Глава третья. Трущобы времени

ВНИМАНИЕ: сцены курения и употребления спиртных напитков являются необходимой частью художественного замысла.


Глава третья. Трущобы времени


Ярослав приехал без четверти три. Ночь была ветреная, но не холодная — та московская хмарь, когда октябрь смешивается с ноябрем, а небо висит над крышами тяжелым, ватным одеялом, не пропуская свет ни луны, ни звезд. Фонари в переулке горели через один, и свет их был желтым, маслянистым, словно воздух вокруг сгущался в какую-то нездоровую муть.

Он курил у подъезда, прислонившись спиной к шершавой стене, и смотрел, как ветер гоняет по асфальту обрывки газет. Водка, выпитая в «Черном лебеде», давно выветрилась, оставив после себя только тяжесть в голове и сухой, металлический привкус во рту. Руслан обещал быть ровно в три.

Ярослав достал телефон — без пяти минут три. Набрал номер, который вчера записал со слов Руслана. Длинные гудки. Потом — щелчок, и механический голос сообщил, что абонент недоступен. Он набрал снова. Та же история.

— Твою мать, — сказал он в пустоту.

Ветер донес запах — сладковатый, приторный, как от переспелых фруктов, смешанный с чем-то химическим. Ярослав огляделся. В переулке ни души. Окна ближайших домов темны — либо спят, либо уже привыкли не смотреть на то, что происходит внизу. Только в подъезде, куда он заходил вчера с риелторшей, горел слабый свет — то ли дежурная лампочка под потолком, то ли кто-то возился с фонариком в глубине лестничной клетки.

— Руслан? — окликнул он, но голос прозвучал глухо, словно стена съела звук.

Тогда Ярослав решил ждать еще минут десять. Достал вторую сигарету, прикурил от первой, затянулся глубоко, до легких, чтобы хоть немного прочистить голову. И в этот момент дверь подъезда открылась.

На пороге стояла Лия. Одна.

В кофте, гетрах и шапочке — все та же девочка с розовыми волосами и красноватыми глазами. Сейчас, в тусклом свете уличного фонаря, Ярослав заметил, что кофта на ней не просто старая — она старомодная, с воротником и широкими плечами, какие носили в сороковых. И гетры не полосатые, а вязаные, ручной работы, с выбившимися нитками.

— Где Руслан? — спросил Ярослав, не здороваясь.

Лия посмотрела на него с тем же любопытством, что и вчера, и ответила спокойно, будто речь шла о погоде:

— Руслан велел передать, что передумал. Сказал, что не хочет больше иметь с этим дело.

— Передумал? — переспросил Ярослав. — А сам почему не позвонил?

— Позвонил, — Лия качнула головой в сторону его телефона. — Вы не взяли. Два раза.

Ярослав проверил — действительно, два пропущенных. Оба от Руслана. И смс: «Слава, извини. Не могу. Лия все сделает. Ключи у нее. Если че — звони». Он не слышал звонка — то ли ветер заглушил, то ли что-то другое.

— И что теперь? — спросил он, пряча телефон.

Лия улыбнулась. Улыбка была странная — не детская, не взрослая, а какая-то бесполая, механическая, словно она видела его насквозь и знала наперед каждый его следующий шаг.

— А теперь, Ярослав, мы идем. Вы ведь обещали.

Она развернулась и шагнула в подъезд, не оборачиваясь, уверенная, что он пойдет следом. Ярослав потоптался на месте, выкинул окурок в лужу, посмотрел на пустой переулок — и пошел.

Подъезд встретил его тем же сладковато-химическим ароматом, только в десять раз сильнее. Здесь, в замкнутом пространстве, он ударил в ноздри, смешиваясь с запахом махорки, кошачьей мочи и еще чего-то неуловимого, отчего начинало сосать под ложечкой. Стены лестничной клетки когда-то были выкрашены в зеленый, но краска облупилась, обнажая старую штукатурку, на которой кто-то когда-то выцарапал слово «ВЕРНИСЬ». Ярослав провел по буквам пальцем — царапины были глубокие, старые, словно их сделали не гвоздем, а чем-то более твердым.

Они поднимались медленно. На площадке второго этажа горела единственная лампочка, но свет от нее был настолько слабым, что скорее обозначал темноту, чем рассеивал ее. Здесь Лия остановилась, прислушалась. Ярослав тоже замер.

Сначала он ничего не услышал. Только собственное дыхание и тяжелое, глухое биение сердца. Потом — из-за двери квартиры напротив донесся звук. Приглушенный, ритмичный, как удары мяча о стену. Тук-тук-тук. И следом — голоса. Много голосов, но все они сливались в один, монотонный, похожий на пение. Или на молитву.

— Что там? — прошептал Ярослав.

Лия поднесла палец к губам. Глаза ее в полумраке расширились, стали почти черными, и в них отразился свет лампочки — два крошечных, дрожащих огонька.

— Тридцать первая, — так же шепотом ответила она. — Не обращайте внимания.

Они пошли дальше. На третьем этаже лампочки не было вообще. Темнота стояла такая плотная, что Ярослав выставил руку вперед, чтобы не наткнуться на стену. Лия шла впереди уверенно, словно видела в этой тьме. Ее гетры, казалось, светились сами по себе — бледным, молочным светом, обозначая путь.

— Здесь, — сказала она, и Ярослав услышал, как звякнули ключи. — Квартира тридцать три.

Лязг замка прозвучал неестественно громко. Дверь открылась с протяжным, заунывным скрипом — и из образовавшейся щели пахнуло. Чем-то сырым, земляным, как из открытого склепа. Ярослав невольно отшатнулся, но Лия взяла его за руку. Рука у нее была холодная, сухая и жесткая, как корень дерева.

— Не бойтесь, — сказала она. — Вы же свой.

Они вошли.

Прихожая была узкой, длинной, как тоннель. Ярослав не успел перевести дух — Лия потянула его дальше, в коридор.

— Не смотрите на стены, — предупредила она. — Они любят, когда на них смотрят. Тогда они начинают говорить.

— Кто они?

Лия не ответила. Она вела его по коридору, и с каждым шагом воздух становился все плотнее, все тяжелее. Ярославу казалось, что он идет не по квартире, а по дну реки — каждый шаг давался с усилием, и в ушах стоял глухой, давящий шум. Потом коридор расширился, и они оказались в большой комнате.

Это была дальняя комната, где он вчера задержался у лепнины. При дневном свете она выглядела просто заброшенной. Теперь, в темноте, подсвеченной только бледным светом из окна, она казалась чем-то иным. Лепнина на потолке была не простой. Это были лица. Множество лиц, вылепленных из штукатурки, с закрытыми глазами и приоткрытыми ртами, словно они застыли в беззвучном крике. Паркет, который Ярослав утром собирался спасать, вздыбился буграми, и из щелей между досками пробивались тонкие, белые корешки — или пальцы. Или то, что было когда-то пальцами.

— Вы видите? — спросила Лия, и в голосе ее прозвучало что-то похожее на гордость.

— Вижу, — выдавил Ярослав.

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент пол под ногами дрогнул. Несильно, едва заметно — как дрожит палуба корабля, когда где-то в глубине проходит волна. А следом из-под паркета донесся звук. Тяжелый, с присвистом вздох. Только теперь Ярослав понял, что это не один вздох. Это десятки вздохов, слившихся в один. И в этом звуке не было ни угрозы, ни боли. Было ожидание.

Лия отпустила его руку и сделала шаг вперед. Свет из окна разлился по комнате, и Ярослав увидел то, чего не заметил вчера. В углу, за массивной, вросшей в пол печью, была ниша. Неглубокая, аркообразная, выложенная старым, темным кирпичом. И в нише — что-то лежало. Сначала он подумал, что это груда тряпья, но когда Лия подошла ближе, тряпье зашевелилось. И поднялось.

Это был человек. Вернее, то, что от него осталось — высохшее, сморщенное, обтянутое пергаментной кожей, с провалившимися глазами и длинными, свалявшимися волосами. Оно сидело в нише, поджав под себя ноги, и его иссохшие пальцы перебирали что-то на полу — мелкие предметы, которые Ярослав не мог разглядеть. Губы существа шевелились, издавая присвистывающие звуки.

— Артем? — спросил Ярослав, хотя сразу понял, что это не он. Это было слишком старо для Артема.

— Нет, — ответила Лия. — Это гораздо старше. Это тот, кто пришел сюда в двадцатых. И остался.

— Остался? — переспросил Ярослав, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Как остался?

— А никак. — Лия повернулась к нему, и на мгновение ее лицо осветилось бледным светом. — Он просто пришел сюда переночевать. И не смог уйти. Как и многие другие. Как те, на потолке... Они все приходили сюда — за ночлегом, за покоем, за тишиной. А находили вот это.

Она кивнула на нишу. Существо в ней замерло, и Ярославу показалось, что пустые глазницы смотрят прямо на него.

— И что им нужно? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Чего они хотят?

— Того же, что и все, — ответила Лия. — Чтобы их заметили. Чтобы их вспомнили. Чтобы кто-то сказал: эти люди тоже жили здесь. И умерли. И заслуживают того, чтобы их имена не канули в эту… — она замолчала, подбирая слова, — в эту трущобу времени.

Лия подошла к нише, опустилась на корточки. Существо зашевелилось, протянуло к ней руку — кисть была страшная, с длинными, желтыми ногтями, похожими на когти. Но Лия не испугалась. Она взяла эту руку в свои, погладила, и Ярослав услышал, как она заговорила — тихо, нараспев, на языке, которого он не знал. Или знал когда-то, в детстве, когда бабка рассказывала ему сказки, и в этих сказках были слова, которых нет ни в одном словаре.

Существо замерло. А потом из его груди вырвался звук — не вздох, не стон, а что-то вроде облегчения, долгого, мучительного, как выдох утопающего, который наконец дотянулся до воздуха. И Ярослав почувствовал, как воздух в комнате стал чище. Тяжесть, давившая на плечи, отпустила. Сладковатый запах исчез, сменившись обычным запахом старой, заброшенной квартиры.

Лия поднялась. Лицо ее было бледным, но глаза — те самые, с красноватыми прожилками — теперь смотрели ясно, почти спокойно.

— Они уходят, — сказала она. — Не все, но многие. Вы помогли.

— Я? — удивился Ярослав. — Я ничего не делал.

— Вы пришли. — Лия посмотрела на него с той же странной улыбкой. — Вы пришли, когда вас позвали. Вы не испугались. И вы — свой. Для них это было важнее любых слов.

Существо в нише медленно, очень медленно начало растворяться, становясь прозрачным, как стекло, сквозь которое проступала кирпичная кладка. И когда оно исчезло совсем, на полу осталась лежать горсть монет — старых, дореволюционных, с двуглавыми орлами и профилями царей.

— Это плата, — сказала Лия. — За ночлег. Они всегда платили, когда могли.

Ярослав наклонился, поднял одну монету. Медь, тяжелая, с затертым краем. На ощупь — холодная, но когда он сжал ее в кулаке, ему показалось, что сквозь металл пробивается тепло — чужое, древнее, но не враждебное.

— А что теперь? — спросил он, пряча монету в карман.

Лия оглядела комнату. Лица на потолке не исчезли, но теперь они казались просто масками — старой, выщербленной лепниной, без той жуткой, живой выразительности, что была минуту назад. Паркет осел, щели сомкнулись, и из них больше не тянулись пальцы-корни.

— Теперь, Ярослав, вы можете покупать эту квартиру. — Она повернулась к нему, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Если, конечно, захотите. Здесь будет спокойно. Обещаю. Это ваша реальность.

— А вы? — спросил он. — Вы останетесь? В тридцать второй?

Лия рассмеялась — впервые за все время. Смех был звонкий, совсем детский, и на мгновение она стала похожа на обычную девочку, а не на странное существо из другого измерения.

— Я никуда не ухожу, — сказала она. — Я живу рядом. И всегда жила. Просто меня не все видят.

Она взяла его за руку — опять той же сухой, жесткой ладонью — и повела к выходу. В коридоре Ярослав оглянулся. Дальняя комната тонула в темноте, но в этой темноте ему почудилось что-то успокаивающее. Как если бы в доме, где долго не спали, наконец погасили свет и легли в постель.

На лестничной клетке Лия отдала ему ключи.

— Приходите, когда решитесь, — сказала она. — Я буду здесь. Можете ко мне постучаться, когда захотите. Но в другие квартиры... все-таки не советую. Мало ли что.

Он спустился вниз. На пороге подъезда Ярослав закурил, глубоко затягиваясь, чувствуя, как ветер треплет волосы и остужает лицо. Он стоял и смотрел, как из-за туч выползает луна, будто глаз того, кто наблюдает за ним из темноты. В переулке было тихо. И в этой тишине Ярослав впервые за много лет услышал не пустоту, а наполненность. Будто каждый камень, каждый кирпич, каждая щербатая стена помнили что-то важное .

Он выбросил окурок, посмотрел на связку ключей в руке, потом на окна третьего этажа. Света там не было, но Ярослав знал — в квартире тридцать три теперь можно жить. Потому что там наконец получили плату за ночлег.

Он повернулся и пошел в сторону Яузских ворот, и шаги его звучали по асфальту ровно, уверенно, без той тяжелой, надрывной ноты, что была всего час назад. В кармане лежала медная монета, и она была теплой — теплой чужой жизнью, которая на мгновение коснулась его и отпустила.

Завтра нужно будет позвонить Нюре, сказать, что квартиру он берет. И еще — купить цветы. Для Лии.

Дом на Солянке остался позади. Он больше не вздыхал так тяжело. Только на крыше, показалось ему, сидели гарпии — огромные птицы с женскими головами — и смотрели ему вслед.