Контрабанда

               
                Юля
 Я родилась и выросла в патриархальной советской семье в эпоху, именуемую ныне «застоем». Что это означает ровесникам моим объяснять нет нужды, они её прожили, но внуки, не выпускающие смартфон из рук, должны узнать свою личную пусть даже очень субъективную историю от своих собственных корней, а не от воображаемых или виртуальных.
 Поросль легко зарастёт сорняками, изменяется до не узнавания если она заботливо не ухожена. А наши дети порой слишком заняты и не всегда терпеливы для того, чтобы разъяснять нашим внукам минувшее.
 Минуло тридцать лет после окончания великой отечественной войны. Мне пятнадцать.  Наташка из седьмого подъезда вышла во двор в укороченной юбке, белых носочках и с короткой стрижкой… Девочки ахнули… Всем непременно захотелось иметь такое, ведь веяниям моды молодёжь подвержена во все времена.
 На нашей улице эта высокая, стройная девчонка – была признанной законодательницей моды, может быть ещё и потому, что её мама работала в пошивочном ателье и не была лишена чувства меры и вкуса.  Идеи новых выкроек она черпала в журналах «Работница» и «Крестьянка», дополняя подсмотренное в них своими оригинальными дизайнерскими решениями.
 Между тем, большая страна была очень занята разведкой и добычей полезных ископаемых, производством товаров группы А -   станков, самолётов, кораблей, баллистических ракет и т. д, к которым продукция лёгкой промышленности не относилась.
По этой причине умение шить, вязать или вышивать считались признаками хорошего тона для девочки. Хотя одежду и обувь многие молодые люди стремились покупать на «толкучке».
 Это такой неофициальный рынок, который открывался по воскресеньям в пять утра в двадцати километрах от нашего городка, неподалёку от узловой железно – дорожной станции.  А к семи часам по московскому времени власти, не желавшие допускать спекуляции «разгоняли» его с помощью наряда милиции. Конечно, они могли бы послать наряд и в пять утра, но видимо понимали, что так можно «перетянуть резьбу».
 За эти два часа там можно было приобрести чешскую обувь, значительно превосходящую продукцию отечественной фирмы «Скороход» по дизайну, или синие заморские штаны, именуемые джинсами.
 Немногим позже мы узнали о магазинах «Берёзка», в которых одежду, обувь, бытовую технику и даже мебель могли приобретать единицы - счастливые обладатели валюты, заработавшие её за рубежом, которую затем обменивали на специальные чеки – боны по официально установленному курсу рубля. Я не берусь оценивать целесообразность такой экономической политики, но в любом случае это был кризис управления, а не системы.
 Обменников валюты не было вовсе, поэтому то, что за неё можно было приобрести в магазинах «Берёзка» на нашем чёрном рынке обходилось втридорога. Как – то я уже сказала такое при внучке, она с недоверием посмотрела на меня, очевидно решив, что это «болезнь Альцгеймера вещает моими устами, и спросила -, «Бабушка, а динозавров ты видела?».
  Зато, что такое «черный рынок» тогда знали все. Такие возникали повсюду, где был какой ни будь дефицит товаров народного потребления.
   В школе, на уроках труда, мальчишки постигали азы профессии слесарей или автомехаников, хотя каждый второй мечтал стать космонавтом или лётчиком, а профессия защитника Родины оставалась самой престижной.
  Девочек учили домоводству. Большинство девчонок мечтало о большой сцене, карьере учителя или врача.  Несмотря на то, что они тоже получали меньше, чем шахтёры или металлурги, их не считали сотрудниками сферы образовательных, медицинских или культурных «услуг». А относились с почтением, и прислушивались, как к уважаемым и авторитетным членам общества.   Хотя само слово «карьера» в те времена не было слишком популярным.
  Никакого «сексизма» в этом не было. Как и термина этого тоже.  Ибо доля тяжёлого физического труда в производстве оставалась ещё велика и по этой причине ниши для разделения мужских и женских работ сохранялись в полной мере.
 А дефицит в рабочей силе уже был, хотя формальной безработицы в стране победившего социализма не было. По законам того времени рабочее место должно было быть предоставлено каждому, и работать должен был каждый. Тех, кто не работал, могли осудить за тунеядство по приговору суда. К сожалению, баланс достигался посредством не высокой производительности труда. Я по сей день не знаю, что лучше. Ведь, по сути, экономика для людей, а не люди для экономики.
Власть, не только декларировала равенство мужчин и женщин, но и делала для этого всё что могла.  Как мне теперь кажется с излишним энтузиазмом.  Практика судопроизводства в большей степени защищала права женщин нежели мужчин, и на хрупких женских плечах лежала большая доля ответственности за благосостояние семьи и воспитание детей, а времени для этого оставалось всё меньше.
  Но женская половина человечества издревле ценит заботу и защищённость больше мужской, которая в свою очередь остро нуждается в доверии, предоставляющем им карт – бланш на больший вклад в материальное благосостояние отдельно взятой ячейки общества.
  Наши мамы и бабушки копали окопы, работали на стройках, оказались в угольных шахтах и на нефтяных вышках, и даже у мартеновских печей не потому, что пестовали феминистские идеи.  И не потому, что «заблуждалась» власть, как теперь стремятся представить. Это не означало, что им была чужда мужская забота, нежность и ласка.  Из мужчин, родившихся в 1921–1922 годах   живыми с фронтов Великой Отечественной войны вернулись три процента…
 Так складывалось веками, и может быть заложено самой природой. По крайней мере отменить этот» пережиток капитализма» в одночасье не удалось, и патриархат в большей степени поддерживался слабой, а не сильной половиной населения.  Парадокс оказался мнимым.
  Как только мама пришла с работы, а работала она на конвейере, то швейной, то обувной фабрики и очень уставала за смену, я попросила разрешения сделать такую же причёску, как у Наташи.  Наверное, мне следовало подождать пока она приготовит ужин и немного передохнёт.
 Маме моя идея отрезать косу сразу же не понравилась, тогда я заявила, что спрошу у папы. Что ж, ответила она раздражённо, - «Спроси, но я не советую… Или ты давно не получала?!»  Я промолчала, но мстительно подумала, что даже если так, то это ни её, а моё достижение: училась почти на одни пятёрки, не пропускала ни одного занятия,  ни одной  тренировки по теннису, безропотно драила пол, когда другие девчонки танцевали на вечеринках, потому что мне  не разрешалось заходить в кафе, садиться  в такси если одна…  За что меня наказывать?!
  Папа вернулся с работы чуть позднее, чем обычно и немного «навеселе», угостил меня фисташками, конфетами «Мишка на севере», и я решилась… Он вопросительно посмотрел на маму, сказал, что не разрешает, и велел отправиться в свою комнату: уроки учить. Я ещё не успела закрыть за собой дверь, когда услышала: «Это ты виноват, девчонка совсем от рук отбилась!».
Домашнее сочинение я писала со слезами на глазах. Меня не покидала мысль о том, что девушки-народоволки тоже не спрашивали разрешения у родителей, когда стреляли в ненавистного губернатора или готовили покушение на царя.  А, тут такая малость!
 На следующий день, когда родители были ещё на работе, я решилась, и подружки отрезали мне косу.  И, конечно, вечером, когда родители вернулись с работы, ахнули не сговариваясь. Мама посмотрела на папу и сказала: «А, я тебе говорила». А папа снял брючный ремень…
  А ещё меня лишили прогулок до самых каникул, и мама неусыпно наблюдала за мной, когда я до блеска драила наши оконные стёкла, или мыла чистый пол во всех трёх комнатах пока подружки резвились во дворе. Время от времени она спрашивала, не хочу ли я попросить у неё прощения? Я не хотела – не понимала за что.
И чувствовала себя почти как Валя Терешкова, преодолевшая земное притяжение.
 Через неделю на уроке английского я получила записку от одноклассника. Всего два слова: «Ты классная!». Похоже, я долго не могла оторвать от неё глаз, ведь Сашка очень мне нравился. Поэтому наш проступок не остался незамеченным Антониной Сергеевной.
Она заявила, - что ему, как новичку следует принять порядки, принятые в нашей школе, и по-английски выставила его за дверь - “Get оut», сделала мне замечание и потребовала положить послание на её стол. Я отказалась. Тогда она сказала: «Дневник на стол! Подойдёшь ко мне на перемене». Взяла стеклянную указку, и как ни в чём ни бывало продолжила урок.
  Я сжимала в кулаке Сашину записку, и уже ни о чём не могла думать, кроме предстоящей расплаты. Только эти два слова – «Ты классная!» - придавали мне силы и уверенность в себе. Я не слышала, как перешёптывались девчонки или перемигивались мальчишки, не слышала учительницу, представляла только, как мама скажет: «А, я тебе говорила!», и как папа снимет ремень… Мне и косу-то ещё не простили. Как мне объяснить Саше, что дома меня наказывают, как маленькую, раз в неделю…  Несколько следующих минут я сочиняла пламенную речь, как народоволка.
 Когда прозвенел звонок, и все остальные по обыкновению вышли из класса я побрела к учительскому столу. Антонина Сергеевна, что – то писала в классном журнале и не обращала никакого внимания на меня. Было очень обидно. Антонина Сергеевна была не только моей любимой учительницей, но и лучшей маминой подругой.
  Через пару минут она закрыла журнал, подняла голову и испытывающе посмотрела на меня. Слёзы предательски навернулись сами.  Антонина Сергеевна спросила: «Юля, Ты что – то хочешь сказать мне?» –  Я набрала в лёгкие столько воздуха, сколько они могли вместить и тихо пролепетала «Я прошу у вас прощения…  Вы же знаете, что мне за это будет…».
 Антонина Сергеевна утвердительно кивнула и спокойным, уверенным тоном сказала: "Будет. Обязательно будет!" Взяла шариковую ручку с красной пастой и принялась медленно перелистывать мой дневник. Последняя надежда таяла с каждым мгновением. Ещё через пару минут, она едва заметно улыбнулась и продолжила: «Ладно, но только на этот раз. Иначе я сама попрошу Люду наказать Тебя. Ты поняла?». Потом положила ручку на стол и вернула мне дневник, не оставив в нём ни буквы.
Когда я возвращала его в сумку, то готова была расцеловать её. Слёзы высохли моментально. Конечно, я всё поняла, поэтому приблизилась к ней почти вплотную и сказала - «Спасибо!».  И предано, почти по собачьи заглянула ей в глаза,
не только, и не столько потому, что мне «спустили это с рук». Антонина Сергеевна ни единым словом не обмолвилась о записке! Как будто её и не было.  Я уже хотела пойти умыться, ведь слёзы только, что бежали по моим раскрасневшимся щекам, и вот-вот прозвенит звонок, когда Антонина Сергеевна меня окликнула: «Юля, зачем ты отрезала косу? Она тебя шла, но ничего, так тоже хорошо!" Саша ждал меня за дверью.
  После занятий Сашка отважился подать мне пальто в раздевалке.  Идеи феминизма, в те времена ещё не овладели массами и женской половине большой страны такое поведение сильного пола импонировало. Мне кажется, что сейчас тоже так, если смотреть в корень.
 Несмотря на переглядывавшихся одноклассников, Саша попросил разрешения проводить меня домой, почти всю дорогу тащил свой портфель и мою сумку.  Лёд никому не нужной застенчивости уже был сломан, и мы успели обсудить и сегодняшний инцидент и его счастливый исход.
 И педагогические приёмы каждого из наших учителей и родителей, и наши стратегические планы на будущее, и тактику отношений с педагогическим коллективом школы, ребятами в классе и  даже родителями тоже.
 Метров за пятьдесят до нашего дома он отдал мне мою сумку в точном соответствии с нашей договорённостью и обещал подождать до того светлого дня, когда закончится мой домашний арест. На прощание он спросил пойду ли я на вечеринку. Я отрицательно покачала головой. - «Мне не позволят за косу… Она хочет, чтобы я попросила прощения, папа давно бы меня простил».  Саша пожал плечами и спросил: «Так в чём дело? И не дожидаясь ответа сказал: «Попроси, если она так хочет! Может раньше освободят».
  Впрочем, ждать он не стал, каждый день, после занятий, несмотря на показания термометра за окном, подолгу прогуливался под окнами нашей пятиэтажки с его четвероногим другом Барсиком, с которым после окончания школы собирался служить на границе.  А я каждый раз одёргивала штору, когда родителей не было рядом с затаённой надеждой обменяться с ним взглядом, и каждый раз у меня дрожали ноги, когда его на «нашем» месте не было. 
  В классе мы украдкой перебрасывались парой фраз, пытаясь сохранять конспирацию. Впрочем, тайными «наши отношения» оставались, разве, для нас двоих. Как – то удалось улучить момент, чтобы остаться в наедине. Сашка целовал мои волосы и губы, а у меня слегка кружилась голова. Так было ещё несколько раз. Ничего больше этого я не позволяла ни ему, ни себе.
 Позже наши пути разошлись, как лыжи на ногах тех, кто не умеет на них ходить. Сашиного отца перевели служить в ГСВГ, так называлась группа советских войск в Германии. Военные не выбирают места службы, у них нет пресловутого права на передвижение, и его семья уехала за кордон вместе с ним. Собаку им тоже удалось забрать с собой. Как же Барсику без них… А как мне без Сашки?
 Саша помнил о моём увлечении иностранными языками и несколько раз в год присылал короткие сообщения на открытках, написанные на немецком языке, которые я читала, свернувшись на диване калачиком, вооружившись толстенным словарём.
  «Однажды он написал: «ich liebe dich» (- я люблю тебя - нем), наверное, потому, что не решился изъясниться на родном языке, а может, потому что знал, что мои родители иностранными языками не владеют.  Это только разжигало их любопытство, хотя они старательно делали вид, что уважают тайну моей переписки. Ведь, Саша был очень далеко и с их дочерью теперь, точно «ничего не случится».  «Уж лучше так…». Точнее, так даже лучше.  Ведь заграница была чем-то вроде безводной марсианской пустыни.   
Маме удалось уговорить меня не поступать на «иняз» (факультет иностранных языков), ибо мою мечту стать переводчиком сочла непрактичной, т. к. для большинства граждан большой страны был соткан непроницаемый «железный занавес», почти как сегодняшний, только с обратным знаком, а значит эти знания могут оказаться невостребованными в полной мере.
 Папа с ней согласился. Он почти всегда легко соглашался с моей мамой. Вряд ли они прожили бы столько лет душа в душу, если был него был другой характер. Много лет спустя я поняла, что это не было слабостью, напротив….
 А я удовлетворяла свой интерес к загранице перелистывая очередной номер литературной газеты   или журнала иностранной литературы. Выписывала журнал «Юность», на последней странице которого рассказывали об очередной рок-группе. Покупала «винил» на рынке и изредка, с подачи Наташи, имевшей «выход» на магазин фирмы «Мелодия» настоящие «диски». Тоже пластинки, но твёрдые и иного качества.
 Карманных денег, которые родители давали мне на обеды в школьной столовой на эту роскошь, как правило не хватало, а детский труд в «империи зла» был категорически запрещён. Несмотря на то, что информация просачивалась по крупицам и строго дозировалась я узнала о многих странах куда больше, чем позже, когда в большинстве из них мне удалось побывать.
 На день рождения родители подарили мне магнитофон «Маяк». Это был поистине «царский подарок»!  Я никогда прежде не получала такой, папе очень кстати выдали премию за очередное рационализаторское предложение. Это такая техническая придумка, повышающая производительность труда.  Иногда склеивая, разорванную магнитофонную ленту или скручивая распустившуюся кассету я тяжело вздыхала и думала, что не увижу Сашу никогда. 
 Я готовилась получить востребованную профессию и, конечно, выйти замуж, как все. Поступила в престижный тогда фарм. институт, однако, выйти замуж за сына старого друга нашей семьи отказалась. Я не смогла забыть Сашу, ни его серых глаз, ни губ, обветренных на морозе, когда он стоял под моим окном, ни слегка дрожащих рук, когда он обнял и поцеловал меня впервые.
  Сын наших друзей был симпатичным, и чутким молодым человеком. Он без лишних слов понял, что я влюблена в другого. Спросил только -, «У тебя кто-то есть?».  И я кивнула. Расстались мы добрыми друзьями и до сего дня время от времени обмениваемся картинками в «инстаграм». Он стал архитектором, и на многих из них его мосты…
 Маме эта, расстроенная мной «партия», представлялась блестящей, и она сочла, что я разрушила её планы на моё будущее. Однако, она не могла уже «проучить» меня, как прежде, точнее принудить к этому папу, (пол и окна я исправно мыла и так), поэтому только сказала: «Дура!», и ушла в свою комнату перевязав голову смоченным водой полотенцем.
 Я принесла корвалол и попросила прощения за то, что её огорчила. Мама была растрогана: поцеловала меня в лоб и неожиданно сообщила: «Это он (папа) виноват! Всегда позволял тебе больше, чем следует!».
 Потом глубоко вздохнула и извлекла из-под стопки глаженного белья «затерявшееся» Сашино письмо. «Вот…»  По-видимому, она поняла, что её   дочь «уже большая» девочка», способная сама нести ответственность за свои ошибки, а не исправлять то, что ей казалось её (мамиными) промахами. Спустя годы я думаю, что они-то как раз и были самыми большими и редкими дарами, о которых может только мечтать каждая женщина
   Но тогда первое о чём я подумала, - она права – «дура» слишком мягкое определение, раз я дала повод поступить со мной так…  Когда я писала ответ у меня дрожали губы. Моё письмо опоздало.
  Вернувшись из Германии, Сашины родители развелись, и его папа приехал в наш городок один, посмотреть на своё прошлое кочевое житие, и может быть на меня тоже, сообщил, что Саша учится в училище, и приедет повидать меня при малейшей возможности, если я не против, конечно.
  Растерявшись, я ничего не ответила. А, он пристально посмотрел мне в глаза, и улыбнувшись, зачем-то добавил: «Если у женщины ничего не болит, у неё болит голова». Что-то в этом есть, наверное… 
  Я не была против встречи, напротив…  Сама всё знала из писем, кроме того, что приедет его отец. Саша писал мне иногда, хотя с каждым годом всё реже, и в краткосрочный отпуск не смог приехать, а я его так ждала!
  Конечно, мне следовало самой побежать «по снегу босиком» навстречу с любимым. Признаться себе в том, что была несказанно счастлива потому, что жила ею.  Но теперь, почти опасалась … Мы не виделись уже три года… А вдруг, что-то не сложится, пойдёт не так, как мечталось? А, ведь я не всегда была такой трусихой…               


Саша

В те времена благоустроенная государственная квартира в пятиэтажке, пусть даже ведомственная и малогабаритная, домашний телефон и цветной телевизор всё ещё оставались предметами роскоши для большинства граждан. У нас все они были, поскольку папа служил командиром части, и все эти блага полагались ему по должности и рангу и были доступны по жалованию.
В деревне, где - ни цветного телевещания, ни домашних телефонов, а тем более «секций» (тех самых «хрущоб») ещё не было, жила мамина мама – моя бабушка, которая к восторженные рассказам её дочери о них относилась с опаской, ибо с трудом представляла себе жизнь «без земли и коровы».
 Бабушка никогда никуда не ездила дальше райцентра, зато мама побывала в нескольких климатических зонах большой страны ещё в то время, когда папа был командиром взвода, а не полка. А я успел поменять несколько средних школ, ибо решения папиного командования не обязательно совпадали с моими учебными планами и мамиными «хотелками».
По этой причине в нашей квартире до сих пор было немного мебели, только самое необходимое, ибо «не ровен час, опять придётся съезжать», а транспортировка скарба нередко обходилась дороже, чем приобретение нового. Зато Барсику и мне всегда хватало места.
Пса мне подарила бабушка, на летних каникулах, когда я гостил у неё в деревне. Там мне было классно! Бабушке «всегда было до меня», даже когда она доила корову или полола сорняки в огороде. Но мама настояла, чтобы я учился в городской школе и был «у неё на глазах». Поскольку ни городская школа, ни мама не могли переехать в деревню, то уезжать пришлось мне.
Мама стойко переносила все тяготы и лишения жены офицера. Любила читать о судьбах жён декабристов. Особенно о княгинях Трубецкой и Волконской, по-видимому, в чём-то отождествляя с ними себя, хотя папа был законопослушным и весьма успешным офицером Советской Армии …  А оба деда служили в армии рядовыми, и  Сибирь была для них не ссылкой, а Родиной.
Папа уезжал до рассвета, а возвращался со службы поздно вечером. Мама осваивала очередную востребованную на новом месте профессию, а по совместительству выполняла бесконечные обязанности зам. командира по тылу в нашей квартире.
  Из-за частых переездов из одного гарнизона в другой, у меня почти не было школьных друзей. Мне было всё равно где и в каком звании служить, лишь бы не пришлось расставаться с Барсиком, поэтому я подумывал о погранзаставе.
В тот день мне довелось побывать «у мамы на глазах». «Ты должен извиниться перед «англичанкой» …  Папе я пока ничего не скажу, у него и без нас забот хватает.  Знал бы ты чего мне стоило пристроить тебя в эту школу в третьей четверти!».
  Я молча кивнул, и у мамы от неожиданности поднялись выкрашенные только что брови. Поэтому озадаченно спросила: «Что с тобой? У тебя всё в порядке?». – «Всё». Мама едва заметно улыбнулась и, как – то загадочно, по-новому посмотрела на меня.  Папе она ничего не рассказала об этом. Ни тогда, ни несколько лет спустя, по крайней мере при мне. Про Юлю я рассказал ему сам, когда пришло время.
  Конечно, я не сдался бы так легко.  Если бы ещё вчера по дороге домой не успел поговорить с Юлей. Антонина Сергеевна оказалось её любимой учительницей и Юля, очень сожалела об инциденте. А я уже никому не мог позволить причинить ей боль, тем более себе. Поэтому и согласился на «безоговорочную капитуляцию» перед «англичанкой», и на предложенную Юлей тактику сокрытия наших чувств «от чужих глаз и ушей».
Мне сразу понравилась эта девчонка, как только я вошёл в класс. У неё была длинная русая коса, до пояса, большие, немного грустные карие глаза и, как я быстро узнал чуткое, отзывчивое сердце. Она не видела во мне чужака, к которому следует настороженно приглядеться, как это было с остальными здесь и ещё в двух средних школах, в которых я успел поучиться за истекшие полтора года.
 Целый месяц не решался сказать её об этом, но не упускал ни одного случая, чтобы пересечься взглядом. И каждый раз это было как вспышка молнии, озаряющая наши лица.  Мне было немного жаль, её косы, но с новой причёской она нравилась мне тоже. Да и нужно же было с чего-то начинать… На уроке английского я отважился написать эту не мудрёную, да что там, глупую записку. 
На следующий день инцидент был исчерпан. Я извинился и пообещал свято выполнять все требования, принятые в этой школе, даже если они идиотские.  Антонина Сергеевна не стала меня унижать, и даже похвалила, кажется за любовь к животным, тактично сделав вид, что ничего не поняла.
 Зато родители Юли оказались менее либеральными, чем мои и очередную школьную вечеринку по случаю наступившего Нового Года восьмой А отмечал без неё.
 Следующие несколько месяцев мы могли видеться только в школе. Прежде я не любил все дни недели, кроме воскресенья, но теперь мои приоритеты изменились. В воскресенье я не знал куда деть себя, и с нетерпением ждал понедельника: перестал пропускать занятия, выполнял все домашние задания без исключения, так, как хотел казаться умнее в Юлиных глазах.
Каждый раз, когда мне удавалась блеснуть знаниями, она едва заметно улыбалась или одобрительно качала головой, я чувствовал себя средневековым рыцарем, одолевшим соперника на турнире.
  Антонина Сергеевна тоже не упускала случая подчеркнуть моё прилежание и успехи в английском, и даже сказала об этом маме, а та отцу.  За ужином он выпил за мои успехи «боевые» 100 граммов, и улыбнувшись сказал, - «Благодарю за службу!»
 Несколько раз нам удалось остаться наедине, и я не умело целовал её лоб, чёлку, губы…  На вечеринке, посвящённой окончанию восьмого класса, Юля преодолела страх, пересекла весь актовый зал по диагонали и пригласила меня на вальс, когда объявили белый танец.
  Я был на седьмом небе от счастья, но, когда музыка смолкла тихо спросил: «А, если отец узнает?». Она ослепительно улыбнулась, и ответила, - «Пусть.  Если узнает… Вообще – то, папа у меня добрый».
 Впрочем, опасались мы зря. Одноклассники уже не перешёптывались, и даже не переглядывались у нас за спиной, выяснилось, что они привыкли к нашим особым отношениям, и это ни для кого ни стало информационным поводом. Они тоже повзрослели…
 Мамина мечта сбылась. Папу не только повысили в звании и должности. Его организаторские способности и опыт были теперь востребованны в ГСВГ, куда согласно предписанию он должен был отправиться в ближайшие дни.
 Высшему комсоставу, к которому папа теперь относился, разрешалось прибыть к месту службы в назначенный срок с семьёй. Барсика мама планировала оставить в деревне, у бабушки. Но папе удалось отстоять и его права тоже.
Среднюю школу я заканчивал в Германской демократической республике. К этому времени я уже бегло говорил по-немецки, но моему нытью о сроках возвращения домой не было конца.  Ещё бы, там жила бабушка и Юля! Отец посоветовал мне поступать в военное училище в Москве.
 Призрачный шанс увидеть Юлю уже в этом году приобрёл вполне реальные очертания. Папа дал мне слово офицера, в том, что позаботится о Барсике, а мама придумала себе новую ипостась - родительницы военачальника. Вскоре, я был уже в Москве.  Увы, планы наши сбываются не всегда и не так быстро, как нам бы хотелось.
В училище меня приняли, но я успел заскочить только на последнюю ступеньку уходящего поезда…  Сразу после зачисления в училище следовало отправиться не в отпуск, а на полигон, где курсанты осваивают курс молодого бойца…
 В первое увольнение на 24 часа меня отпустили после присяги, на которой присутствовала только бабушка, впервые оставившая свою деревню, и решившаяся на трехчасовой перелёт. Уж очень она меня любила.
Юле я эту торжественную дату не сообщил. Очень хотелось сделать ей сюрприз, представ перед её изумлённым взором внезапно, желательно в парадном мундире с ввинченным орденом и звездами на погонах… Какая глупость!
  Через полгода из письма мамы я узнал, что они тоже возвращаются на Родину, так как папу отправляют в академию, на учёбу, и привезут Барсика с собой. Они действительно приехали через несколько месяцев, но за это время произошло несколько безрадостных событий.
 Бабушка не дождалась возвращения дочери. Она умерла от сердечного приступа.  С родителями я встретился на её похоронах. Мама плакала и сожалела о том, что не успела прощения попросить… Наверное было за что.
 У Барсика развилась тяжёлая почечная недостаточность и его пришлось «усыпить».  Но я винил в этом себя  предал друга… Несмотря на то, что понимал, это не так.   О том, что между родителями пробежала «чёрная кошка» они мне ничего не сказали, но я инстинктивно почувствовал недоброе.
Опасения не обманули меня. Мама теперь жила одна в просторной московской квартире, обставленной немецкой мебелью. В гостиной стояло приобретённое в Берлине немецкое пианино. Мне было очень её жаль, и я предлагал поговорить с папой, однако она наотрез отказалась: «Я никогда ему (папе) этого не прощу!»
  Папа жил в маленькой квартире, в районе метро Юго-Западная, куда за ним каждое утро приезжала служебная машина, за рулём которой сидел мой ровесник - водитель. Иногда, когда истекало время увольнительной он по папиной просьбе подвозил меня до метро. Разлучницы моих родителей (о которой всегда говорила мама), и даже следов её присутствия я никогда там не видел, а папа отказывался говорить на эту тему.
 Пришлось попеременно встречаться с ними.  Мама постоянно сетовала на то, что папа начал много «пить», в последние годы и у него появились другие женщины. Себя она считала униженной и оскорблённой, папу неблагодарным, но каждый раз зачем-то добавляла, что меня он очень любит.
 Папа иногда спрашивал, как чувствует себя мама, просил передать ей деньги («У меня она не возьмёт»), и сожалел, о том, что высокое начальство решило ввести войска в Афганистан, и о том, что там что – то не заладилось.
Наверное, об интернациональном долге папа знал больше, чем наш замполит, или говорил меньше, чем знал. Я не вникал в подробности, о чём пожалел потом.   Наверное, потому, что вырос в семье военного. «Приказы не обсуждаются», кроме явно преступных, а мне решение нашего руководства таким не казалось.
  Я вырос в военных городках, и стрелянные гильзы, муляжи автомата Калашникова и ручных гранат стали моими игрушками раньше, чем юла или ванька-встанька. Психологию военных понимал лучше, чем гражданских поэтому учиться в училище мне было легко, кроме того, у меня был стимул – любое взыскание могло отодвинуть встречу с Юлей и на моё последнее письмо она не ответила. Позднее я узнал почему…. Юля получила его с большим опозданием - оно могло нарушить планы её мамы.               
               
8 марта

Не знаю, как было в дальнем зарубежье, но в бывшем Советском Союзе, этот день был не просто днём международной солидарности женщин, не просто праздником весны или любви, не только днём матерей, жён, дочерей, сестёр, или бабушек, он был почти волшебным днём, в том числе и для сильной половины населения тоже…
Четвёртого марта мне дали очередную увольнительную в город, в училище я должен был вернуться в 23 часа 00 минут того же дня. В Москве уже царило предпраздничное оживление.
 Возле станций метро и автобусных остановках продавали подснежники. Толпы мужчин, в том числе и изрядно подвыпивших осаждали прилавки парфюмерных магазинов, выстраиваясь перед ними в длинные очереди. Иногородние гости «сметали» с прилавков магазинов, которые торговали конфетками в красивых картонных коробках весь товар, включая залежавшийся.
Первый раз сослуживца Вовки со мной не было. Он сам вызвался в наряд. Потому, что его не дождалась его девушка. Она, неожиданно для него вышла замуж за другого. А я так и не получил письмо от Юли. А было бы здорово если бы этот день мы могли встретить вместе.
Ведь, я так и не получил ордена и до офицерских погонов ещё ой как далеко. Не могу, не могу без неё больше! Не могу больше ждать. План побега созрел немедленно. И я почти осуществил эту несусветную глупость. Если бы бабушка дожила до этого дня, то скорее всего сказала бы: «Чёрт попутал». Любим переводить стрелки…
 Конечно, я отдавал себе отчёт в том, что меня не окажется на КПП училища ни через 12 часов, когда истечёт срок увольнительной, ни через 72 часа. За что меня исключат из училища, и отправят дослуживать рядовым в действующие войска, а может быть и в дисциплинарный батальон. Но я уже был готов на всё.
За завтраком специально приготовленном для меня сообщил маме: «За отличную учёбу мне предоставили краткосрочный отпуск, и я хочу проведать друга, живущего в Подмосковье. Вернусь через несколько дней. Конечно, буду звонить по возможности». Мама спросила:» А может подругу?». Я не ответил, спешно переоделся в гражданское и отправился на железнодорожный вокзал.
  Благо денег у меня было предостаточно, т. к.  Мама, в очередной раз отказалась взять что ни будь у «него» (так она называла теперь папу) … Я недооценил её. Едва я вышел из комнаты, она сняла трубку и позвонила папе: «Виктор, приезжай немедленно! С ним что-то не так…»
Билет на самолёт я купить не мог, для этого нужны документы, которых у меня не было. Не предъявлять же военный билет, без предписания. Поэтому я направился на железнодорожный вокзал. Билет на Скорый в нужном мне направлении мне тоже приобрести не удалось, но всё-таки я проник на перрон, надежде, что кто-нибудь из проводников   отважится посадить «зайца» в своё служебное купе, за плату, соответствующую цене билета, и, разумеется, попадавшей ни в кассу, а в его карман. Там меня уже ждал папа...
Когда я сел в его служебный автомобиль у него сдали нервы, и он влепил мне пощёчину, впервые в жизни… Водителю он сказал: «Теперь, к Ленке». Маме, что я передумал уезжать, и он тоже возвращается домой, или она против?
 Мама заплакала, и сквозь слёзы сказала, - что нет. "Никак нет!» Погрозила мне кулаком, обняла и поцеловала папу в губы, впервые при мне…  После ужина папа сказал, что начальник училища его приятель, и он постарается помочь мне, хотя меня следует отправить на гауптвахту, а не в отпуск.  А я подумал, что нет худа без добра.
В 23 часа - по московскому времени я прошёл через КПП.  А седьмого марта меня вызвали к начальнику училища. Я получил краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам и предписание, позволяющее приобрести билет на самолёт.
   Сейчас, много лет спустя, я понимаю, на встречу с любимой девушкой отправился разбалованный недоросль, сын высокопоставленного военачальника всё ещё ни имеющий понятия ни о настоящей любви, ни о воинском долге, ни о реальной жизни вообще, на ровном месте готовый поставить на карту судьбы других людей, каким бы рыцарем он сам себе ни казался.
 Манипуляторы могут обряжаться в любые одежды, а их действия способны приводить к впечатляющим результатам, но такой образ мысли не позволяет им выиграть главного сражения - с собой. Ибо их пирамиды построены на песке, а не камне, стоят на вершинах, а не основаниях, и они знают об этом. А значит в решающий момент что-то обязательно пойдёт не так… Сложная, хитроумная конструкция рухнет, как карточный домик, и придавит их её руинами.
 Я думаю, что эта было одной из психологических причин, которые в этот раз привели к кризису самой системы, а не только управления, и в итоге, к крушению самой могущественной из империй, которую когда-либо знал мир. Это ни мы, были как она.  А она была такой, как мы. В 1979 году руководство СССР приняло решение о выводе Советских войск из Афганистана.
Я, помню, как встретил её на входе в фарм. институт. Опасения были совершенно напрасны. После более чем трёхлетней разлуки чувства наши нисколько не потускнели, напротив …  Юля взяла у Наташи ключи от пустующий дачи её мамы, и мы провели незабываемую ночь в той Вселенной, в которой никого кроме нас двоих не было. 

 «Саша только, что предложил мне стать его женой, а я и так готова была пойти за ним на край света». – «Ты так и сказала ему?»  - «Да» – «Ну, ты и дура!»   - «Почему?»   - «Тебе бесполезно объяснять!»  - «Наташа!» - «Что Наташа сказала не так? Ты даже не представляешь, что делают другие девочки, чтобы быть красивыми, или замуж выйти! А, Ты? Что ты сделала? Косу в восьмом классе отрезала?  И получила за это пару затрещин?! Сомнительный знаешь ли подвиг!» - «Что же мне делать, Наташа? Я ещё никогда не была с мужчиной так…  Всегда ночевала дома…»
 - «О, да! Ты всегда была красивой и счастливой зубрилкой! Все девчонки Тебе завидуют, а ты до сих пор носишься с допотопными принципами твоей мамочки!» - «Я просто не хочу их расстраивать…»  - «Надо же!  Утром она всё равно спросит:" Где Ты была?!»  - «Вот, возьми, это ключи от загородной дачи моей мамы, а - Сашка, молодец!
Он Тебя любит очень, и Ты тоже не выделывайся…». Я взяла ключи, написала короткую записку: «Не волнуйтесь! Приехал Саша, буду утром. Юля», оставила её на кухонном столе, придавив её край вазой с цветами, собрала сумку… Наташа, проводила нас до электрички, по дороге поясняя, как найти её живописную избушку, открыть воду и включить свет…
Часов в десять мы вернулись в город, Саша купил мне подснежники, и ещё два больших букета алых роз на длиннющих ножках, для Антонины Сергеевны и моей мамы.  По дороге мы забежали к Антонине Сергеевне, поздравили её с праздником, подарили цветы, и заручившись её поддержкой предстали перед моими родителями.
Мама поставила предназначенный ей букет в вазу, поблагодарила за него, потом посмотрела на меня, и в точном соответствии с предсказанием Наташи, сказала: «А теперь, может расскажешь нам, где ты была? Мы не спали всю ночь!». 
 Я сказала: «Мы любим друг – друга», ничего лучше я не сумела придумать. Папа спросил Сашу, не хочет ли он что ни будь нам сказать?  Саша ответил, что для этого он и приехал, просить их родительского согласия на его брак со мной.
Мама тут же вставила свою шпильку в мой адрес: «Видишь, Юля, Саша нас спрашивает, а ты забыла спросить? Или ты решаешь за нас, что тебе позволяют родители, а что нет?». Папа сказал, только: «Люда, прекрати! Это не театр» … В этот момент раздался звонок и в нашей квартире появилась Антонина Сергеевна! Домашняя заготовка сработала…  Она изрекла: «Поздравляю! Когда будет свадьба?»
Мама ответила, что этот и ещё многие другие вопросы мы не успели обсудить… Но, Антонина Сергеевна парировала её выпад.  – «Это какие же, которые и весь класс, и вся школа обсуждает четвертый год?. Нечего здесь обсуждать – совет да любовь!" И папа сказал тоже, и мама.
 Домашнего телефона у Юлиных родителей не было, поэтому вместе отправились на переговорный пункт, затем, чтобы за две с половиной тысячи километров от нашего городка тоже прозвучало, – «Совет, да любовь!» После подачи документов в ЗАГС вступить в законный брак можно было только после двухмесячного испытательного срока. Обе мамы не хотели, чтобы молодые «маялись» и дату свадьбы и регистрации собирались перенести на июнь, тем более что она совпадала с окончанием сессии. Но мы не хотели ждать, и Сашин папа пообещал задействовать его «коррупционные связи». Свадьбу сыграли в конце апреля.  Замужество не помешало мне закончить институт, а ему училище. У нас родился сын, потом и дочь. 
Нам удалось протащить наше счастье, через всю нашу длинную, теперь, жизнь почти, как контрабанду через кордоны, которые нередко воздвигали сами, бездарно растрачивая запас адаптационной энергии на развенчивание собственных манипуляций или преодоление манипуляций других.
 Но вскоре начались совсем другие, непохожие на те времена, о которых я пыталась поведать между строк моей маленькой личной, а значит и очень субъективной истории. Эпоху относительно спокойного и медлительного, в чем-то наивного застоя сменила эпоха бурных, плохо предсказуемых и недостаточно продуманных перемен, изменивших ментальность и нравы большинства граждан.
 Среди которых, вопреки   ожиданиям, «манипуляторов» стало ещё больше, чем прежде. А актуализаторы перешли в разряд редких белых ворон.
   Саша только что вернулся из командировки и уснул.  Я бдительно охраняю его сон, как сторожевой пес границу: прошу моих детей и внуков не включать яркий свет, понизить громкость телевизора, запрещаю слушать рок-музыку без наушников и, вообще шуметь.   Ибо, возвращается он, теперь, как правило из горячих точек, подолгу не может заснуть, а когда сон всё-таки одолевает его, ворочается, сбрасывает на пол одеяло, или кричит во сне.