Выход есть

Выход есть

— Зачем я здесь? Для чего? Я не хочу. Сколько можно? — проговаривала про себя Лиза, а хотелось кричать, плакать и убежать. Или просто не быть.
— Я не просила меня рожать. Если сами не счастливы, зачем плодить дальше несчастье? — задавалась она без конца вопросами, забавно шмыгая носиком и протирая красные от слёз глазки.

Сидя на холодной, мелкой охристо-серой плитке кафеля, она пряталась за дверью в санузле от вредного мальчишки, который исподтишка нападал на неё, бил со всей силы кулаком в живот и убегал. Воспитатели ей не верили. Ей было невыносимо страшно.
Дома тоже не верили. Наверное, даже не слышали. Когда им слышать? У них свои игры. Только с котом можно поговорить.

Вчера она тоже пряталась за дверью. Только уже от того, кого любила, того, кому должна была беспрекословно доверять. Мамы дома не было, папа спал, пуская сопли на кресле, иногда просыпаясь и зовя её. Она делала вид, что не слышит. В комнате было накурено, и несколько его дружков ехидно переговаривались, крикливо осуждая стоящую на коленях красотку, ласкающую толстого, волосатого… отвратительного мужика, как, морщась, сказала Лиза, понимающая всю низость и мерзость происходящего на экране, но в парализующем страхе боящаяся издать хоть стон, хоть звук. Дверь в её комнату была ровно напротив телевизора.
Она боялась. Хотелось пить, есть и в туалет. Пройти через весёлое действо она не решалась. Было до одури стыдно. Спасением оказался папин кубок с соревнований.
— Хоть тут пригодился, — в гневе, сквозь слёзы от невыносимого стыда за содеянное шептала она, облегчаясь.

Прятаться, молчать, терпеть.
Устала.

Стоя за дверью в туалете, она молилась: «Господи, забери меня к себе». Она была из нерелигиозной семьи, но готова была поверить во что угодно. Больше всего ей хотелось верить, что в роддоме её перепутали и её настоящие, любящие, смелые, богатые родители придут и заберут её. Эти мысли навевали успокоение и вселяли пусть и мнимую, но такую сладкую надежду, дарующую силы пережить ещё один день.

Ужин. Дурацкая запеканка, которую она не любила, но понимала, что, если не поест, останется голодной до завтра.
Кисель. Дети ещё хихикают над теми, кто ест.
— Как можно есть эти помои?
— Кто откусит, тот козёл?

Она не слушала. Не хотела слушать. Скоро она не увидит их.

Мечтала убежать. Бежать было некуда.

Постепенно наступали сумерки, в зале загорелся свет. За каждым приходили родители, и с каждой минутой злорадных мучителей становилось всё меньше.

Она обожала это время. Можно просто быть и не бояться. Хотя бы несколько минут. До того момента, как её заберут.

Просто быть, просто дышать, просто быть собой.

С каждой минутой становилось всё тише. Всех радостно забирали домой. За ней — никого.
Воспитательница нервничала и спрашивала её: «Где твои родители?»
Как будто она могла ответить на этот вопрос.

Смутная радость пришла к ней от мысли, что сейчас придут из милиции и скажут, что папы больше нет, в пьяном дебоше его зарезал собутыльник. Она вздрогнула, испугавшись своих желаний.
— Неужели я такая злая и мстительная? — удивлённо шептала она.

Как ни странно, именно такие мысли вселяли в неё надежду и облегчение.
— Наверное, из таких тихих девочек вырастают маньяки? — саркастически улыбалась она, часто разговаривая сама с собой в зеркале.

В отражении она видела светлые глаза и пушистые волосы, которые всегда выбивались из косички, без которой она боялась ходить. Кто-то однажды сказал, что только шлюхи ходят с неубранными волосами, и она постоянно просила воспитательницу исправлять ей причёску. Доходило до истерик. В голубых глазах виднелась вселенская тоска и островок надежды. Она улыбалась сама себе. Так она была не одинока.

За ней не пришли. У воспитательницы были срочные дела, и она отвела Лизу в каморку к сторожу. Сухонькому загорелому мужичку, пропахшему ванилью и одеколоном «Саша», в серых штанах с подтяжками и рубашке с коротким рукавом. Он выглядел словно герой советского кино. Добрый и спокойный. Но при этом предельно безразличный.

Сторож положил её на кушетку, велел спать, а сам ушёл куда-то.

Тишина.

Зловещая тишина.

Лиза встала, отряхнулась, подошла к зеркалу. Подмигнула себе, этому чудному отражению, освещённому с улицы светом единственного фонаря.
Смотрела на себя в зеркало и удивлялась, почему дети в садике называли её уродиной? Она же прекрасна.

Вдруг в зеркале мелькнула фигура.
Вздрогнув, она обернулась, оглядела комнату — никого.
Вернувшись к зеркалу, увидела её! Незнакомка стояла прямо за ней. В зеркале стояла.
В комнате — нет.
— Что за чепуха? — проворчала она, уставившись на роскошную женщину в отражении, с любовью смотрящую на неё. В чьих светлых глазах отражались нежность и покой. А улыбка наполняла сердце любовью.
— Не чепуха, а Лиза! Пришла к тебе из будущего поболтать, зная, как одиноко тебе этой ночью.
— А откуда тебе знать?
— Я это ты! Мне сейчас тридцать девять, тебе семь. Я знаю, что тебе страшно и одиноко. Ты живёшь своими иллюзиями и мечтами и ничего в реальной жизни тебя не радует. Знаю, родная, как тебе горько и хочется сбежать, но некуда. Знаю, что хочется любви и принятия, а есть только требования и пренебрежение. Знаю. Нелегко.
— Да не «нелегко»! Невыносимо!
— Понимаю, родная! Любимая моя девочка! Только тебе нужен этот опыт!
— Ты шутишь? Эти мучения? Ты вон смотри какая красивая! Небось и не страдала вообще!
— Да! Очень нужен! Я это ты! И я прошла через это! Доверься! Когда-нибудь ты скажешь спасибо за эти мгновения.
— Я? Да ты что, сумасшедшая? Тут проще повеситься, чем выжить!
— Ты сильнее, чем кажешься! Доверься! Ты легко найдёшь решения, всё переживёшь и справишься! Да и потом миллионам людей своим примером покажешь, что выход есть! Ещё и книгу напишешь!
— Да бред всё это. Выход есть? Ага. Ха-ха.

Лиза вздрогнула от скрипа открывающейся двери.
— Ну-ка быстро в кровать! Ты что не спишь? — с любовью проворчал сторож.
Лиза юркнула под одеяло, ворча на незнакомку в отражении.

И где-то в глубине души у неё зародилась надежда, что и она когда-то сможет быть счастлива.
И сможет кому-то сказать, что выход есть.
Она повернулась на левый бок, с улыбкой посапывая.

Кто-то с любовью подоткнул ей одеяло, вложив в руки мягкого белого кролика, державшего в руках морковку в виде сердечка, и нежным голосом прошептал:
— Помни! Выход всегда есть, и ты когда-нибудь кому-то об этом обязательно скажешь!