Коварный песок

Рассказ из цикла о старшем лейтенанте Епишеве
________________________________________
Я вспоминаю эту историю каждый раз, когда вижу песок. Строительный, речной, тот, что дети возят в игрушечных самосвалах. Песок сыплется - и я снова там, в тайге, в августе, когда комары висят плотной пеленой и старший лейтенант Епишев стоит у края шурфа и смотрит вниз.

Мы служили в одной части. Епишев был младше меня по званию, но старше по тому, что ему всё время приходилось отвечать. За сроки, технику, за людей, за решения, которые в кабинете кажутся правильными, а на земле оборачиваются черт-те чем. Он отвечал всегда. Даже когда мог не отвечать.

Вот одна из его историй. Не самая громкая, но,тем не менее, одна из очень важных.
________________________________________
Стояла середина августа, и тайга изнывала в липкой, тяжёлой духоте. Комары висели плотной пеленой, и от них не спасала ни «диметилфталатка», ни накомарники, ни мат.

Старший лейтенант Епишев стоял у устья скважины, вытер рукавом пот с лица и снова посмотрел в глубину. Четыре с половиной метра. На этой отметке шнеки оборвались. Буровая машина, старая, видавшая виды УГБ-50, чихала дизелем на холостых, и механик, прапорщик Акулян, сидел в кабине, курил и матерился сквозь зубы.

- Ну что, Ярослав Игоревич? - крикнул он, высовываясь. - Шнеколовки нет, тросом не взять. Глубоко.

- Я вижу, - ответил Епишев. - Будем копать.

Копать решили шурф - приямок рядом со скважиной, чтобы подобраться к оборванным шнекам сбоку, зацепить их тросом и вытянуть лебёдкой. Задача казалась простой: грунт песчаный, сыпучий, но - копать легко, если не торопиться. Однако сроки горели, начальство в штабе округа уже интересовалось, почему работы встали. Начальник инженерной службы части, полковник Шилов, по рации рявкнул: «Через два дня чтобы крутилось!» И отключился.

В отряде было шестеро. Епишев, двадцати шести лет, выпускник МГРИ, для которого эта тайга была первой серьёзной командировкой. Акулян, прапорщик сорока с лишним, молчаливый армянин с руками, которые помнили и Афган и ещё чёрт знает что. Ефрейтор срочной службы Поборуев, плотный парень из-под Вологды, которому до увольнения в запас оставалось двадцать три дня. И трое солдат-срочников - молодые, обожжённые комарами и солнцем, с тоской в глазах.

Рыть начали сразу после обеда, копали по очереди, сменяясь каждые полчаса. Земля - песок с мелкой галькой - поддавалась легко, лопата входила с приятным хрустом. Стены держали форму. К трём часам шурф был глубиной уже в два человеческих роста.
Епишев стоял наверху, контролировал угол наклона, поглядывал на стенки. По-хорошему, стенки надо было крепить досками, но их не было, да и время сильно поджимало. Грунт, конечно, песчаный, но держался - слежавшийся, плотный. Он кивнул сам себе: успеют.

Солдаты работали без надрыва, хотя и без лени. Перебрасывались короткими фразами: о том, что в части, наверное, уже о них не вспоминают; о том, что через месяц у кого-то дембель; о том, что девушки, наверное, уже и забыли.

Поборуев, сидя на бровке шурфа и отряхивая сапоги, сказал:

- Через месяц дома. Мама ждёт. Пирогов напечёт, говорит.
Никто не ответил. Только Акулян сплюнул сквозь зубы.

К четырем часам шурф достиг глубины, где в стенке виднелся оборванный шнек. Ещё немного, и можно будет просунуть серьгу с тросом под реборду, закрепить болтом и поднимать.

Буровая машина подъехала к самому краю. Акулян заглушил двигатель, вылез, подошёл к Епишеву.

- Я спущусь, - сказал он.

- Поборуев пойдёт, - ответил Епишев. - Он полегче.

Акулян посмотрел на ефрейтора. Поборуев, в нательной рубахе, перепоясанный ремнём, уже взял трос с болтом и серьгой.

- Справлюсь, товарищ прапорщик, - усмехнулся он. - Не впервой.

Он спустился ловко, цепляясь сапогами за неровности стен. На дне, согнувшись в три погибели, осмотрел обрывок шнека, просунул серьгу под реборду, обняв шнек, вставил болт и начал закручивать гайку.

Сверху было видно его спину, мокрую от пота. Солдаты сгрудились у края, Епишев наклонился:

- Поборуев, как там?

- Сейчас, товарищ старший лейтенант. Ещё пол-оборота.

И тогда Епишев услышал звук. Не грохот, не треск. Тихое, нарастающее *ш-ш-ш*, как будто кто-то сыпал песок сквозь пальцы. Он сразу не успел осознать: «Что это?» - и тут же понял.

Стенка шурфа, песчаная, слежавшаяся, но не скреплённая ничем, пошла. Не обвалилась - поплыла, как вода. Серой, тяжёлой массой она рухнула вниз, накрывая Поборуева с головой.

- Назад! - заорал Епишев, отталкивая солдат, которые рванулись к краю. - Стоять!

Последний, финальный слой песка осел. На дне не было видно ничего. Ни Поборуева, ни серьги, ни шнека. Только неровная серая поверхность.

Тишина. Комары. Дальний крик птицы.
- Он… - начал кто-то из солдат.
Епишев не дал договорить. Он посмотрел на Акуляна. Прапорщик не стал долго раздумывать.

- Я один, - сказал Акулян. - Двоим не поместиться.
Он прыгнул.
________________________________________
Акулян приземлился на дно шурфа, и песок под ним хрустнул. В тесном, узком колодце, где нельзя было повернуться, он начал разгребать руками то место, где только что стоял Поборуев. Его сильные жилистые руки ломали ногти, царапали песок, вскрывали пласт за пластом.

- Копайте! - крикнул Епишев сверху. - Ведро! Верёвку!

Солдаты забегали, засуетились. Вёдра с верёвками были готовы к спуску в шурф. Ребята стояли наверху, смотрели вниз и не знали, что делать.

Акулян работал молча. Только дыхание - хриплое, тяжёлое - вырывалось из узкого колодца. Епишев лёг на живот, свесился вниз, пытаясь разглядеть.

- Акулян, видишь?

- Нет ещё. Глубже.

Прошла минута. Две. Епишев считал секунды. Он знал: в таком песке, в такой плотной массе, человек без воздуха может продержаться не больше трёх-пяти минут. Потом - всё. Потом уже не важно.

- Есть! - хрип вырвался из колодца. - Голова!

Епишев вжался лицом в край. Внизу, в тусклом свете, он увидел лицо Поборуева. Бледное, в песке, с закрытыми глазами. Губы не двигались.

- Живой? - крикнул он.

Акулян не ответил. Он разгребал песок вокруг головы, освобождая шею, плечи. Потом вдруг остановился.

- Ещё не дышит.

- Раскапывай! - заорал Епишев.

Акулян выпрямился, насколько это было возможно в узком колодце, и провёл ладонью по стенке. Песок осыпался, но стена держалась.

- Ведро! - крикнул он. - Давайте ведро!

Сверху спустили ведро на верёвке. Акулян, не глядя, зачерпнул им песок, дёрнул верёвку. Солдаты вытащили, высыпали, снова опустили. Акулян работал как машина: ведро, песок, ведро, песок. Его руки уже не чувствовали боли. Ногти были сорваны, пальцы кровоточили, но он не останавливался.

- Дышит, - сказал он вдруг. - Хрипит.

Епишев выдохнул. Воздух, который он держал в груди все эти минуты, вырвался наружу.

- Будем вытаскивать его! - крикнул он. - Верёвку под мышки!

Но Акулян уже понимал: поднимать пока нельзя. Песок держал тело, как тисками. Каждое движение могло вызвать новое обрушение.

- Режьте куртки! - скомандовал он. - На ленты. Быстро!

Сверху сбросили верёвку, связанную из порезанных на широкие ленты курток х.б. Акулян, стоя на коленях в песке, начал обматывать её вокруг груди Поборуева. Руки дрожали от напряжения, он попутно проверял затяжку узлов.

- Готов! - крикнул он. - Опускайте трос!

Епишев стоял за рычагами установки. Лебёдка на буровой машине слегка напряглась, натягивая трос. Акулян быстро взобрался по тросу наверх.

- Аккуратнее, не разорвите ефрейтора, крепко застрял.

Тело Поборуева медленно пошло вверх. Голова, плечи, потом грудь, обмотанная лентами. Песок бесшумно выпускал его из своих мощных объятий.

И тогда Епишев услышал снова. *Ш-ш-ш*. Тот же звук. Тихий, нарастающий.
Когда голова Поборуева была уже на уровне земли, вторая стена шурфа не выдержала. Массив песка медленно, неохотно стал обрушаться. Серая масса поплыла вниз, в колодец. Поборуева, тело которого уже было над обрушившимся шурфом, солдаты подхватили и положили на землю.

Шурф засыпало наполовину.
Тишина. Комары. Чьё-то всхлипывание.

- Живой? - спросил кто-то.
- Живой, - ответил Акулян. Не поворачивая головы.

________________________________________
Поборуева откачали. Солдаты вычистили, вымыли песок изо рта, из носа, из ушей. Он кашлял, хрипел, потом задышал ровно. Глаза его были мутными, невидящими. Он смотрел на небо, на солдат, на Акуляна, который сидел рядом, осматривая свои руки.

- Живой, - повторил Поборуев.

Епишев стоял в стороне, смотрел на осыпавшийся шурф, на буровую, на закат, который уже окрасил тайгу в багровое. В руках он держал клочок бумаги - отчёт, который должен был отправить в штаб. Он знал, что напишет в нём. Всё, как было. Без прикрас.

Акулян закончил перевязывать свои руки, встал, подошёл к Епишеву.

- Шнеки, - сказал он. - Их теперь не достать.
- Знаю.
- Начальство скажет - ваша вина. Не укрепили стенки.
- Знаю.

Акулян помолчал. Посмотрел на Поборуева, который уже лежал на телогрейках и пил воду из фляжки.

- Но живой, - сказал он. - Это главное.
- Конечно главное, - кивнул Епишев.

Он достал авторучку, развернул бумагу. Написал: «При выполнении работ по бурению скважины № 15 произошло обрушение грунта. Личный состав действовал согласно уставу. Пострадавших нет».

Подумал, перечитал. Зачеркнул «нет», написал «один». Подумал снова. И написал: «Пострадавших нет. Работы продолжаются».

Акулян посмотрел на него, усмехнулся и ничего не сказал.
________________________________________
Поезд уходил на запад. Поборуев стоял у окна, смотрел, как тайга сменяется полями, поля - перелесками, перелески - огородами.

В кармане гимнастёрки лежала записка, сложенная вчетверо. Он нашёл её утром, когда собирал вещи. На обороте листка, вырванного из бурового журнала, карандашом, Акулян вывел неровные буквы:

«Живи. За двоих».

Поборуев убрал записку, достал папиросу, закурил. Поезд набирал скорость.
На перроне в Вологде его встречала мать. Он сошёл с поезда, обнял её, поцеловал в щёку.

- Сынок, ты какой-то бледный, - сказала она. - Недоедал там?

- Всё нормально, мам, - ответил он. - Живой.

Они пошли к выходу. Поборуев обернулся. Поезд стоял, готовясь к отправке. В окне последнего вагона он увидел чьё-то знакомое лицо. Может, показалось. А может, и нет.

Он махнул рукой. Поезд тронулся.

Через много лет, когда Поборуев рассказывал внукам о службе, он всегда замолкал на одном месте. И внуки знали: дед сейчас вспоминает что-то, о чём не говорят вслух. И тихо ждали.

А он смотрел в окно на песок, на дорогу, на небо и думал о том, как коротка может быть жизнь. И как долго она помнит.
________________________________________
Эту историю я услышал через несколько дней после того, как всё случилось. Епишев не рассказывал - я сам спросил, когда встретил его после командировки. Он сказал:

 «Поборуев жив. Остальное - отчётность».

Я тогда не понял. Потом, когда узнал другие его истории - про брод, про бычков, про сгоревшую установку, - понял. Епишев не считал себя героем. Он считал себя тем, кому надо будет отвечать. Даже когда отвечать приходилось за то, чего не мог предвидеть.

Я храню эту историю, как он хранил тот рапорт с переправленными словами. Не для того, чтобы кого-то судить. А чтобы помнить: иногда «пострадавших нет» - это не строчка в донесении. Это чья-то жизнь, которую успели вытащить из песка.
________________________________________
Послесловие автора:
Это первый рассказ из цикла о старшем лейтенанте Епишеве. Если вам отозвалось - скоро появятся и другие.