
- Валяй. Все равно делать нечего…
- Только я убедил его абзацы членить чаще, не раскатывать полотнищ на две страницы – а то уж больно нудно выходило. Это я к тому, что ты можешь его стиль не узнать.
- Да валяй уже…


ДОСТОЕВСКИЙ. ИЗ НЕВОШЕДШЕГО
Я отправился в монастырь. Мысль о возлюбленном моем старце, часы которого, по собственным его словам, были уж сочтены, как бы точила меня и ускоряла мои шаги.
Впрочем, была и другая мысль, а вернее воспоминание, которое владело душой моей в не меньшей степени, чем образ умирающего старца. Воспоминанием этим была Lise Хохлакова. Ее давешние быстрые горячие взгляды, ее признание в любви ее ко мне, а в довершение всего ее троекратное облобызание руки моей так и стояли у меня перед глазами, рождая в сердце неожиданное тепло и тихую радость. Было, впрочем, в этом чувстве и нечто от гордыни утоленного мужского самолюбия – я это отметил, но бороться с этим чувством оказалось ужасно трудно. Кончил я тем, что не удержался и с жаром поцеловал свою собственную руку, то именно место, что целовала давеча ангел Лизонька, впрочем тщательно оглядевшись предварительно, не увидит ли кто столь экстравагантной моей выходки.
Кроме того, я чувствовал какое-то очень странное томление, излом какой-то в тайной сердцевине души, потянуться хотелось, точно бы спросонья – и томление это странное несомненно связано было с Грушенькой. Воспоминание о томно-загадочных глазах ее, о ее чуть выступающей вперед нижней губке, о всем ее полном и гибком теле – воспоминание это точно острыми коготками уцепилось в моей памяти и не выпускало, несмотря на все прочие впечатления дня. Лизонька оставила ощущение радостное и светлое, Грушенька же – какое-то бурлящее и темное, будто бы глубокий омут – но оба эти ощущения являли для меня неизъяснимую притягательность, и вместе с тем я понимал, что в притягательности этой есть нечто постыдное.
Ба! – подумал я вдруг. – Как же это должно быть низко, вот эти самые «ощущения»! Это же самый бессовестный обман! Меня ведь едва не за ангела принимают – а я вон какие мысли и «ощущения» прячу внутри себя! Верно брат Митя говорит: широк человек… Да нет же, не широк человек, а подлец человек! Впрочем, не вообще человек, а я именно подлец… Да и в чем же я-то подлец? Неужто я вовсе ни на что и права не имею?..
В этих противоречивых рассуждениях и тревогах я дошел наконец до монастыря. Совсем уже смеркалось, и сосны вокруг мрачно шумели от ветра. Молчаливый монах-привратник отпер мне ворота скита, даже не удивившись позднему моему возвращению, я быстро прошел в келью старца. Отец Зосима еще не спал, хотя и лежал в постели, он был заметно слаб, бледен, как полотно, но принял меня по обыкновению приветливо и ласково.
- Здравствуй, милый, светлый мой, вот и ты, – протянул он мне руку, радостно улыбаясь. Слова эти так и резанули мне по сердцу, потому что в эту минуту «светлым» я себя вовсе не ощущал.
- Что с тобою, Алеша? – спросил старец. – Будто твердая земля из-под ног ускользнула?
- Тошно мне, отче! – воскликнул я и с жаром поведал духовнику моему свои переживания, связанные с обеими девушками и с тем, что я ложным получаюсь перед другими, словно бы с двойным дном. Он выслушал меня с кроткой улыбкой и проговорил:
- Ну вот и полегчало. Когда в душе нехорошо, главное дело – покаяться.
- Да разве ж я на исповеди был? – удивился я. – Я ведь просто так рассказал!
- Покаяние разными путями происходит, уж как промысел Божий укажет. Иногда и храм бывает не нужен, а случается, и без священника можно обойтись. Я тебе неожиданную вещь одну скажу, даже и неканоническую вовсе. Вот ты сказал сейчас, что тебе тошно. Это очень верное слово. А покаяние – это духовная блевота. Если в желудок попадает нечто несъедобное, то необходимо его изблевать, дабы весь организм не отравился. Для того и тошнить начинает. Мыслю я, что и с душевной гадостью то же следует делать – извергать ее безжалостно, и безразлично в сущности, куда именно извергать: в храме ли, или дома, священнику или просто в пространство. Господь всё слышит, Он не чиновник, чтоб только на гербовой бумаге прошения принимать.
Я безмолвно сидел у постели его, пораженный этими новыми для меня мыслями. Старец же продолжал голосом слабым, но ясным:
- Главное дело для спасения – признать свою неправоту. Теперь очень многие не признают, что вообще могут быть неправы, в заблуждениях своих твердо стоят, как скала гранитная. Но и тяжко же жить им, погрязшим – хоть и не осознают они этого! Им же сквозь грех ежечасно продираться приходится, как сквозь чащу лесную, по пуду глины на каждом сапоге! А кто с покаянием живет – тот по чистой дороге идет, легко идет и знает, куда ведет его эта дорога.
- Как же каяться нужно, отче?
- Лишь только чувствуешь, что нехорошо в душе стало, говори вслух или про себя: «Господи, помилуй меня грешного». Этим словом ты признаёшь, что грешен, что неправ – а раз признаёшь, то готов и измениться. Дальше разбираешься, в чем именно ты грешен, и стараешься искоренить из себя эту неправоту. Это труд немалый, но исполнить его можешь лишь ты сам. Если даже в храме на исповеди лишь языком одним скажешь про свой грех, и священник отпустит его тебе – все это напрасно, если душой ты прикипел ко греху и не станешь сам изгонять его.
Духовник мой помолчал несколько минут, как бы собираясь с силами.
- Не скрою от тебя, Алеша, и того, что на чистой-то дороге каждая соринка, каждый даже мысленный грех виден ярко, в глаза так и бьет – потому и праведной жизни мужам тяжко приходится. Себя я к ним причислить не дерзаю, но знаю, что чем выше человек поднимается по лествице духовного роста, тем злейшим грешником он себя считает.
- Я читал об этом, – качнул я головой ему в ответ. – Но искренне ли это? Праведник знает ведь, что не убивал, не крал, не прелюбодействовал – неужели положа руку на сердце он может считать себя хуже беспощадных убийц?
Настолько просто держал себя старец Зосима, что в тот момент я даже не понял, что ему самому выражаю недоверие. Он ведь о собственном опыте говорил, он сам был праведником наивысшей пробы – хоть и отказывался от этого звания по великой своей скромности!
Он кротко ответил:
- Помнишь, Алеша, слова Спасителя нашего на кресте, когда солдаты истязали его и глумились над ним? «Прости их, Отче, ибо не ведают, что творят». Во грехе погрязший человек воистину не ведает, что творит, грязь застилает его духовные очи. Безумие – порицать слепца за то, что он не видит своей нечистоты! А то, чего не видишь, для тебя и не существует. Вот и получается, что погрязший во грехе, но того не сознающий, пребывает как бы и вне греха, вне нравственного мерила. Сознающий же свой грех подобен белоснежному полотну, на котором каждая соринка глаз режет. Так что труден и полон скорби путь к свету, но Господь поможет тебе пройти этот путь.
- Да я уж, кажется, и в Бога не верую, – очень тихо признался я. Старец покачал головой:
- А зачем в Него верить? Бога надо знать и чувствовать. Ежели тебя кто понуждает поверить в то, чего ты не знаешь и не чувствуешь – значит, тебя хотят обмануть.
«Как – обмануть?! – едва не воскликнул я. – Неужели Церковь обманывает нас, призывая к вере??» Однако Зосима продолжал тем же слабым, но твердым голосом:
- Но разве ж ты Бога не знаешь? Подумай, кто ж мир сотворил, как не Он? Неужто безумным новомодным учениям подчиниться, будто бы мир – такой прекрасный, сложный и великий – сам собою зародился, случайно, безо всякого Высшего умысла? Разве даже простой дом может быть построен без умысла, без архитекторского проекта? Что ж говорить о целой Вселенной! Воистину, это атеисты призывают к слепой вере, вере в заведомую нелепицу.
- А разве ж ты Бога не чувствуешь? – продолжал старец. – Разве совесть твоя – не есть Бог? А любовь, а кротость, а долготерпение человеческое – разве не отблеск славы Божией? Ты же чувствуешь, что есть нечто высшее, прекраснейшее – не столь уж важно, извне или внутри тебя. То светлое и могучее, что силу неизмеримую дает и слезы сердечного умиления вызывает – разве не есть Бог?
Я слушал с умилением и чувствовал, как мир и спокойствие устраиваются в моей душе. Но вдруг один старый вопрос, давно мучивший меня, снова возник в моей памяти. Понимая, что беседа эта наша, должно быть, одна из последних, я хотел тотчас же задать этот вопрос старцу, чтобы раз навсегда разрешить и его – но не смел. Слишком чудовищным и неуместным казался мне этот вопрос.
- Чем еще терзаешься, Алеша? – спросил отец Зосима с кроткой улыбкой, точно видел мою душу насквозь, и я решился.
- Мучает меня сомнение, – горячо начал я, – о самом Иисусе Христе. Простите, отче, знаю, что греховны такие слова, но если я теперь не скажу, то всю жизнь себя казнить буду.
- Не бойся ничего, спрашивай.
Ободрение старца подстегнуло меня, и я полетел опрометью, точно с горы вниз головой:
- Безумным и невозможным мне кажется, чтобы сам Бог, Логос, через которого всё Творение осуществилось, воплотился бы в виде человека. Ужасно масштабы несоразмерны. Не может быть этого, в голове не укладывается! А к тому же: если Бог-Сын полностью воплотился в Иисусе – кто же тогда был на небе? Как Троица могла разделиться? А если Христос – не Бог, тогда кто же он?
Выговорив все это, я остановился, задыхаясь. Лоб мой искорежила страдальческая складка, я был готов заплакать и чувствовал, что стал бледен, как платок. Зосима выслушал меня спокойно, подумал несколько минут и отвечал:
- Значит, и тебя коснулся модный рационализм. Ничего, это не страшно, это даже правильно: попытаться всё через свой разум пропустить. Только вот некоторые вопросы, и именно высшие, главные вопросы – разуму вовсе неподвластны. Действительно, рассудком невозможно признать Христа Богом, логически – это абсурд и безумие. Тут я тебе ничего возразить не могу. Не стану и призывать поверить на слово церковным авторитетам: сам только что говорил, что нельзя верить на слово. Только уповаю я, что пройдет время, и ты сам сердцем, а не рассудком, поймешь истину Христову, почувствуешь Христа внутри себя.
- А не почувствуешь – и это не беда, – продолжал старец. – Потому что не в том суть, жил ли исторический Иисус и был ли он Богом. Высшая правда, свет Божественный все равно существует, как его ни называй – Христом ли, Мировым Разумом или Высшим Я. И этот свет ты чувствуешь несомненно, иначе не мучили бы тебя вопросы, излишние в обыденной жизни. Господь с тобою.
Я чувствовал себя совершенно освобожденным и вопросы мои – решенными навсегда. Учитель мой, однако, был заметно утомлен долгим разговором, и жгучее раскаяние опалило мне душу. Я с жаром поцеловал его немощную сморщенную руку.


ГИПООРГАЗМИЯ
- Ну и что? – вяло проворчал я, выслушав дуэндовского Достоевского. Рассказчик покачал головой:
- Значит, вправду хреново: тебя даже литературная игра не возбуждает. Неужто из-за девки?
- Не только, – неожиданно разоткровенничался я. – Вообще как-то… Помнишь, ты говорил, что чистилище – здесь? Сдается мне, ты прав…
- А то ж! – демон приосанился. – Я всегда прав!
Но я не слушал. В кои-то веки обзаведясь собеседником, мне было не до него.
- Достал кабак! Жирные жующие жлобы, мразь – и во имя чего? Только чтоб концы с концами… Замкнутый круг, рабство! Одна радость – вон кот. Вдобавок бабку чуть на меня не навесили, хорошо – улик не нашли… Закрыли дело за отсутствием ценности потерпевшей. Неужели ты прав, и мы живем на Земле исключительно чтобы мучиться? Скажи, ты не соврал?
- Я редко лгу, как говорил Свидригайлов, – уклонился Дуэнде. Но сейчас я хотел не столько узнать правду, сколько выговориться.
- Тогда выходит, – продолжал я, – что этот мир – концлагерь, и рождаться в нем – только бесов кормить излучениями страданий. За хреном меня родили? Я просил? Не рождался бы в трехмерности – сидел бы сейчас в параллельном мире и кайф ловил. Так что, может, хорошо, что в России рождаемость падает? И аборт – великое благо? Прикинь: душу уж заарканили, засадили в тело эмбриона, он готов новорожденным орать от безысходного отчаяния – и вдруг его отпускают.
- Красноречиво, – одобрил Дуэнде. – Писал бы лучше, чем воздух колыхать. Но вообще у тебя банальная гипооргазмия.
- Чего у меня?!
- Трахался когда в последний раз? То-то, не помнишь. Старик Фрейд неглупый был мужик, верно я говорил ему тогда за завтраком… Успокоитус тебе нужен, – диагностировал гость. – Поло-жительность есть пребывание в половой жизни.
Никак с этой темы слезть не может. Комплексы у него, что ли?..
- Вспомни «Карамазовых», – перескочил демон. – Отчего там проблемы? Почему папашу по тыкве тюкнули? Чего Лизон Хохлакова выкобенивается? Почему к Иванушке чертяга подлый ходит? Да потому что никто не трахается! Даже Грушенька, ой шлюха! – с любовником Митей разве что целовалась. Говорил я Михалычу: «Давай пару постельных сцен сделаем, а то больно Фрейдом отдает, над вами потешаться будут» – нет, ни в какую. «Я великий русский писатель, знаток человеческих душ!» Уперся как осел, психолог хренов. А ведь трахались бы своевременно – и никаких проблем, и ты бы не мечтал быть жертвой аборта.
- Хорошо!! – взбеленился я. – Конкретные предложения?! Что мне, б... снять на Невском? Никаких бабок не хватит!
- Тихо-тихо-тихо! Я ничего не знаю, я вообще молчу, мое дело посоветовать. Жаль глядеть, как мужик пропадает.
- С девчонками, конечно, знакомиться можно, – задумался я, – приятное дело… Да понимаешь, не хочется с кем попало! Мне одна нужна, но чтоб настоящая – а такую не найти.
- А та, с набережной?
Я горестно вздохнул:
- Она с другим – значит, не та. Моя с другим бы не оказалась…
- Чудная отмаза. Для слабака, – выделил дух, чего я постарался не заметить, ибо отчасти он был прав. Я вёл дальше:
- А настоящей моей, может, и нету вовсе.
- Можа, и нету, – зевнул демон.
- Да и комплексую, – признался я. – Понимаешь, пока мужчина не состоялся профессионально – он так, недоразумение, вроде комара. Что я могу предложить, даже если найду?
- Ты музыкант, деньги зарабатываешь.
- Я лабух. А должен быть артистом. Пойми: кому-то в кайф быть лабухами, для них кабак – круто, а для меня – облом. Мне совсем другое нужно, и несоответствие внутреннего и внешнего терзает. Я уж и боюсь ее встретить, потому что моя любимая достойна целого мира – а я что ей дам?
- Неужели потребует мир?
- Конечно, нет. Та, которую я жду, примет меня любого. Но я-то? Мужик все-таки… Нет, пока я не звезда – нечего и думать.
Тут он брякнул вроде бы невпопад:
- А способен ли ты, Леха, на безумства ради женщины?
- Скорее на безженщинье ради умства…
- Похотливость подменил пахотливостью. М-да. Тяжкий случай, – демон переложил ногу на ногу и почесал плечо. – Гипооргазмия в хронической форме. На худой конец, не пойми меня превратно, можно заняться сублимацией.
- Онанизмом, что ли?
- Серый ты. Сублимация – это преобразование сексуальной энергии в творческую. Пиши, сынок, авось полегчает.


ДАРГОМЫШЛЬ
На очередной встрече Игрек сказал:
- Питер слишком жестко охраняют. Лозунги-то писать продолжим, чтобы народ будить – но ничего серьезного здесь провернуть не удастся.
- И что? Сдаёмся? – со скрытой угрозой проворчал Владимир. Игрек отозвался:
- Отнюдь. Есть на примете городок, он ни низок, ни высок, можно попытаться там. Называется Даргомышль.
- Как-как?! – крикнул Нибелунгов, оказавшийся знатоком русской музыки. – А реки Римскокорль и села Чайковки там нет?
- Ты будешь ржать, маэстро, но река там Сортирль.
- Где ж ты откопал такой славный городишко?
- Сейчас ты устыдишься своей бестактности, – пообещал Игрек. – Это меня там откопали. Выражаясь древними словами, историческая родина. Родился я там.
- И что дальше? Поднимем в штыки твой роддом?
- Не совсем. Там мой фазер… в смысле папан до сих пор работает. Может помочь.
- Кем работает?
- Это неважно. Имеет каналы.
- Погоди… Он же умер, – невовремя припомнил Саныч. Но Игрек мгновенно нашелся:
- Кто тебе сказал?! Клеветливые инсинуации.
Извернулся. Да так уверенно, что никто и усомниться не мог.
Но мне-то, автору, кое-что известно. Например, могу поведать, что Игреков отец работал в Даргомышле не больше не меньше как… начальником полиции! Этот факт от питерских приятелей скрывался накрепко.
Санычу было не до распутывания сторонних тайн. Особенно тяжко бывало по утрам, в полупроснутости. Сонные мечтания посещали яркие, разнообразные, многочисленные, неизменно женского пола; сюжеты целые разворачивались – обволакивали, утягивали, окутывали эротическим флером, извините за выражение. Обнимаемая подушка приобретала девичьи очертания, перевоплощалась просто-таки по Станиславскому, и бывала ошибочно зацелована в полусне, даже стыдилась незаслуженной ласки. Зато до чего мерзостно было окончательно просыпаться!
После падения с Женей он не считал себя вправе надеяться на Викину взаимность, лишь глядел на нее изредка с безысходной тоской. Новых встреч со случайной любовницей он попросту боялся: совесть выжгла бы его – но Стасис никогда не приводил свою подругу на летучки подпольщиков, а к ним домой Саныч пошел бы лишь под конвоем.
Без Вики не шла жизнь.
Не шла.
Как у меня без девочки с набережной, что в кабаке оказалась с другим. Не жизнь. Не жизнь.
Саныч пытался… Саныч… Не жизнь.
Нет, ребята, извините. Не пишется ничего, не могу, не получается.


КОСТИК
Что там за грохот? Похоже, на кухне что-то летает и бьется. С кем Людке воевать? Старуху уж окочурила…
Ладно, не мое дело. Вникать – жизни не хватит, и так тошно.
…Нет, все-таки, что за шум? Минут десять уж… Погоди, а где кот?
- Костик! Маленький мой!
Ой, неладно… Пойду гляну.
Лучше бы я вышел раньше…
Посреди окровавленной и усыпанной осколками кухни лежал мой друг, мой любимый котик, булькающе и хрипло повизгивая, а Людка на карачках методично добивала его большой разбитой тарелкой. От неслыханной дикости зрелища какой-то сдвиг во времени произошел, я, наверно, целую минуту провел в столбняке, а Людка в багровых полосах медленно поднимала и опускала фаянсовый полумесяц, красным рогом вонзавшийся в тело моего кота. Я очнулся:
- Гадина!! Что ж ты делаешь?!!
Я схватил что попалось – телефон с полочки – и швырнул в голову Людке. Кровь полилась, как из опрокинутого стакана. Она рухнула, измазав кровью рукав, но сразу вскочила и вереща бросилась к двери. Она громыхала на лестнице и орала, а я схватил кота (шерсть вся слиплась), стараясь не глядеть на рану – и тоже весь в крови побежал на улицу. Костик еще вздрагивал и тяжко дышал.
Я сам не знал, куда бегу. Ветеринарка далеко, я кинулся в травмпункт на Крюковом. Там меня, сами понимаете…
Обессиленный, я оперся на чугунную ограду. Снег прожгли красные дырочки. На Никольском пробило четверть. Кот лежал у меня на руках недвижимо и, кажется, уже не дышал. Полузакрытые глаза заволокло мутной пленкой.
Внезапно он дернулся и закричал.
И всё…

Я похоронил его в парке Екатерингоф, на берегу замороженной речки. Вечером, когда никто не мог увидеть и помешать, я положил трупик в коробку от магнитофона, доехал в трамвае до парка и железной полосой выдолбил гнездо в мерзлой земле. Хотел зарыть вместе с коробкой – но сил не хватило на такую большую яму – затвердевшее тело пришлось вынуть и засунуть в землю как есть. Осколками земли я засыпал яму, а коробку разорвал и кинул поодаль. Вороны орали и раскачивались на голых ветвях.
Вот и всё…

Потом я узнал, что соседка попалась где-то на Васильевском, долго царапалась и визжала, но ее кольнули, упаковали и отвезли в один из городских дурдомов.
Говорят, буйных вылечивают. Хоть бы эта оказалась исключением!..