Глава четвертая. Подземелье упырей

ВНИМАНИЕ: сцены курения и употребления спиртных напитков являются необходимой частью художественного замысла.


Глава четвертая. Подземелье упырей


Первые две недели в тридцать третьей квартире прошли как в тумане. Ярослав перевез вещи — немного, только самое необходимое: кровать, стол, старый телевизор, доставшийся от родителей, посуду и несколько папок с бумагами, которые он возил за собой уже лет десять. Ремонт решил отложить до весны, ограничился тем, что вымыл окна, заклеил щели в рамах и купил обогреватель — батареи в доме грели еле-еле, словно не хотели просыпаться после долгой зимы.

Квартира слушалась. Ярослав не нашел лучшего слова. Двери перестали скрипеть после того, как он смазал петли, и теперь открывались мягко и бесшумно. Паркет, который он собирался менять, ровно лег на свои места. Даже краны в ванной, которые поутру должны были зашуметь привычным для старого дома гамом, выдавали ровную, спокойную струю. Будто квартира притихла, принюхиваясь к новому жильцу, и, кажется, осталась довольна.

Лия объявилась на третий день. Ярослав возился с проводкой в коридоре — хотел повесить бра над зеркалом, — когда в дверь постучали. Три коротких, сухих удара, которых он не слышал, но почувствовал спиной, будто кто-то коснулся позвонков.

На пороге стояла она. В той же кофте, гетрах и шапочке. Только розовые волосы теперь были убраны под шапку, и от этого лицо казалось еще бледнее, еще меньше.

— Чай будешь? — спросила Лия, не здороваясь.

Вопрос прозвучал так, будто они знали друг друга сто лет. Ярослав хотел сказать, что у него полно дел, но вместо этого услышал собственное:

— Буду.

Он захватил пачку крекеров, купленную накануне, и вышел в коридор. Лия ждала, прислонившись к косяку двери рядом — тридцать второй. Ее дверь была такой же старой, дубовой, с массивной ручкой, но без номера. Ярослав раньше не обратил внимания, что таблички с номером на ее двери не было вообще — только темный прямоугольник там, где она когда-то была.

— Проходи, — сказала Лия, пропуская его вперед. — Я сейчас заварю.

Квартира Лии с первого взгляда показалась зеркальным отражением его собственной — та же планировка, те же высокие потолки, те же окна во двор. Но это сходство держалось ровно до тех пор, пока Ярослав не начинал присматриваться. А присматриваться приходилось, потому что пространство здесь жило по своим, необъяснимым законам.

Начать с того, что коридор в тридцать второй был длиннее. Ярослав несколько раз мерял шагами: у него от входной двери до кухни получалось ровно двенадцать, у Лии — шестнадцать, хотя стены, перекрытия, все совпадало полностью.

Окна в квартире Лии выходили во двор, но двор за ними был не тот. У Ярослава из кухни виднелись мусорные баки, которыми по утрам кто-то громыхал. У Лии за окном стояла тишина. Не то чтобы там не было двора — он был, но какой-то другой: мощеный булыжником, с низкими каменными строениями, которых в реальном дворе не существовало, и с деревом, которое в середине декабря вдруг покрывалось зеленой листвой, а через неделю стояло голым, обледенелым, будто время здесь сжималось в гармошку.

— Там всегда так, — отмахнулась Лия, когда Ярослав в первый раз спросил про дерево. — Иногда зима, иногда лето. Смотря что нужно.

— Кому?

— Тому, кто смотрит, — ответила она, и это прозвучало не как загадка, а как объяснение.

Фотографии на стенах тоже жили своей жизнью. Ярослав скоро перестал их рассматривать, потому что они менялись. Не резко, не на глазах, а постепенно, как медленно текущая река. Сегодня на снимке над буфетом была чайная на Солянке и человек в картузе, завтра — тот же угол, но уже без чайной, с трамвайными путями и дамой в длинном платье. Послезавтра — пустырь, забор, и животное, которое Ярослав сначала принял за собаку, а потом понял, что это волк, стоит мордой к объективу и смотрит прямо в душу.

— Это Хитровка, — говорила Лия, когда он спрашивал. — Она разная. И я ее помню всякую.

— Мне нравится твоя квартира, — сказал Ярослав, хотя это утвеждение показалось ему странным.

— Это хорошо, — кивнула Лия. — Значит, принял.

— Кто принял?

— Ты, — сказала она просто, будто это было очевидно. — Ты тоже принял дом. И он это чувствует.

Они пили чай молча. Ярослав смотрел на фотографии на стенах, и вдруг одна из них — та, что висела над буфетом, — показалась ему знакомой. На ней был запечатлен угол Солянки, тот самый, где сейчас «Черный лебедь». Только вместо паба была чайная, а на ступеньках сидел человек в картузе и смотрел прямо в объектив. А рядом сидела сирин с распущенными волосами. Лицо ее его было размыто, но поза — спокойная, уверенная — напомнила Ярославу что-то. Он не мог понять что.

— Это мой дед, — сказала Лия, проследив его взгляд. — Или прадед. Они здесь все жили. С той самой поры.

— А ты? — спросил Ярослав. — Ты сколько здесь живешь?

Лия улыбнулась — той же странной, недетской улыбкой.

— Давно, — сказала она. — Очень давно. Но это не важно. Важно, что мы теперь соседи.

После того чаепития они стали видеться почти каждый день. Ярослав помогал Лие закупать продукты, она — подсказывала, где в доме кто живет, какие трубы когда меняли... какие лучше не трогать вовсе. По вечерам они сидели у нее на кухне или у него в комнате, пили чай или кофе, и Лия рассказывала истории. Не о себе — о той реальности, в которой она жила... но Ярослав считал ее фантазеркой, и ничему не верил.

Она говорила, что под домом есть подвалы. Не один, а целая сеть — три, а то и четыре этажа в глубину. Когда-то там были склады, потом бомбоубежища, потом просто так, помещения со сводчатыми потолками. Она говорила, что в этих подвалах до сих пор можно найти тени тех, кто уходил туда и не возвращался. Или возвращался не совсем тем, кем был.

— Ты туда спускалась? — спросил Ярослав однажды.

Лия молчала, глядя в окно. За стеклом медленно падал снег — первый в этом году, крупный, влажный, он ложился на подоконник и не таял.

— Спускалась, — ответила она наконец. — Но не одна. И не глубоко. Дальше второго этажа лучше не ходить одному. Там... другие.

— Другие? Кто?

— Упыри, — сказала Лия, и в ее голосе не было ни страха, ни бравады — только спокойная, будничная констатация. — Так их называли раньше. Те, кто ушел в подземелья и пропал. А потом начал выходить. Не наверх, нет. В соседние подвалы. В другие районы. Там ходы есть и на Сретенку, и на Тишинку. Искали, чем поживиться.

Ярослав хотел спросить, шутит ли она, но не спросил. Слишком много странного он уже видел в этом доме, чтобы отмахиваться от слов соседки.

В середине декабря Руслан объявился. Позвонил, долго извинялся, говорил, что испугался, что не мог, что ключи оставил, потому что ноги не шли. Ярослав не держал зла. Они встретились в том же пабе, выпили по кружке эля, и Руслан смотрел на него с каким-то новым, почтительным уважением.

— Ты, Слава, реально свой, — сказал он, качая головой. — Я после одного случая с вампиршей... неделю в себя приходил. А ты живешь. И ничего.

— Ничего, — ответил Ярослав. — Квартира как квартира. Соседка хорошая.

— Эта? — Руслан поморщился. — А ты ее уши видел? Я ее еще ребенком помню, когда бабка жива была. Она тогда уже такой была. И не меняется.

— Стареют все, — сказал Ярослав, хотя про себя отметил, что Руслан прав: Лия действительно выглядит странно.

Все переменилось в ночь на Крещение. Ярослав проснулся от того, что батареи вдруг зашумели, застонали, как живые, и замолкли. В комнате стало холодно — настолько, что пар изо рта пошел белым облачком. Он накинул халат поверх обычной одежки, вышел в коридор, проверил трубы — они были ледяными.

Ярослав спустился на первый этаж. В подъезде горела все та же дежурная лампочка, но свет ее казался каким-то больным, желтым. У двери в подвал висел замок — старый, амбарный, покрытый рыжей ржавчиной. Ярослав дернул — замок не поддался. Тогда он вернулся к себе, взял монтировку и, чувствуя себя взломщиком, сковырнул дужку. Ржавчина посыпалась серой пылью, замок со звоном упал на бетонный пол.

Дверь открылась внутрь, и из темноты пахнуло сыростью, гнилью и еще чем-то — тяжелым, сладковатым, тем запахом, который он почуял в первый день в дальней комнате. Ярослав включил фонарик на телефоне. Луч выхватил бетонные ступени, уходящие вниз, стены, покрытые зеленой плесенью, и низкий, давящий потолок.

— Не ходи один.

Голос Лии прозвучал у него за спиной. Ярослав обернулся — она стояла на лестнице, в ночной рубашке и босиком, но, казалось, не чувствовала холода.

— Отопление отключилось, — сказал он. — Надо посмотреть в чем дело...

— Трубы проходят через подвалы. Через все три этажа, — ответила Лия. — Но туда нельзя спускаться одному. Я тебе говорила.

— Ты говорила про упырей, — усмехнулся Ярослав. — Лия, мне завтра работать, я не могу сидеть без тепла.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевела глаза на черный проем подвала, и лицо ее стало серьезным, почти суровым.

— Подожди меня, — сказала она и побежала в свою квартиру.

Вернулась она через минуту — в пальто, гетрах, с той же шапочкой на голове и с фонарем в руке. Не с обычным, а с большим, старым, похожим на те, что использовали шахтеры.

— Я с тобой, — сказала она. — Но делать будем то, что я скажу. Ни шага в сторону, ничего не трогать. И если услышишь голоса — не отзывайся.

— Ладно. А чьи голоса?

— Те, которые позовут. Они всегда зовут, когда чувствуют живых. Особенно в такую ночь.

— Почему в такую?

— Крещение, — сказала Лия, и в ее голосе прозвучало что-то, похожее на усталую насмешку. — Вода освящается, а подземелья, наоборот, открываются. Так уж повелось.

Они начали спуск. Первый этаж подвала оказался неглубоким — метра три в высоту, бетонные стены, трубы, идущие вдоль потолка, задвижки, счетчики. Здесь было холодно, но терпимо. Ярослав прошел вдоль магистрали, посветил на манометры — давление было, но вода не шла. Значит, проблема глубже.

— Там, — сказала Лия, показывая на железную дверь в дальнем конце. — За ней второй этаж.

Дверь была приоткрыта. За ней чернела темнота, густая, как нефть. Лия шагнула первой, и Ярослав услышал, как ее ноги зашуршали по бетонной лестнице. Он последовал за ней, стараясь ступать бесшумно.

Второй этаж был другим. Стены здесь были не бетонными, а кирпичными, старыми, с выщербинами и темными потеками. Пол — земляной, утрамбованный, с лужами, в которых отражался свет фонаря. Воздух стал тяжелее, и Ярослав заметил, что дышит чаще, хотя спускаться было недолго.

— Здесь были склады, — сказала Лия, не оборачиваясь. — Еще до революции. Торговали мукой, крупой, а в подвалах — чем попало. Потом, уже в тридцатые, здесь сделали бомбоубежище. А после войны закрыли и забыли.

— И кто тут есть?

— "Есть" не то слово, — ответила Лия. — Скорее, копится. Все, что не нашло покоя наверху, сползает сюда. Со всей Хитровки. Иногда и дальше.

Она остановилась. Впереди, в темноте, что-то зашевелилось. Ярослав направил луч фонаря — и увидел фигуру. Человеческую, но не совсем. Она сидела на корточках у стены, обхватив колени руками, и раскачивалась вперед-назад. Лица не было видно — только спутанные волосы, грязная одежда, которая, казалось, приросла к телу.

— Не свети в глаза, — тихо сказала Лия. — Это она. И ей больно.

— Кто она?

— Бывшая жиличка. С пятого этажа. Пропала лет десять назад. Все думали, уехала, а она...

Фигура замерла. Потом медленно, с хрустом, повернула голову. Ярослав увидел лицо — серое, землистое, с ввалившимися щеками и глазами, которые смотрели сквозь него, не видя. Губы шевелились, издавая сухой, шуршащий звук.

— Она ищет выход, — сказала Лия. — Но забыла, где он. Многие здесь забывают.

— Мы можем ей помочь? — спросил Ярослав, хотя голос его дрогнул.

— Невозможно, — ответила Лия. — Нам нужны трубы. Иначе здесь замерзнут все — и живые, и мертвые.

Они двинулись дальше. Фигура осталась позади, но Ярослав слышал, как шуршание не затихает, а следует за ними — по стенам, по потолку, будто кто-то полз на невидимых лапах.

Трубы на втором этаже оказались перекрыты. Старый вентиль, покрытый ржавчиной, не поддавался. Ярослав налегал всем телом, пока железо не хрустнуло и не поддалось. Вода в трубах зашумела, заурчала, и по стенам прошел легкий, едва уловимый гул.

— Видно, есть еще один вентиль, — сказал Ярослав, посветив дальше. — На третьем этаже.

— Туда нельзя, — резко сказала Лия.

— Почему?

— Потому что третий этаж — это уже не подвал. Это... другое место. Там они.

— Упыри?

Лия не ответила. Она смотрела в черный проем лестницы, уходящей еще глубже, и Ярослав заметил, что пальцы ее, сжимающие фонарь, побелели.

— Лия, — сказал он мягко. — Я быстро. Открою вентиль — и назад.

— Если ты спустишься туда, — сказала она, не глядя на него, — ты можешь не вернуться.

— А ты?

— Я другая, — сказала она, и впервые в ее голосе Ярослав услышал не спокойствие, а горечь. — Я не отсюда. Я часть другой реальности. А ты — местный. И ты не должен...

— Лия, — перебил он. — Я спущусь. Ты можешь ждать здесь. Или идти со мной. Но я не оставлю дом без тепла.

Она подняла на него глаза — серые, с красноватыми прожилками, которые теперь, в свете фонаря, казались двумя раскаленными углями.

— Ты всегда был таким? — спросила она.

— Каким?

— Упрямым. Как те, кто оставался в доме, когда все уходили.

Ярослав не нашелся, что ответить. Он просто шагнул на лестницу, ведущую вниз.

Третий этаж не был похож на предыдущие. Здесь не было бетона, не было кирпича. Стены были земляными, с торчащими корнями, которые тянулись откуда-то сверху, пронизывая грунт, как вены. Воздух стоял неподвижный, тяжелый, и в нем витал тот сладкий запах, только в сто раз сильнее. Ярослав прижал рукав халата к носу, но запах проникал сквозь ткань, оседая на языке металлическим привкусом.

— Не дыши глубоко, — сказала Лия, которая, несмотря на свои слова, спустилась следом. — И не смотри по сторонам.

Но Ярослав уже смотрел. В земляных стенах были ниши — такие же, как в его дальней комнате, только глубже, темнее. В каждой нише — что-то. Он не мог разобрать, что именно, но он слышал дыхание. Много дыханий. Сдавленных, хриплых, с присвистом. И среди них — голоса. Тихое, настойчивое бормотание, которое складывалось в слова:

— Иди сюда. Иди. Здесь тепло. Здесь не больно. Иди...

— Не слушай! — голос Лии прозвучал резко, как удар. — Ярослав, смотри на меня!

Он заставил себя отвести взгляд от ниш. В конце коридора, заросшего корнями, он увидел трубы. Они шли не по стенам, а прямо по земле, утопая в черном, вязком грунте. Последний вентиль был открыт наполовину — его словно кто-то пытался закрыть, но не смог.

— Подожди, — сказал Ярослав и двинулся к вентилю.

Корни тянулись к нему, обвивали ноги, но он шел, перешагивая, отдирая их от пола. Когда он добрался до вентиля, то увидел, что рукоятка залита чем-то темным, засохшим. Он взялся за нее, не обращая внимания на липкость, и повернул. Раздался металлический скрежет, и где-то глубоко в трубах что-то щелкнуло. Вода пошла.

И в этот момент голоса за спиной зазвучали громче. Они больше не шептали — они кричали, и в этом крике было не зло, а отчаяние:

— Не уходи! Останься! Останься с нами! Нам холодно! Нам страшно! Останься!

Ярослав обернулся. Из ниш выползали фигуры. Он не мог их сосчитать — они были повсюду, серые, бесформенные, с пустыми глазницами и разинутыми ртами. Они тянули к нему руки — длинные, неестественно длинные, с пальцами, которые заканчивались не ногтями, а корнями.

— Ярослав! — закричала Лия, и в ее голосе вдруг прорвалось что-то древнее, властное, чего он никогда в ней не слышал. — Стой где стоишь!

Она шагнула вперед, и свет ее фонаря залил коридор белым, ослепительным сиянием. Фигуры замерли, прижались к стенам, зашипели, как змеи, но не исчезли.

Лия взмахнула рукой и между ними и теми фигураи встала стена огня.

— Они не тронут тебя, — сказала Лия, подходя к нему. — Они боятся огня. Но я не могу держать его вечно.

— Что им нужно? — спросил Ярослав, чувствуя, как дрожат колени.

— Того же, что и всем, — ответила Лия. — Чтобы их заметили. Чтобы о них вспомнили. Чтобы кто-то сказал: эти люди тоже были. И не заслужили того, чтобы гнить здесь, в черноте.

Она взяла его за руку. Рука ее была ледяной, но в этот раз Ярослав не отдернул ее.

— Мы вернемся, — сказал он. — Я вернусь. Не один. С людьми. С рабочими. Мы раскопаем эти подвалы, найдем... найдем их. И похороним как надо.

Лия посмотрела на него, и в ее глазах, в этих странных, красноватых глазах, Ярослав увидел то, чего не видел никогда, — слезы.

— Ты правда это сделаешь? — спросила она.

— Правда, — сказал он.

Они пошли назад, и серые фигуры попрятались в ниши, замирали. Только одно существо — то, которое он увидел первым, женщина с пятого этажа, — осталось стоять посреди коридора. Когда Ярослав проходил мимо, она протянула руку и коснулась его плеча. Прикосновение было легким, как осенний лист, и холодным, но в этом холоде Ярослав почувствовал не угрозу, а благодарность.

На втором этаже Лия остановилась, перевела дух. Фонарь в ее руке погас, и они остались в темноте, освещаемые только тусклым светом телефона Ярослава.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не испугался. За то, что пошел. За то, что... — она помолчала, — что сказал про рабочих. Никто никогда не предлагал. Их всех только пугали эти подвалы. А ты сказал — раскопаем.

— Я сказал правду, — ответил Ярослав. — Я хочу сделать это.

Они поднялись на первый этаж, закрыли за собой дверь, навесили новый замок, который Ярослав нашел в ящике с инструментами, стоявшем рядом. В квартирах уже было тепло — батареи гудели, наполняя комнаты живым, привычным теплом.

— Лия, — сказал он. — А ты сама... ты можешь уйти? Из этого дома?

Она повернулась к нему, и лицо ее было спокойным, почти безмятежным.

— Зачем? — спросила она. — Здесь мой дом. Здесь те, кого я помню. И теперь здесь есть ты.

Она пошла к своей двери. На пороге обернулась:

— Завтра начнешь звонить? Про рабочих?

— Да, — кивнул Ярослав.

— Хорошо, — сказала Лия. — Я подожду.

И дверь за ней закрылась так тихо, что Ярослав не услышал щелчка замка.

У себя Ярослав допил чай, выключил свет и пошел спать. Батареи грели ровно, спокойно, и в этом тепле была какая-то давно забытая, но родная уверенность: он дома.