Смерть на страже Республики

Смерть на страже Республики

Глава 1. Убийство у Палатинских бань

Серый рассвет над Римом только начинал разгонять ночную мглу, когда раб-водонос по имени Дамасий услышал крик вороны. Птица сидела на краю мраморной лестницы, ведущей к Палатинским баням, и била крыльями с такой силой, будто пыталась прогнать само утро. Дамасий сплюнул — дурное предзнаменование — и шагнул выше, к источнику, который бил из-под земли уже триста лет. Амфора на плече оттягивала ключицу, но он привык к этой тяжести. Тяжесть была его жизнью.
Он заметил ноги первыми. Ступни, обутые в сандалии из лучшей телячьей кожи, с золотыми пряжками в виде львиных голов, торчали из-за колонны портика. Дамасий замер. Такие сандалии стоят больше, чем он заработает за десять лет. Он поставил амфору на ступень и двинулся вперед медленно, боясь того, что увидит.
Тело лежало на спине. Руки раскинуты в стороны, словно убитый пытался обнять небо перед смертью. Тога с широкой пурпурной полосой — одежда кандидата в консулы — была разорвана на груди и залита кровью, которая уже успела почернеть на воздухе. Но Дамасий смотрел не на тогу. Он смотрел на рукоять кинжала, торчащую из левого бока, прямо под сердцем. Рукоять была из сирийского стекла — прозрачная, с вкраплениями золота, перехваченная бронзовой проволокой. Такое оружие не носит ни один римлянин. Такое оружие привозят с востока, из-за моря, и продают в лавках у Тибра за цену хорошего мула.
Дамасий узнал лицо. Он видел этого человека вчера на форуме, когда тот произносил речь перед храмом Кастора и Поллукса. Голос был звонкий, уверенный, толпа кричала в ответ. Авл Помпей — так звали мертвеца. Кандидат в консулы, богатый патриций из древнего рода, наследник состояния, нажитого на сицилийских рудниках и кампанийских виноградниках. Сегодня он должен был идти на Марсово поле, чтобы получить голоса избирателей. Вместо этого он лежал в луже собственной крови, и его открытые глаза смотрели в небо, которое так и не стало для него светлым.
Дамасий побежал. Амфора осталась на ступенях, вода вытекла на камень, смешиваясь с кровью тонкой розовой струйкой. Он бежал по Виа Нова, кричал, звал стражников, сбивал с ног прохожих, которые только начинали выходить из домов. Он бежал, пока не наткнулся на патруль городских трибунов у подножия Палатина.
— Там, — выдохнул он, указывая дрожащей рукой. — У бани. Человек. Мертвый. Авл Помпей.
Трибуны переглянулись. Один из них, пожилой, с обветренным лицом, спросил:
— Кандидат?
— Да. Тот самый.
— Юпитер всемогущий, — выдохнул трибун. — Выборы через шесть часов.

Гонцы разнесли весть по форуму быстрее чумы. К середине утра, когда солнце наконец пробилось сквозь облака и залило золотом крыши базилик и храмов, о смерти Авла Помпея знал уже весь Рим. У курии Гостилия, где заседал Сенат, собралась толпа. Люди шептались, строили догадки, указывали пальцами на дом Тита Ливия Суллы, который стоял на южном склоне Палатина, в трехстах шагах от места убийства.
Внутри курии было душно. Сенаторы сидели на скамьях, выстроенных полукругом, и принцепс сената Марк Эмилий Лепид стучал жезлом о мраморный пол, требуя тишины. Но тишины не было. Все говорили одновременно, перебивая друг друга, вскакивая с мест, размахивая руками. Консул Гней Октавий, председательствовавший в этот день, выглядел растерянным. Его власть была велика, но он не знал, как поступить.
— Выборы не могут состояться! — кричал сенатор Квинт Лутаций Катул, человек с красным лицом и вечно мокрым от пота лбом. — Один из кандидатов убит! Это осквернение воли богов! Мы должны объявить траур и перенести голосование!
— Траур? — усмехнулся Гай Скрибоний Курион, молодой и дерзкий. — Траур по кому? По человеку, которого убили в портике бани, как последнего вора? Авл Помпей был кандидатом, это правда. Но он был также должником, игроком и, как поговаривают, любовником чужих жен. Не нужно делать из него мученика.
— Молчать! — рявкнул Октавий, ударив кулаком по креслу. — Мы здесь не для того, чтобы поливать грязью мертвого. Нам нужно решить, как быть с выборами.
— Решить? — раздался голос с дальней скамьи. Все обернулись. Там сидел Тит Ливий Сулла — второй кандидат в консулы. Он был молод, лет тридцати пяти, с жестким лицом и пронзительными глазами. Его тога сидела безупречно, но под левым глазом пульсировала жилка — единственный признак волнения. — Вы хотите решить, как быть с выборами, пока мой соперник лежит с ножом в спине? Вы что, забыли, что я тоже кандидат? Меня теперь каждый плебей на форуме считает убийцей!
— Никто тебя не считает, Тит, — примирительно сказал Катул.
— Не считают? — Тит встал. — Я шел в курию через форум. Женщины плевали мне под ноги. Торговцы закрывали лавки, когда я проходил. Один старик, который вчера кричал, что отдаст голос за меня, сегодня показывал на меня пальцем и говорил своему внуку: «Смотри, это тот, кто убил». Так что не говорите мне, что меня не считают.
— Сядь, Сулла, — приказал Октавий. — Твое волнение понятно, но оно не помогает делу.
— Я сяду, когда назовут имя того, кто это сделал, — ответил Тит, но сел.
В курию вошел ликтор — высокий, в латах поверх туники, с фасциями на плече. Он поклонился консулу и сказал:
— Господин, претор Луций Валерий Флакк просит разрешения обратиться к Сенату.
— Пусть войдет, — кивнул Октавий.
Флакк был человеком средних лет, с седеющей бородой и тяжелым подбородком. Он занимал должность городского претора, отвечал за правосудие в Риме, и теперь его лицо было мрачнее тучи.
— Господа сенаторы, — начал он, — я осмотрел тело. Убийство совершено с особой жестокостью. Кинжал вошел между ребер, снизу вверх, пробил диафрагму и задел сердце. Смерть наступила быстро, но не мгновенно. Помпей успел упасть на колени и проползти около пяти шагов, судя по кровавому следу. Орудие убийства — кинжал сирийской работы, стеклянная рукоять, лезвие из кампанской стали, но заточено по восточному образцу.
— Кинжал? — переспросил Курион. — Какой римлянин станет убивать кинжалом? Если хочешь убить, берешь меч.
— Именно, — кивнул Флакк. — Поэтому я склоняюсь к тому, что убийца не римлянин. Или кто-то, кто хочет, чтобы мы так думали.
Тит Сулла снова вскочил.
— Слышите? Не римлянин! А я римлянин, и мой род идет от самого Суллы-диктатора, хоть он и приходится мне дальним родственником. Я не имею отношения к этому убийству.
— Никто и не говорит, что имеешь, — резко сказал Октавий. — Флакк, ты назначил ответственного за расследование?
— Назначил, — ответил претор. — Дело ведет центурион Гай Марцелл. Ветеран германских походов, служил под началом Друза, имеет опыт расследований. Он уже осматривает место преступления.
— Центурион? — усмехнулся кто-то из сенаторов. — Для расследования убийства кандидата в консулы нужен не центурион, а настоящий судья.
— Марцелл справится, — отрезал Флакк. — Я ему доверяю.
Сенат загудел, но Октавий поднял руку.
— Решено. Выборы переносятся на три дня. За это время центурион Марцелл должен найти убийцу. Если не найдет — Сенат назначит особую комиссию. Всем все ясно?
Сенаторы закивали, хотя ясно было далеко не всем. Тит Сулла вышел из курии первым, не оглядываясь. Его лицо было белым, как мрамор ступеней, по которым он спускался.

Гай Марцелл стоял на коленях перед телом уже полчаса. Он был невысок, коренаст, с руками, покрытыми шрамами от старых ран, и лицом, которое трудно было назвать красивым — крупный нос, глубоко посаженные глаза, жесткая складка у рта. Но его взгляд был цепким, как у ястреба. Он служил в Германии десять лет, видел смерть в сотне обличий и научился читать ее как раскрытую книгу.
Рядом с ним стоял опцион — заместитель — по имени Луций Фабий, молодой человек с восторженным взглядом и блоком восковых табличек в руках. Фабий мечтал о карьере, и Марцелл был для него образцом.
— Что мы имеем? — спросил Марцелл, не оборачиваясь.
— Труп мужчины, возраст около сорока лет, — начал Фабий, заглядывая в таблички. — Кандидат в консулы Авл Помпей. Обнаружен рабом-водоносом Дамасием в пятом часу ночи. Кинжал сирийский, рукоять стеклянная.
— Я вижу, что кинжал сирийский, — перебил Марцелл. — Ты мне скажи, сколько времени прошло с момента смерти.
Фабий смешался.
— Я... я не знаю.
— А должен знать. Смотри. — Марцелл взял руку мертвеца и поднял ее. Пальцы были сведены, ногти посинели. — Труп остыл, но еще не закоченел окончательно. Кровь на тоге засохла, но не спеклась. Смерть наступила около полуночи. Убийца ждал его здесь. Помпей шел из бани, это ясно по чистой коже и мокрым волосам. Был без охраны. Кто из кандидатов ходит в баню без охраны?
— Тот, кто чувствует себя в безопасности, — предположил Фабий.
— Или тот, кто не думал, что ему угрожает опасность. — Марцелл отпустил руку и внимательно осмотрел тогу. — Смотри на разрез. Ткань рвана не сверху вниз, а снизу вверх. Убийца был ниже ростом, чем Помпей. Или наносил удар снизу. Удар кинжалом в левый бок — это удар правой рукой, снизу вверх. Убийца стоял лицом к лицу с жертвой, обнял ее левой рукой, чтобы удержать, а правой всадил нож. Это не убийство из засады. Это убийство в упор. Помпей знал своего убийцу. Они встретились, разговаривали, а потом тот нанес удар.
Фабий торопливо записывал.
— Что еще?
— Рукоять кинжала, — сказал Марцелл, наклоняясь ближе. — Ты видишь это клеймо?
Он указал на крошечный знак, выдавленный в стекле у основания рукояти. Фабий прищурился.
— Что-то похожее на... корабль?
— Корабль с прямым парусом. Финикийское клеймо. Такое ставят мастера из Тира. Значит, кинжал не просто сирийский, а из Тира. В Риме есть только два человека, которые торгуют тирским стеклом. Запомни это.
Марцелл поднялся, хрустнув коленями. Он служил пехотинцем двадцать лет, и каждое утро напоминало ему об этом.
— Сними отпечатки пальцев с рукояти, если они есть, — сказал он. — И опроси рабов в банях. Кто-то должен был видеть Помпея вчера вечером. С кем он пришел, с кем ушел, с кем разговаривал.
— Сделаю, — кивнул Фабий. — А вы?
— Я пойду к его дому. И к дому его соперника.
— Вы думаете, это Тит Сулла?
Марцелл посмотрел на него долгим взглядом.
— Я думаю, что в Риме никто не убивает кандидата в консулы просто так. За этим что-то стоит. И я хочу узнать, что именно. А пока я ничего не думаю. Это плохая привычка — думать, когда нет фактов. Запомни это тоже.
Он отвернулся и пошел вниз по лестнице, оставив Фабия наедине с мертвецом и вопросами, на которые у него не было ответов.

Городской слух работал быстрее, чем легион в походе. К полудню, когда Марцелл вышел на форум, имя Тита Суллы было у всех на устах. Торговцы овощами перекрикивались через ряды, обсуждая, сколько серебра заплатил Тит сикариям, чтобы убрать конкурента. Женщины у фонтана Ютурны сплетничали о давней вражде двух семей. Даже весталки, проходившие по форуму в священном молчании, бросали косые взгляды в сторону Палатина.
Марцелл остановился у ростральной трибуны, украшенной носами захваченных кораблей, и оглядел толпу. Ему было тридцать восемь лет, он провел большую часть жизни в лагерях и на границах, и теперь этот шумный, пахнущий чесноком и потом форум казался ему чужим. Но он знал, что его работа здесь не отличается от работы в Германии или в Галлии. Всюду люди, и всюду у них одни и те же пороки: жадность, зависть, страх.
— Центурион!
К нему подбежал мальчишка лет тринадцати, грязный, босой, с татуировкой раба на лбу. Он запыхался и размахивал руками.
— Тебя ищет господин. Господин Флакк. Велел передать, чтобы ты шел к дому Тита Суллы. И чтобы поторопился.
— Что случилось?
— Толпа собирается, — выпалил мальчишка. — Говорят, что вдова Помпея вышла к людям. Плачет, рвет на себе волосы, кричит, что Сулла — убийца. Народ хочет идти к его дому. С факелами.
Марцелл выругался сквозь зубы. Он знал, как быстро толпа превращается в линчующую свору. В Германии он видел, как крестьяне растерзали двух римских торговцев, заподозрив их в краже ребенка. Потом оказалось, что ребенка унес волк, но торговцев это не воскресило.
— Где сейчас Флакк?
— У дома Суллы. Он прислал ликторов, но их мало.
Марцелл двинулся к Палатину быстрым шагом, расталкивая прохожих локтями. Мальчишка бежал рядом, едва поспевая за ним.
— Как тебя зовут? — спросил Марцелл на ходу.
— Антигон.
— Ты чей раб?
— Флакка. Он меня купил в прошлом году.
— Хорошо, Антигон. Беги к моему опциону Фабию. Он у Палатинских бань. Скажи ему, чтобы брал двух ликторов и шел к дому Суллы. Живо.
Антигон кивнул и исчез в толпе.

Марцелл шел быстро, но мысли его возвращались к вчерашнему дню. Он не был на форуме, когда кандидаты произносили речи, но успел услышать рассказы свидетелей. Фабий, который был там, пересказал ему каждое слово.
Авл Помпей говорил первым. Он стоял на временной трибуне, сооруженной перед храмом Кастора и Поллукса, и его голос разносился по всей площади. Он обещал народу хлеб по низким ценам, новые законы о долгах и раздачу земли ветеранам. Толпа ревела. Помпей умел говорить с плебсом — просто, громко, без высокомерия. Он смеялся вместе с ними, хлопал по плечам самых бедных, называл их братьями. Это была игра, конечно, но он играл хорошо.
Потом на трибуну поднялся Тит Сулла. Он был другим. Говорил сухо, четко, как офицер на построении. Он обещал порядок, уважение к законам и строгое наказание для должников, которые не платят по счетам. Он напомнал народу, что дешевый хлеб означает пустую казну, а раздача земли — это путь к тирании, когда вожди раздают чужое, чтобы купить любовь черни.
И тут Помпей не выдержал. Он шагнул к краю трибуны и крикнул:
— Тит Сулла, ты называешь меня тираном? Ты, родственник диктатора, который положил в проскрипции три тысячи римских граждан? Ты, чья семья нажилась на крови лучших людей Рима?
Толпа ахнула. Это было грубое нарушение обычая — кандидаты не должны были оскорблять друг друга публично, тем более напоминать о проскрипциях, о которых многие старались забыть. Лицо Тита Суллы стало белым, потом красным. Он спрыгнул с трибуны и подошел к Помпею вплотную.
— Ты ответишь за эти слова, — сказал он тихо, но так, что передние ряды услышали.
— Угрожаешь? — усмехнулся Помпей. — При всем народе?
— Я не угрожаю. Я предупреждаю.
Больше в тот день они не разговаривали. Тит Сулла ушел с форума, окруженный своими клиентами. Помпей остался, пил вино с торговцами, смеялся, шутил. Он был уверен в победе.
А через двенадцать часов его нашли с ножом в спине.
Марцелл остановился у подножия Палатина, перед домом Тита Суллы. Дом был огромным, с фасадом из травертина, с колоннами из греческого мрамора и бронзовыми дверями, на которых были вычеканены сцены из битв при Лакедемоне. Но сейчас эти двери были закрыты, а перед ними стояла толпа. Человек двести, не меньше. В основном женщины и старики, но были и молодые мужчины, сжимавшие в руках палки и камни.
В центре толпы, на носилках, которые несли четыре раба, сидела женщина в траурном платье. Ее лицо было закрыто покрывалом, но руки, сжимавшие край носилок, были белыми как мел. Это была вдова Авла Помпея, Юлия. Она не кричала и не плакала — она сидела молча, и это молчание было страшнее любых криков. Рядом с ней стоял ее отец, старый сенатор Луций Юлий Цезарь, и держал ее за руку.
— Убийца! — крикнул кто-то из толпы. — Смерть убийце!
— Тит Сулла, выходи! — заорал другой.
Марцелл увидел претора Флакка. Тот стоял на ступенях дома Суллы с тремя ликторами. Лица у всех были бледные, руки на фасциях сжаты.
— Флакк! — крикнул Марцелл, пробиваясь сквозь толпу. — Что здесь происходит?
— Ты видишь, — ответил Флакк, не оборачиваясь. — Хотят штурмовать дом. Я не пускаю. Но если подойдет еще сотня, мои ликторы ничего не сделают.
— Где Сулла?
— Внутри. Не выходит. Говорит, что если выйдет, его растерзают.
— Он прав, — сказал Марцелл. — Растерзают. Нужно увести толпу.
— Как? Они требуют справедливости.
— Тогда дай им то, что они хотят. Пообещай, что Суллу арестуют и допросят.
Флакк посмотрел на него с сомнением.
— У меня нет оснований его арестовывать.
— А у них есть основания его линчевать? — Марцелл кивнул в сторону толпы. — Выбирай меньшее зло, претор. Арестованный Сулла лучше мертвого Суллы.
Флакк колебался несколько секунд, потом кивнул.
— Хорошо. Я объявлю, что беру его под стражу для допроса. Но ты его допросишь. И если он окажется невиновен...
— Если он окажется невиновен, я это докажу, — перебил Марцелл. — А сейчас дай мне встать рядом.
Флакк поднял руку, призывая толпу к тишине. Крики стихли, но не полностью — где-то в задних рядах продолжали выкрикивать угрозы.
— Граждане Рима! — заговорил Флакк, стараясь, чтобы голос его звучал твердо. — Я, претор Луций Валерий Флакк, беру на себя расследование убийства Авла Помпея. Тит Ливий Сулла будет задержан для допроса. Если его вина будет доказана, он понесет наказание по всей строгости закона. Если же он невиновен, он будет отпущен. Я требую, чтобы вы разошлись и не препятствовали правосудию.
Толпа загудела. Кто-то крикнул:
— Он уйдет от ответа! Он богат!
— Нет, — сказал Флакк. — Не уйдет. Я клянусь Юпитером Всеблагим Величайшим, что доведу дело до конца.
Медленно, очень медленно, толпа начала расходиться. Женщины уводили детей, мужчины опускали камни и палки. Вдова Помпея осталась на месте дольше всех. Она подняла покрывало и посмотрела на Флакка. Ей было лет тридцать, лицо ее было красивым, но искаженным горем. Она ничего не сказала — только посмотрела. Потом кивнула рабам, и носилки двинулись прочь.
Марцелл перевел дыхание. Он чувствовал, что это только начало.

Глава 2. След ведет на Палатин

Двери дома Тита Суллы открылись только после того, как последний крикун скрылся за поворотом. Марцелл вошел первым, за ним Флакк и ликторы. Атрий был огромен — мраморный пол, бассейн для дождевой воды в центре, восковые маски предков вдоль стен. С потолка свисала бронзовая лампа в виде корабля, внутри которой еще горели масляные огоньки.
В глубине атрия стоял Тит Сулла. Он был без тоги, в простой тунике, и держал в руке кубок с вином. Рядом с ним — женщина лет шестидесяти, с жестким лицом и властным взглядом. Она не плакала и не выглядела испуганной. Она смотрела на вошедших с таким видом, будто они были мухами, залетевшими в ее дом.
— Мать, — сказал Тит, — может быть, тебе лучше уйти?
— Я никуда не уйду, — ответила женщина. Это была Лициния Старшая, вдова Гая Суллы, мать Тита. — В моем доме не будут допрашивать моего сына без моего присутствия.
— Домин, — обратился к ней Флакк с поклоном, — мы здесь не для допроса, а для беседы. Тит Ливий приглашен помочь расследованию.
— Приглашен? — Лициния усмехнулась. — С ликторами? С центурионом, который пахнет лагерем и потом? Это называется приглашением?
— Мать, — повторил Тит с усталостью в голосе. — Пожалуйста. Я сам справлюсь.
Лициния посмотрела на сына, потом на Марцелла. В ее взгляде была сталь.
— Если вы причините ему вред, — сказала она тихо, — вы узнаете, что такое гнев Суллы. Настоящего Суллы.
Она развернулась и вышла в боковой коридор, оставив за собой запах дорогих духов и холодное молчание.
Флакк перевел дыхание.
— Тит, — сказал он, — я должен задать тебе несколько вопросов. Ты не обвиняемый, ты свидетель. Но ты понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Понимаю, — ответил Тит. Он поставил кубок на столик из слоновой кости и посмотрел на Марцелла. — Это центурион, который будет меня допрашивать?
— Я Гай Марцелл, — представился тот. — Мне поручено расследование.
— Марцелл? — Тит нахмурился. — Я слышал это имя. Ты служил в Германии с Друзом?
— Служил.
— Там говорили, что ты честный человек.
— Говорили, — кивнул Марцелл. — Иногда это было даже правдой.
Тит усмехнулся — впервые за этот день.
— Хорошо. Спрашивай.

Марцелл не спешил. Он прошел по атрию, рассматривая маски предков — узкие лица, суровые рты, надменные взгляды. Суллы были знатным родом, хотя и не самым древним. Их слава началась с диктатора Луция Корнелия Суллы, который тридцать лет назад залил Рим кровью и установил свою власть. Тит Ливий приходился ему троюродным племянником.
— Где ты был прошлой ночью? — спросил Марцелл, не оборачиваясь.
— Дома, — ответил Тит. — Весь вечер.
— Кто может это подтвердить?
— Мои рабы. Моя мать. Мой учитель-грек, который был со мной до поздней ночи.
— До какого часа?
— До второго часа ночи. Мы работали над речью для выборов. Я хотел ответить на обвинения Помпея.
— Ты был зол на него?
Тит помолчал.
— Я был раздражен. Но не настолько, чтобы убивать.
— Ты угрожал ему вчера на форуме. Прилюдно. Сотни свидетелей слышали.
— Я сказал, что он ответит за свои слова. Это не угроза убийством. Это вызов на политическую дуэль, не более.
— Толпа поняла это иначе.
— Толпа всегда понимает иначе. Толпа ищет крови. Если завтра убьют меня, она скажет, что это Помпей вернулся с того света, чтобы отомстить.
Марцелл повернулся и посмотрел Титу прямо в глаза.
— Я видел тело. Кинжал вонзили снизу вверх. Убийца был ниже ростом, чем Помпей. Какого ты роста?
Тит Сулла был высок — почти на голову выше Марцелла.
— Это исключает меня? — спросил Тит с надеждой.
— Это говорит о том, что удар нанес не ты. Если, конечно, ты не нанял кого-то.
— Я никого не нанимал.
— Хорошо. Тогда скажи мне, кто мог хотеть смерти Помпея? Кроме тебя?
Тит прошелся по атрию, заложив руки за спину.
— У Помпея было много врагов. Он был жаден, это знали все. Он брал взятки, подкупал избирателей, занимал деньги и не отдавал. Он спал с чужими женами и хвастался этим. Я не знаю, кто именно мог его убить, но список желающих будет длинным.
— Назови имена.
— Я не доносчик.
— Ты подозреваемый, — жестко сказал Флакк. — Назови имена.
Тит остановился и посмотрел на претора.
— Хорошо. Гай Корнелий Сципион. Помпей должен ему триста тысяч сестерциев. Марк Эмилий Лепид. Помпей увел у него любовницу. Квинт Цецилий Метелл Пий. Они судились из-за наследства. Это только сенаторы. Среди всадников и плебеев таких еще больше.
Марцелл кивнул Фабию, который уже появился в атрии с восковыми табличками. Фабий торопливо записывал.
— Скажи, Тит, — спросил Марцелл, — у Помпея были дела с восточными купцами?
Тит нахмурился.
— С какими?
— С сирийцами. С теми, кто торгует стеклом.
— Не знаю. Помпей не посвящал меня в свои дела. Но... — Тит задумался. — Я помню, что однажды он хвастался на пиру, что нашел способ разбогатеть без земель и рабов. Он сказал: «Стекло дороже золота, если знаешь, где его взять». Я тогда не придал этому значения.
— Когда это было?
— Месяца три назад. На пиру у Марка Красса.
Марцелл запомнил это имя. Марк Лициний Красс — богатейший человек Рима, владелец рудников, земель и тысяч рабов. Если Помпей говорил о стекле в его доме, это что-то значило.
— Мы осмотрим твой дом, — сказал Марцелл. — Ты не возражаешь?
— Возражаю, — раздался голос из коридора. Лициния Старшая вернулась, и ее лицо было красным от гнева. — Мой дом — не казарма. Вы не будете рыться в наших вещах.
— Домин, — мягко сказал Флакк, — это необходимо для расследования. Если Тит невиновен, обыск только подтвердит это.
— Я запрещаю.
— Мать, — вмешался Тит. — Пусть ищут. Мне нечего скрывать.
Лициния посмотрела на сына с такой яростью, что Марцелл на мгновение испугался за молодого патриция. Но она только сжала губы и отошла к стене.
— Делайте что хотите, — бросила она. — Но вы об этом пожалеете.

Обыск начался с атрия. Ликторы переворачивали стулья, открывали сундуки, заглядывали под ковры. Марцелл не ждал, что найдет что-то важное здесь — слишком много глаз смотрело, слишком много рук могло прибрать улики. Но он хотел видеть, как ведет себя семья Тита. И то, что он увидел, ему не понравилось.
Лициния Старшая стояла у стены, скрестив руки на груди, и ее глаза следили за каждым движением ликторов. Она не дрожала и не бледнела. Она была спокойна, как статуя богини, и это спокойствие было неестественным. Женщина, чей дом обыскивают по подозрению в убийстве, должна была хотя бы вздыхать или кусать губы. Лициния не делала ни того, ни другого.
Тит, напротив, выглядел усталым и подавленным. Он сел на скамью у бассейна и опустил голову. Марцелл подошел к нему.
— Твой учитель-грек. Где он?
— В своей комнате. В восточном крыле.
— Я хочу с ним поговорить.
Тит поднял голову.
— Ты думаешь, он что-то знает?
— Я думаю, что он единственный, кто может подтвердить твое алиби. Или опровергнуть.
— Его зовут Дионисий. Он служит у нас пять лет. Он честный человек.
— Все люди честны, пока их не спросят правильно, — сказал Марцелл и направился к восточному коридору.
Лициния преградила ему дорогу.
— Ты не пойдешь к Дионисию, — сказала она.
— Домин, — Марцелл остановился в шаге от нее. — Я центурион, выполняющий приказ претора. Ты можешь жаловаться в Сенат, в суд, самому диктатору. Но сейчас я пойду туда, куда мне нужно.
— Мой сын — патриций, — прошипела Лициния. — Его предки были консулами, когда твои предки пасли свиней в своей деревне. Ты не имеешь права...
— Мои предки, — перебил Марцелл, — действительно пасли свиней. А еще они брали меч и шли в легион, когда Рим звал. И за двести лет службы они заработали право на то, чтобы их потомок мог спросить патриция, где он был в ночь убийства. Теперь пропусти меня.
Лициния смотрела на него несколько секунд. Потом медленно отошла в сторону, но ее взгляд обещал, что она это запомнит.

Дионисий оказался маленьким, лысым человечком с живыми глазами и нервными пальцами, которые постоянно что-то теребили — край хитона, пряжку пояса, край стола. Его комната была завалена свитками — греческие философы, римские историки, даже несколько трактатов по сельскому хозяйству. На столе стояла чернильница из обожженной глины и лежали несколько восковых табличек.
— Дионисий? — спросил Марцелл.
— Да, господин, — грек поклонился. — Я учитель Тита Ливия. Мы занимались вчера вечером.
— До какого часа?
— До... до второго часа ночи, я полагаю.
— Ты полагаешь или знаешь?
Дионисий заморгал.
— Я знаю. Мы закончили, когда прозвучал сигнал к тушению огней.
— И что вы делали после?
— Я пошел в свою комнату. Тит Ливий остался в атрии, кажется. Он хотел еще немного почитать.
— Ты слышал, чтобы он выходил из дома?
— Нет, господин. Но я сплю крепко.
— Крепко настолько, что не услышал бы, как хозяин выходит ночью?
Дионисий замялся.
— Я... я не уверен. Моя комната выходит во внутренний дворик. Чтобы выйти на улицу, нужно пройти через атрий. Я бы услышал шаги, наверное.
— Наверное?
— Господин, — грек развел руками, — я не могу сказать наверняка. Я был уставшим. Мы много работали. Тит Ливий готовился к ответной речи, и это было сложно.
— Он был взволнован?
— Очень. Он был зол на Авла Помпея. Говорил, что тот перешел все границы. Тит Ливий — гордый человек. Он не терпит унижений.
Марцелл записал это в памяти. Он прошелся по комнате, рассматривая вещи. На полке стояло несколько стеклянных сосудов — кубки, флаконы, небольшая ваза. Он взял один из них в руки. Стекло было тонким, почти невесомым, с легким голубоватым оттенком.
— Сирийское стекло? — спросил он.
— Да, господин. Лучшее в Риме. Тит Ливий любит такие вещи.
— Где он их покупает?
— У разных торговцев. В основном у сирийцев, что на Эмпории.
Марцелл поставил сосуд на место и уже собрался уходить, когда заметил что-то на полу у ножки стола. Маленький осколок, почти незаметный в свете масляной лампы. Он наклонился и поднял его.
Осколок был из того же стекла, что и рукоять кинжала — прозрачный, с золотыми вкраплениями. И на нем было клеймо — корабль с прямым парусом. Финикийское клеймо. Точно такое же, как на оружии, которым убили Авла Помпея.
Марцелл повернулся к Дионисию.
— Что это?
Грек побледнел.
— Я... я не знаю. Это просто осколок. Мог упасть с сосуда.
— С какого?
— Я не помню. Может быть, тот кубок, что разбил Тит Ливий неделю назад.
— Тит Ливий разбил кубок?
— Случайно. Он был рассержен. Это бывает.
Марцелл спрятал осколок в кошель на поясе. Он посмотрел на Дионисия долгим взглядом, от которого грек съежился.
— Ты сказал, что вы занимались до второго часа ночи. Но я вижу на столе только две восковые таблички. На них записано от силы двадцать строк. Вы что, писали по одной строке в час?
Дионисий открыл рот, но не издал ни звука.
— Ты врешь, Дионисий, — сказал Марцелл спокойно. — Вопрос только в том, о чем ты врешь. О времени? О том, что вы делали? Или о том, где был Тит Сулла прошлой ночью?
— Я не вру, — прошептал грек. — Клянусь Зевсом...
— Зевсом? Мы в Риме. Здесь клянутся Юпитером. Или не клянутся вообще.
Марцелл вышел из комнаты, оставив грека дрожать над своими свитками.

— У тебя проблемы с учителем, — сказал Марцелл Титу, вернувшись в атрий.
Тит поднял голову.
— Что ты имеешь в виду?
— Он не помнит, во сколько вы закончили. Говорит «около второго часа», но не уверен. И у него на полу валяется осколок стекла с финикийским клеймом. Такой же, как на кинжале, которым убили Помпея.
Тит вскочил.
— Это невозможно. Дионисий служит у нас пять лет. Он не мог...
— Я не говорю, что он убийца. Я говорю, что он путается в показаниях. Это может быть случайностью. А может быть, он кого-то покрывает. Или что-то скрывает.
— Ты хочешь его допросить?
— Уже допросил. Он напуган. Но не настолько, чтобы признаться.
Тит прошелся по атрию, сжимая и разжимая кулаки.
— Я поговорю с ним, — сказал он. — Заставлю его сказать правду.
— Нет, — отрезал Марцелл. — Ты не будешь с ним говорить. Ты не будешь ни с кем говорить. С этого момента ты — подозреваемый, Тит. Не официально, пока нет доказательств, но по сути. Любое твое слово, любой твой шаг будут истолкованы против тебя.
— Но я невиновен! — Тит почти кричал.
— Тогда докажи это. Назови мне имя человека, который хотел убить Помпея. Назови причину, по которой кто-то мог это сделать. Дай мне ниточку, за которую я смогу потянуть.
Тит сел обратно на скамью и закрыл лицо руками.
— Я не знаю, — сказал он глухо. — Клянусь всеми богами, я не знаю.
Марцелл посмотрел на Флакка. Претор кивнул.
— Тит Ливий Сулла, — сказал Флакк официальным тоном, — я не арестовываю тебя, но я прошу тебя не покидать Рим до окончания расследования. Ты понял?
— Понял, — ответил Тит, не поднимая головы.
— И еще, — добавил Марцелл. — Твой учитель-грек. Я хочу, чтобы он был доступен для допроса в любой момент.
— Он никуда не денется, — сказал Тит.
Марцелл вышел из дома Суллы с тяжелым сердцем. Осколок в его кошеле жег бок. Он знал, что одна улика — еще не доказательство. Осколок мог попасть в комнату Дионисия сотней способов. Но он также знал, что в расследовании не бывает случайностей. Каждая деталь ведет к правде, если уметь ее читать.
Фабий догнал его на улице.
— Что дальше? — спросил опцион.
— Дальше, — сказал Марцелл, — мы идем на Эмпорий. Нам нужно узнать, кто в Риме торгует сирийским стеклом с финикийским клеймом.
— Вы думаете, это связано?
— Я думаю, — ответил Марцелл, доставая осколок и рассматривая его на свету, — что этот маленький кусочек стекла стоит больше, чем все состояние Тита Суллы. Потому что он может стоить ему жизни.
Он сунул осколок обратно в кошель и зашагал в сторону Тибра, туда, где пахло чужими землями и чужими тайнами.

Глава 3. Тайны сирийских торговцев

Эмпорий — портовый квартал Рима — пах чесноком, рыбой, ладаном и потом. Здесь разгружались корабли из Александрии, Карфагена, Антиохии, Тира. Здесь говорили на двадцати языках и молились тридцати богам. Здесь можно было купить все, от африканского льва до британского олова, и здесь же можно было потерять все — кошелек, честь, жизнь.
Марцелл спускался к Тибру по узкой улочке, застроенной трехэтажными инсулами, которые грозили рухнуть от любого порыва ветра. Фабий шел сзади, вертя головой по сторонам, как провинциал, впервые попавший в большой город. Для него Эмпорий был миром чудес и опасностей. Для Марцелла — миром, где правда часто оказывалась дороже лжи, а ложь — дешевле правды.
— Здесь, — сказал Марцелл, останавливаясь перед массивными воротами из дуба, окованных железом. За воротами начинался порт. Десятки кораблей стояли у причалов, их мачты уходили в небо, как лес после пожара. Рабы таскали амфоры и тюки, надсмотрщики щелкали бичами, торговцы натужно кричали, расхваливая свой товар.
— Мы ищем лавки сирийцев, — сказал Марцелл. — Стекло. Где здесь торгуют стеклом?
Фабий огляделся.
— Я слышал, что лучшие стеклодувы — в квартале левантийцев. Там, за складом слоновой кости.
— Веди.
Они прошли через порт, мимо гор амфор, мимо клеток с дикими зверями для будущих игр, мимо длинных столов, где менялы отсчитывали монеты. Потом свернули в узкий проход между двумя складами и оказались в другой части квартала. Здесь пахло иначе — содой, известью, горелым песком. Это был запах стекла.

Лавки левантийцев были не похожи на римские. Вместо открытых портиков — узкие двери, вместо ярких вывесок — резные деревянные таблички с непонятными знаками. Вдоль улицы стояли горшки с оливковыми деревьями, изредка — финиковыми пальмами, которые казались здесь такими же чужими, как и их хозяева.
Марцелл вошел в первую лавку. Внутри было темно и душно. С потолка свисали десятки стеклянных сосудов — кубки, вазы, флаконы, светильники. Они переливались в свете масляной лампы, отбрасывая на стены цветные блики. За прилавком сидел старик с бородой, подстриженной по восточному обычаю, и перебирал четки из янтаря.
— Ты говоришь по-латыни? — спросил Марцелл.
— Говорю, — ответил старик с сильным акцентом. — Что нужно господину?
— Стекло. Сирийское.
— Все мое стекло сирийское. Самое лучшее. Из мастерских Антиохии.
— Из Тира?
Старик замер. Его пальцы остановились на янтарной бусине.
— Тир? — переспросил он. — Нет, у меня нет тирского стекла. Это особый товар. Дорогой. Его возят только под заказ.
— Кто в Риме торгует тирским стеклом?
— Зачем господину это знать?
Марцелл достал из кошеля осколок и положил на прилавок.
— Мне нужно знать, откуда это.
Старик наклонился, разглядывая осколок. Он не прикасался к нему, только смотрел, и его лицо становилось все более замкнутым.
— Это не мое, — сказал он наконец. — У меня нет такого клейма.
— Я вижу. Скажи, чье это.
— Я не знаю.
— Ты врешь, — спокойно сказал Марцелл. — Ты сириец, ты торгуешь стеклом тридцать лет. Ты знаешь каждого мастера от Антиохии до Газы. Скажи мне имя.
Старик поднял глаза. В них был страх, но не перед центурионом.
— Господин, — сказал он тихо, — есть вещи, о которых лучше не спрашивать. И есть люди, о которых лучше не говорить. Если ты ищешь владельца этого клейма, иди к Ахиллу. Он знает всех. Но не говори, что я тебя послал.
— Где найти Ахилла?
— В порту. У него лоток с рыбой. Он вольноотпущенник, торгует всем, что плохо лежит. Он знает все подпольные каналы.
Марцелл убрал осколок.
— Если ты скажешь кому-нибудь, что я был здесь, — сказал он, — я вернусь. И тогда мы поговорим не о стекле.
Старик опустил голову и снова принялся перебирать четки.

Ахилл оказался толстым, лысым человечком с носом, похожим на перезревшую грушу. Он сидел на перевернутой амфоре у самого причала и чистил рыбу, бросая потроха в воду, где тут же собиралась стая голодных чаек. Рядом с ним стоял деревянный лоток, на котором лежали десятки рыбин разного размера — от мелких сардин до огромного тунца, который еще блестел чешуей.
— Ахилл? — спросил Марцелл.
Толстяк поднял голову, прищурился.
— А, центурион, — сказал он с улыбкой, обнажив редкие зубы. — Давно не виделись. С тех пор, как ты поймал тех галльских фальшивомонетчиков? Пять лет назад?
— Шесть, — поправил Марцелл. — Ты не изменился.
— А ты изменился. Постарел. Война старит, центурион. Что привело тебя в мою дыру?
— Стекло.
Ахилл перестал чистить рыбу.
— Стекло? — переспросил он. — Какое стекло?
Марцелл снова достал осколок и протянул его Ахиллу. Тот взял, повертел в руках, поднес к глазам.
— Хорошее стекло, — сказал он. — Тирское. С золотым вкраплением. Дорогое.
— Я знаю. Мне нужно знать, кому оно принадлежит.
Ахилл помолчал. Он бросил взгляд на причалы, где суетились грузчики, потом на чаек, которые дрались из-за рыбьих голов.
— Ты знаешь, центурион, — сказал он тихо, — я люблю тебя. Ты всегда был честным со мной. Но есть вещи, которые лучше не знать даже тебе.
— Я расследую убийство, Ахилл. Убийство кандидата в консулы. Если ты знаешь что-то, что может помочь, ты обязан сказать.
— Обязан? — Ахилл усмехнулся. — Я вольноотпущенник. Я никому ничего не обязан. Я плачу налоги, торгую рыбой и сплю спокойно. А если я начну говорить о тирском стекле, я перестану спать спокойно. Понимаешь?
— Я могу тебя защитить.
— Ты? — Ахилл посмотрел на Марцелла с жалостью. — Ты — центурион, Гай. У тебя есть меч и двадцать легионеров, если повезет. А у них — деньги. Много денег. И связи. Очень высокие связи. Если я скажу тебе то, что ты хочешь знать, завтра меня найдут в Тибре с камнем на шее. И никто не станет расследовать мою смерть.
— Ты знаешь, кто убил Помпея?
— Я знаю, — сказал Ахилл, — что это не тот человек, которого все подозревают. Тит Сулла чист. Я могу поклясться в этом своей жизнью.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю, потому что в ночь убийства Тит Сулла был не в своем доме. Он был в другом месте. С другой женщиной. И он не хочет, чтобы об этом знали.
Марцелл нахмурился.
— С какой женщиной?
— Это не мое дело, центурион. И не твое. Дело в том, что у Тита Суллы есть алиби. Настоящее алиби. Но он его не назовет, потому что это разрушит его брак и его карьеру.
— Откуда ты это знаешь?
— Потому что я видел, как он шел в Субуру прошлой ночью. В третий час ночи. Он думал, что его никто не заметит. Но я заметил. Я всегда все замечаю.
Марцелл задумался. Если Ахилл говорил правду, то Тит Сулла был невиновен. Но это не приближало его к убийце.
— Стекло, — сказал он. — Вернемся к стеклу.
Ахилл вздохнул.
— Ты упрямый, центурион. Как мул. Ладно. Это клеймо — корабельщика из Тира. Его зовут Баал-Шалем. Он возит стекло в Рим уже пятнадцать лет. Но он не просто торговец. Он — глава подпольной сети, которая занимается контрабандой. Не только стекла. Всего.
— Что значит «всего»?
— Золото, серебро, драгоценные камни. Вещи, которые облагаются пошлиной. Они провозят их под видом стеклянных безделушек. Стекло легко переплавить, спрятать в нем что угодно. Понимаешь?
— Где я могу найти этого Баал-Шалема?
— Нигде, — сказал Ахилл. — Он умер. Два месяца назад. Его убили в портовой драке. Или не в драке. Кто знает.
— Кто теперь глава сети?
Ахилл замолчал. Он снова взялся за рыбу, но его руки дрожали.
— Ахилл, — сказал Марцелл. — Я должен знать.
— Ты не должен, — ответил вольноотпущенник. — Ты не понимаешь, во что влезаешь. Это не просто убийство. Это... — он огляделся по сторонам и понизил голос до шепота. — Это заговор, центурион. Эти люди не остановятся перед убийством консула. Они не остановятся и перед тобой.
— Назови мне имя.
— Хрисогон, — выдохнул Ахилл. — Вольноотпущенник диктатора Суллы. Он теперь контролирует всю торговлю сирийским стеклом в Риме.
Марцелл почувствовал, как кровь отхлынула от лица.
— Хрисогон?
— Тот самый. Любимец Суллы. Человек, который может все. Он связан с сирийцами, с контрабандистами, с... — Ахилл замолчал и посмотрел на причал. — Уходи, центурион. И забудь этот разговор. Ради твоей жизни.
Марцелл убрал осколок. Он хотел спросить еще о многом, но понял, что Ахилл сказал все, что мог.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари, — ответил Ахилл. — И не приходи больше. Если меня спросят, я ничего не говорил.
Он снова взялся за рыбу, но его руки дрожали еще сильнее, чем прежде.

Марцелл и Фабий шли обратно через порт, и оба молчали. Имя Хрисогона висело в воздухе, как туча перед грозой. Хрисогон — вольноотпущенник, который начал карьеру как раб-писарь у диктатора Суллы, а теперь стал одним из самых богатых и влиятельных людей в Риме. Он владел землями, домами, тысячами рабов. Говорили, что ни одно важное дело в Риме не обходится без его ведома. И если он был замешан в убийстве Авла Помпея...
— Центурион, — нарушил молчание Фабий, — вы думаете, это правда? Хрисогон?
— Я думаю, — ответил Марцелл, — что у нас есть осколок стекла и слова рыбака. Этого недостаточно, чтобы обвинять вольноотпущенника диктатора.
— Но если это правда?
— Если это правда, — Марцелл остановился и посмотрел на опциона, — то мы должны быть очень осторожны. Хрисогон — не Тит Сулла. Тита можно допрашивать, обыскивать его дом, держать под стражей. Хрисогон... Хрисогон может одним словом отправить нас в ссылку. Или на крест.
— Что же делать?
— Делать свое дело. Собирать факты. И не говорить имя Хрисогона вслух. Пока.
Они вышли из порта и двинулись вверх по склону Палатина. Марцелл думал о том, что Ахилл сказал про Тита Суллу. Если Тит действительно был в Субуре с женщиной, его невиновность почти доказана. Но назвать это алиби публично он не мог. Значит, Тит будет молчать и дальше, а толпа будет считать его убийцей.
— Фабий, — сказал Марцелл, — ты знаешь, кто такая Лициния Младшая?
— Дочь Тита Суллы? Кажется, ей лет шестнадцать.
— Нет. Лициния Младшая — это сестра Тита. Она живет у весталок. Учится у них.
— Вы думаете, она что-то знает?
— Я думаю, что весталки знают все. Они слышат исповеди, они видят тайны. И они не говорят. Но может быть, для правды сделают исключение.
Он свернул на Via Sacra, направляясь к дому весталок на форуме. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на мостовую, как черные пальцы.

Дом весталок стоял рядом с храмом Весты — круглым, как очаг, который они охраняли. Это было скромное здание из туфа и травертина, с внутренним двором, где росли розы и стояли статуи великих весталок прошлого. Марцелл подошел к входу, но его остановил ликтор в белой тоге — знак того, что он охраняет священное место.
— Тебе сюда нельзя, — сказал ликтор. — Только женщины.
— Мне нужна Лициния Младшая. По делу государственной важности.
— Весталки не разговаривают с мужчинами без разрешения великого понтифика.
— У меня есть разрешение претора, — Марцелл показал табличку с печатью Флакка. — Дело об убийстве.
Ликтор помедлил, потом кивнул.
— Подожди здесь. Я передам.
Он ушел вглубь дома и вернулся через несколько минут.
— Старшая весталка согласна тебя принять. Но только на несколько минут.
Марцелла провели во внутренний двор. Там, на каменной скамье, сидела женщина лет сорока в белых одеждах, с покрывалом на голове. Это была Старшая весталка, Аврелия. Рядом с ней стояла девушка лет семнадцати, с испуганными глазами и дрожащими губами. Лициния Младшая.
— Садись, центурион, — сказала Аврелия. — Что ты хочешь знать?
Марцелл сел напротив.
— Сестра Тита Суллы?
— Да, — кивнула девушка. — Я слышала, что случилось. Мой брат не убивал.
— Я знаю, — сказал Марцелл. — Я ищу того, кто убил. Ты можешь мне помочь?
Лициния Младшая посмотрела на Аврелию. Та кивнула.
— Я видела Авла Помпея, — сказала девушка тихо. — Неделю назад. На форуме. Он разговаривал с одним человеком. Сирийцем, по виду.
— Что за сириец?
— Высокий, темноволосый, с бородой. Одет по-восточному. Они говорили у храма Кастора. Я проходила мимо и услышала слово «стекло». Помпей был зол. Он сказал: «Я не буду ждать. Или ты платишь, или я рассказываю все».
— Рассказываю что?
— Я не знаю. Я ушла. Весталкам не положено подслушивать.
— Ты узнаешь этого сирийца, если увидишь?
— Думаю, да.
Марцелл встал.
— Спасибо, domina. Ты помогла больше, чем думаешь.
Аврелия поднялась.
— Центурион, — сказала она, — мы, весталки, храним тайны. Но мы также храним правду. Если ты найдешь убийцу, мы подтвердим все, что сказала Лициния.
— Я это запомню, — ответил Марцелл.
Он вышел из дома весталок с новым знанием. Помпей шантажировал сирийца. Шантажировал из-за стекла. А через неделю его нашли мертвым.
Версия о политическом убийстве начинала трещать по швам.

Глава 4. Эдикт диктатора

На следующее утро Марцелла разбудил стук в дверь его скромной квартиры на Авентинском холме. Он открыл — на пороге стоял ликтор в полном облачении, с фасциями на плече. Лицо у ликтора было каменным, голос — безличным.
— Центурион Гай Марцелл?
— Я.
— Тебя требует к себе диктатор Луций Корнелий Сулла. Немедленно.
Марцелл почувствовал, как холодная струйка пробежала по спине. Вызов к диктатору — это всегда плохо. Сулла не вызывал к себе просто так. Он вызывал, чтобы наградить или казнить. Третьего не дано.
— Я готов, — сказал Марцелл, натягивая тунику и застегивая пояс с мечом.
— Оружие оставь, — сказал ликтор. — К диктатору с оружием не входят.
Марцелл снял меч и положил на стул. Выходя, он оглянулся на свою комнату — голые стены, кровать, стол, несколько свитков. Вдруг он подумал, что видит это в последний раз.
Они шли через форум, и люди расступались перед ликтором, как вода перед носом корабля. Имя Суллы все еще внушало страх, хотя прошло уже много лет с тех пор, как он установил свои проскрипционные списки, в которые внес три тысячи имен. Три тысячи римских граждан были объявлены вне закона, их имущество конфисковано, их головы выставлены на форуме. Сулла правил железной рукой, и его власть была абсолютной.
Дом Суллы на Палатине был похож на крепость. Высокие стены, бронзовые ворота, патрули ликторов. Внутри — мрамор, золото, фрески с изображением побед диктатора. Марцелла провели через атрий, через таблинум, через длинный коридор, в конце которого находилась личная комната Суллы.
Диктатор сидел в кресле из слоновой кости, покрытом пурпурным покрывалом. Ему было около шестидесяти, но выглядел он старше. Лицо его было покрыто красными пятнами — следствие болезни, которая, как шептались, разъедала его изнутри. Глаза смотрели мутно, но в их глубине все еще горел огонь, который когда-то заставил дрожать всю Италию.
Рядом с Суллой стоял человек, которого Марцелл сразу узнал. Хрисогон — вольноотпущенник, которого Ахилл назвал прошлым вечером. Это был молодой мужчина лет тридцати, красивый, с гладкой кожей и мягкими чертами лица. Он был одет в греческую хламиду тончайшей шерсти, и на каждом его пальце сверкали перстни. Он смотрел на Марцелла с легкой улыбкой, как смотрят на насекомое, которое собираются раздавить.

— Гай Марцелл, — голос Суллы был хриплым, как у старого льва. — Подойди.
Марцелл подошел и склонил голову.
— Диктатор.
— Я слышал, что ты расследуешь убийство Авла Помпея.
— Да, диктатор.
— И что у тебя есть подозреваемый.
— Тит Ливий Сулла находится под подозрением.
— Тит Ливий Сулла, — повторил Сулла, и в его голосе прозвучала насмешка. — Мой родственник. Дальний. Но все же. Ты думаешь, он способен на убийство?
— Я не думаю, диктатор. Я собираю факты.
— Факты, — Сулла усмехнулся. — Факты говорят о том, что он угрожал Помпею на форуме. Факты говорят о том, что он был его главным соперником на выборах. Факты говорят о том, что у него нет алиби. Этого достаточно, чтобы обвинить его.
— Я не обвиняю его, диктатор. Я расследую.
Сулла посмотрел на Хрисогона. Тот кивнул.
— Центурион, — сказал диктатор, — я вызвал тебя, чтобы дать указание. Выборы перенесены на послезавтра. К этому времени дело должно быть закрыто.
— Закрыто? — переспросил Марцелл.
— Да. Ты найдешь убийцу, или я назначу своего человека, который найдет его за один день. У меня нет времени на долгие расследования. Республика не может ждать. Выборы должны состояться, и консулы должны быть избраны.
— Но, диктатор...
— Никаких «но», — перебил Сулла. — Ты получил приказ. Исполняй.
Марцелл почувствовал, как в груди закипает гнев, но сдержал его. С Суллой не спорили. С Суллой только подчинялись.
— Я понял, диктатор.
— Хорошо. Хрисогон, проводи центуриона.
Вольноотпущенник подошел к Марцеллу и взял его под локоть. Рука у Хрисогона была мягкой и теплой, как у женщины.
— Идем, центурион, — сказал он с той же легкой улыбкой. — Я провожу тебя до ворот.

Они шли по коридору медленно, и Хрисогон говорил тихо, почти шепотом, но так, чтобы ликторы не слышали.
— Ты умный человек, Марцелл, — сказал он. — Я знаю. Я наводил о тебе справки. В Германии тебя ценили. Говорили, что у тебя острый ум и твердая рука.
— Для чего тебе справки?
— Я всегда навожу справки о людях, которые работают рядом с диктатором. Это моя обязанность.
— Я работаю не на диктатора. Я работаю на претора Флакка.
— Все в Риме работают на диктатора, — улыбнулся Хрисогон. — Просто не все это знают.
Они вышли во внутренний дворик, где бил фонтан и росли розы. Хрисогон остановился.
— Послушай, центурион. Я хочу тебе помочь.
— Помочь?
— Да. Твое расследование идет по ложному пути. Тит Сулла не убивал Помпея. Ты это знаешь. Я это знаю. Но народ хочет крови. И если ты не дашь им крови Тита, они потребуют другой крови. Пойми, диктатору нужен порядок. Если выборы сорвутся, если начнутся беспорядки, это повредит всем.
— Ты предлагаешь мне закрыть дело на Тите?
— Я предлагаю тебе найти настоящего убийцу. Но быстро. И не копать там, где не нужно.
— Что значит «не копать там, где не нужно»?
Хрисогон посмотрел на него долгим взглядом.
— Стеклянный след, Марцелл. Забудь о нем. Это не имеет отношения к делу. Помпей был убит из-за политики, из-за выборов. Не нужно искать тайные заговоры там, где их нет.
— Откуда ты знаешь, что я ищу стеклянный след?
— Я многое знаю, — ответил Хрисогон. — Я знаю, что ты был на Эмпории. Я знаю, что ты разговаривал со старым сирийцем. Я знаю, что ты ходил к Ахиллу-рыбаку. Я знаю, что ты был в доме весталок. — Он наклонился ближе. — Ты хороший сыщик, Марцелл. Но ты не понимаешь, во что влезаешь. Сирийцы — это не твое дело. Это дело государственное. Оставь его тем, кому положено им заниматься.
— И кто же это?
— Я, — сказал Хрисогон просто. — Я отвечаю за торговлю с востоком. Это моя сфера. Если у тебя есть вопросы о сирийском стекле, задай их мне. И я скажу тебе, что это не важно. Понял?
Марцелл молчал.
— Ты понял, центурион? — повторил Хрисогон, и в его голосе появились металлические нотки.
— Понял, — сказал Марцелл.
— Хорошо. Иди. И помни: у тебя есть два дня. Через два дня я доложу диктатору, что дело закрыто. Как именно — зависит от тебя.
Он развернулся и ушел в глубину дома, оставив Марцелла одного среди роз и фонтана.

Марцелл вышел из дома Суллы с тяжелой головой. Он знал, что Хрисогон только что угрожал ему. Не прямо, но достаточно ясно. «Забудь о стекле» — это значило «забудь о расследовании». «У тебя есть два дня» — это значило «сделай, как я скажу, или пеняй на себя».
Он шел по форуму, не замечая никого вокруг. Мысли крутились в голове, как колесница на цирке. Хрисогон контролирует торговлю стеклом. Помпей шантажировал сирийца из-за стекла. Помпея убили. Хрисогон хочет, чтобы дело закрыли на Тите Сулле. Слишком много совпадений.
— Центурион!
Марцелл поднял голову. Перед ним стоял Фабий, запыхавшийся, с восковыми табличками в руках.
— Я вас везде ищу. У меня новости.
— Говори.
— Я опросил рабов из бани. Один из них, мальчик-прислужник, видел Помпея вчера вечером. Он говорит, что Помпей пришел в баню один, около седьмого часа. Мылся, потом пил вино в аподитерии. Ждал кого-то.
— Ждал кого?
— Мальчик не знает. Но около десятого часа к Помпею подошел человек. Они поговорили несколько минут, потом вышли вместе. Мальчик запомнил, что у этого человека были сандалии с золотыми пряжками. Такие же, как у Помпея.
— Сандалии с золотыми пряжками? Это дорогая вещь.
— Очень дорогая. Такие носят только богатые люди. Или их вольноотпущенники.
Марцелл задумался.
— Что еще?
— Мальчик говорит, что у этого человека были коротко стриженные волосы и римская одежда. Но говорил он с акцентом.
— С каким акцентом?
— Греческим, как сказал мальчик.
— Греческий акцент. — Марцелл потер подбородок. — Антипатр. Так звали того сирийца, которого Лициния Младшая видела с Помпеем. У него мог быть греческий акцент. Сирийцы часто говорят по-гречески.
— Вы думаете, это он?
— Я думаю, что у нас появилось имя. Антипатр. Торговец стеклом. — Марцелл посмотрел на Фабия. — Найди мне этого Антипатра. Сегодня. И не говори никому, зачем он нам нужен.
— А если спросят?
— Если спросит Хрисогон, скажи, что мы ищем сирийца по делу о контрабанде. Не говори, что он связан с убийством. Понял?
— Понял, — кивнул Фабий, хотя его лицо выражало недоумение.

Марцелл вернулся в свою квартиру только вечером. Он сидел у окна, смотрел на закат, который окрашивал Тибр в кроваво-красный цвет, и думал. Хрисогон сказал «забудь о стекле». Но именно стекло было единственной ниточкой, которая вела к правде. Если он послушается Хрисогона, Тит Сулла будет обвинен в убийстве, которого не совершал. Если он не послушается, Хрисогон сделает так, что он потеряет все — должность, репутацию, возможно, жизнь.
Он вспомнил свой разговор с Ахиллом. «Ты не понимаешь, во что влезаешь», — сказал вольноотпущенник. Теперь Марцелл начинал понимать. Это было не просто убийство. Это был заговор, в который были замешаны люди с властью. И эти люди не остановятся ни перед чем.
Он достал осколок стекла из кошеля и положил на стол. Тот лежал, переливаясь в свете масляной лампы, такой красивый и такой опасный.
— Что ты такое? — спросил Марцелл у осколка. — И почему из-за тебя умирают люди?
Осколок молчал.
Марцелл убрал его обратно и лег спать. Но сон не шел. Он думал о Помпее, который лежал с ножом в спине. О Тите, который сидел в своем доме, зная, что его могут казнить за преступление, которого он не совершал. О Хрисогоне, который улыбался и говорил мягким голосом, угрожая ссылкой.
Перед рассветом Марцелл принял решение. Он будет идти до конца. Он найдет правду, чего бы это ни стоило. Если Хрисогон хочет войны, он ее получит.
Но сначала нужно было спрятать улики. Надежное место. Место, куда даже Хрисогон не посмеет сунуться.
Марцелл подумал о доме весталок. Священное место. Неприкосновенное. Если он оставит осколок и записи у них, никто не сможет их изъять.
Он встал, оделся и вышел из дома. На улице было еще темно, но форум уже просыпался. Торговцы открывали лавки, рабы тащили товары, жрецы готовились к утренним жертвоприношениям.
Марцелл направился к дому весталок, держа в руке осколок, который стоил ему бессонной ночи и, возможно, будет стоить гораздо большего.

Глава 5. Форум кипит

День выборов наступил быстрее, чем ожидал Марцелл. Несмотря на убийство, несмотря на траур, несмотря на протесты в Сенате, Сулла приказал провести голосование. Республика не может ждать, сказал он. Мертвые не должны управлять живыми.
Марцелл стоял на Марсовом поле среди тысяч граждан, выстроившихся в центурии, чтобы отдать свои голоса. Поле было огромным — от Тибра до холмов, от Капитолия до садов Саллюстия. Здесь, на открытом пространстве, собирались все мужчины Рима, имеющие право голоса, чтобы выбрать консулов, преторов, эдилов, квесторов.
Но сегодня настроение было мрачным. Граждане перешептывались, оглядывались по сторонам, словно ожидая нового удара. Слухи распространялись быстрее, чем голоса подсчитывались. Говорили, что Тит Сулла подкуплен, что он бежал из Рима, что его уже арестовали. Говорили, что убийство Помпея — дело рук заговорщиков, которые хотят свергнуть Республику. Говорили, что Сулла-диктатор болен и не доживет до конца года.
Марцелл не голосовал — он был на службе, в полном вооружении, с мечом и кинжалом. Его задачей было следить за порядком, не допускать драк и подкупов. Но на самом деле он искал Антипатра. Сирийца, который разговаривал с Помпеем перед смертью. Фабий нашел его адрес — лавка на Эмпории, рядом со складом слоновой кости. Но сегодня, в день выборов, Антипатр мог быть здесь, на Марсовом поле. Торговцы часто приходили смотреть на выборы — это было зрелище, спорт, иногда возможность заработать, продавая вино и закуски.
— Центурион! — окликнул его знакомый голос.
Марцелл обернулся. Перед ним стоял молодой человек в белой тоге с узкой пурпурной полосой — знак всаднического сословия. Он был невысок, худощав, с острым взглядом и подвижным лицом. Марцелл узнал его — Марк Туллий Цицерон, молодой адвокат, который уже успел прославиться защитой Секста Росция. Дело было громким — Росция обвиняли в убийстве отца, и Цицерон доказал его невиновность, несмотря на давление самого Хрисогона.
— Цицерон, — кивнул Марцелл. — Ты здесь по делу?
— По делу и по душе, — ответил Цицерон с улыбкой. — Я пришел голосовать, но увидел тебя и решил подойти. Я слышал, ты расследуешь убийство Помпея.
— Слухи в Риме разносятся быстро.
— Слишком быстро, — согласился Цицерон. — Я слышал, что Тит Сулла под подозрением.
— Он под подозрением у толпы. У меня есть другие версии.
— Какие?
Марцелл поколебался. Цицерон был умен — это знали все. Но можно ли ему доверять? Он был честолюбив, как все молодые адвокаты, но в деле Росция он показал себя человеком, который не боится власти.
— Стекло, — сказал Марцелл тихо. — Сирийское стекло.
Цицерон нахмурился.
— Стекло? Какое отношение стекло имеет к убийству?
— Самое прямое. Кинжал, которым убили Помпея, был с рукоятью из сирийского стекла. В доме Тита Суллы мы нашли осколок такого же стекла. А накануне убийства Помпей разговаривал с сирийским торговцем по имени Антипатр.
Цицерон присвистнул.
— Антипатр? Я знаю это имя. Это богатый торговец, у него лавка на Эмпории. Он поставляет стекло в лучшие дома Рима. Говорят, он связан с Хрисогоном.
— Я знаю, — кивнул Марцелл. — Мне уже сказали, чтобы я забыл о стекле.
— Хрисогон?
— Да.
Цицерон замолчал. Его лицо стало серьезным.
— Центурион, — сказал он, — если Хрисогон замешан в этом деле, тебе нужна помощь. Я предлагаю свою.
— Зачем тебе это?
— Я не люблю Хрисогона, — просто ответил Цицерон. — После дела Росция он мой враг. И я хочу видеть, как правда восторжествует. Кроме того, — добавил он с легкой улыбкой, — я адвокат. Я умею задавать вопросы. Может быть, смогу задать те вопросы, которые ты не можешь задать.
Марцелл посмотрел на него долгим взглядом.
— Хорошо, — сказал он. — Помощь мне не помешает. Но будь осторожен. Хрисогон уже предупредил меня. Если он узнает, что мы работаем вместе...
— Он узнает, — перебил Цицерон. — В Риме все узнают рано или поздно. Но если мы будем быстрее, мы его опередим.
Они обменялись взглядами, и в этом взгляде было что-то вроде взаимного признания.

В полдень, когда солнце стояло в зените и тени исчезали, на Марсовом поле появилась она. Юлия, вдова Авла Помпея, шла через толпу, и люди расступались перед ней, как перед призраком. Она была в черном платье, с непокрытой головой и распущенными волосами — знак глубочайшего траура. Лицо ее было белым, глаза красными от слез, но голос, когда она заговорила, был твердым, как сталь.
— Граждане Рима! — крикнула она, и голос ее пронесся над полем, заглушая шум голосования. — Я стою перед вами не как жена, не как мать, не как римская матрона. Я стою перед вами как голос мертвого!
Толпа замерла. Даже центурии, которые голосовали в дальнем конце поля, остановились и повернули головы.
— Мой муж, Авл Помпей, был убит пять дней назад, — продолжала Юлия. — Убит в портике Палатинских бань, куда он пришел помыться после трудового дня. Убит кинжалом в спину, как собака. И убийца до сих пор не найден!
— Найдут! — крикнул кто-то из толпы.
— Найдут? — Юлия усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Кто его найдет? Те, кто хотят, чтобы мы забыли? Те, кто говорят, что выборы важнее правосудия? Те, кто защищают убийцу?
Она повернулась и указала рукой на холм, где стоял дом Тита Суллы.
— Я знаю, кто убил моего мужа! Его убил Тит Ливий Сулла! Его убил человек, который боялся проиграть выборы! Его убил трус, который не посмел встретиться с ним лицом к лицу!
Толпа загудела. Кто-то зааплодировал, кто-то засвистел. Женщины в толпе заплакали.
— Я требую правосудия! — крикнула Юлия. — Я требую, чтобы Тит Сулла предстал перед судом! Я требую, чтобы его казнили, как казнят любого другого убийцу!
— Правосудия! — закричали в толпе. — Суллу к ответу!
Марцелл увидел, как несколько молодых людей в задних рядах начали сжимать кулаки. Еще минута — и они бросятся к дому Суллы. Он двинулся к Юлии, но Цицерон схватил его за руку.
— Не сейчас, — сказал адвокат тихо. — Если ты ее тронешь, толпа растерзает тебя.
— Но она подстрекает к насилию.
— Она вдова. Она имеет право на горе.
— Она имеет право на горе, но не на ложь. Тит Сулла не убивал Помпея.
— Ты знаешь это. Я знаю это. Но она не знает. И толпа не знает. А пока они не знают, они будут верить ей.
Юлия продолжала говорить, и каждое ее слово падало в толпу, как камень в воду, разнося круги все шире и шире. Марцелл смотрел на нее и думал о том, что горе может быть опаснее ненависти. Горе не знает границ. Горе не слушает доводов. Горе требует крови.

Когда Юлия наконец замолчала и ее рабы увели ее в носилках, толпа постепенно разошлась. Голосование продолжилось, но настроение было испорчено. Люди голосовали с оглядкой, словно боялись, что их выбор станет для кого-то приговором.
Марцелл и Цицерон отошли к краю поля, где стояла статуя древнего героя, и сели на каменную скамью.
— Она опасна, — сказал Цицерон. — Не потому, что она говорит правду, а потому, что она говорит то, во что люди хотят верить.
— Я знаю, — ответил Марцелл. — Но я не могу ей запретить. Она вдова, у нее есть право на траур.
— У нее есть право на траур, но не на лжесвидетельство. — Цицерон посмотрел на Марцелла. — Скажи мне, центурион. Что ты нашел? Кроме осколка стекла.
Марцелл рассказал ему все — о разговоре с Ахиллом, о том, что Тит Сулла был в Субуре в ночь убийства, о визите к весталкам, о встрече с Хрисогоном. Цицерон слушал внимательно, иногда задавал вопросы, но больше молчал.
— У тебя есть враг, — сказал он, когда Марцелл закончил. — И этот враг силен.
— Хрисогон?
— Не только Хрисогон. Хрисогон — это только верхушка. За ним стоит Сулла. А за Суллой — вся власть Рима.
— Я знаю.
— И ты все равно будешь продолжать?
— Я присягал Республике, — сказал Марцелл. — Я присягал защищать закон. Если я остановлюсь сейчас, закон умрет.
Цицерон посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты странный человек, центурион. Большинство людей в Риме служат себе. Ты служишь закону.
— Закон — это то, что отличает нас от зверей, — ответил Марцелл. — Если закона нет, есть только сила. А сила всегда на стороне сильных.
— Красиво сказано, — улыбнулся Цицерон. — Ты мог бы быть оратором.
— Я солдат. Солдаты не говорят, они делают.
— Тогда давай делать, — сказал Цицерон, вставая. — Покажи мне осколок стекла. Тот, что ты нашел в доме Суллы.
Марцелл достал осколок из кошеля и протянул ему.
Цицерон взял его, повертел в руках, поднес к глазам.
— Хорошая работа, — сказал он. — Я видел такое стекло только в одном месте.
— Где?
— У жены Помпея. На похоронах. У нее был пояс, застегнутый стеклянной фибулой. Я заметил, потому что это было необычно — обычно такие фибулы делают из бронзы или золота. А тут стекло. И такого же цвета — прозрачное, с золотыми вкраплениями.
Марцелл почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Я тогда подумал, что это очень дорогая вещь. И очень редкая. Не каждый день увидишь фибулу из тирского стекла.
— Значит, у жены Помпея есть вещь из того же стекла, что и кинжал, которым убили ее мужа.
— Да, — кивнул Цицерон. — И из того же стекла, что и осколок в доме Тита Суллы.
Они посмотрели друг на друга.
— Это меняет дело, — сказал Марцелл.
— Это меняет все, — ответил Цицерон.

Они не стали ждать. В тот же вечер Марцелл и Цицерон отправились к дому Юлии, вдовы Помпея. Дом стоял на Эсквилинском холме, недалеко от Сервиевой стены, и был окружен высокими кипарисами, которые шелестели на ветру, как живые.
Дверь открыл старый раб-привратник с седой бородой и слезящимися глазами.
— Госпожа не принимает, — сказал он. — Она в трауре.
— Скажи ей, что пришел центурион Гай Марцелл, расследующий убийство ее мужа. И адвокат Марк Туллий Цицерон. Дело срочное.
Раб поколебался, но кивнул и исчез за дверью. Через несколько минут он вернулся и провел их в атрий.
Юлия сидела на скамье у бассейна. Она была без траурного покрывала, в простой белой тунике, и ее лицо было спокойным, почти отстраненным. Только глаза выдавали напряжение — они смотрели на вошедших с осторожностью, как у зверя, который не знает, ждать ему удара или помощи.
— Центурион, — сказала она. — Ты нашел убийцу?
— Пока нет, domina, — ответил Марцелл. — Но у меня есть несколько вопросов.
— Спрашивай.
— Твой муж, Авл Помпей. Он занимался торговлей?
— Торговлей? — Юлия удивилась. — Нет. Он был патрицием. Патриции не занимаются торговлей.
— Он имел долги?
— Все патриции имеют долги, — сухо ответила Юлия. — Это не секрет.
— Я слышал, что он должен был крупную сумму сирийским торговцам. Это правда?
Юлия побледнела. Ее пальцы сжали край туники.
— Я не знаю, о чем ты говоришь.
— Я говорю о стекле, domina. О сирийском стекле. Кинжал, которым убили твоего мужа, был с рукоятью из такого стекла. Осколок такого же стекла мы нашли в доме Тита Суллы. И у тебя, я слышал, есть фибула из такого же стекла.
Юлия вскочила.
— Откуда ты знаешь о фибуле?
— Я видел ее на похоронах, — сказал Цицерон. — Это очень красивая вещь. Редкая. Не каждый день увидишь тирское стекло в украшении.
— Ты шпионил за мной?
— Я наблюдал, domina. Это моя работа.
Юлия сделала шаг назад, и Марцелл увидел, как ее рука потянулась к поясу. На поясе висела та самая фибула — маленькая, изящная, с золотыми вкраплениями. Она сжала ее в кулаке, словно защищая.
— Откуда у тебя эта вещь, domina? — спросил Марцелл.
— Это подарок, — ответила Юлия после долгой паузы.
— Чей?
— Я не обязана отвечать.
— Ты обязана, — твердо сказал Марцелл. — Расследование убийства. Если ты скрываешь улики, ты становишься соучастницей.
Юлия смотрела на него несколько секунд. Потом села обратно на скамью и закрыла лицо руками.
— Это подарок Антипатра, — сказала она тихо. — Сирийского торговца. Он... он был моим другом.
— Любовником? — прямо спросил Цицерон.
Юлия подняла голову. В ее глазах были слезы.
— Да, — сказала она. — Моим любовником. Авл знал об этом. Он использовал это, чтобы шантажировать Антипатра. Требовал деньги, подарки, услуги. Это продолжалось два года. Антипатр давал, сколько мог, но требования Авла росли.
— Поэтому Помпей должен был Антипатру? — спросил Марцелл.
— Да. Он взял у него огромную сумму на подкуп избирателей. И не собирался отдавать. Он говорил: «Что он сделает? Расскажет всем, что спит с моей женой? Он опозорит себя больше, чем меня».
— И Антипатр? — спросил Цицерон. — Как он отреагировал?
— Он был в ярости. Он говорил, что убьет Авла. Я думала, это пустые слова. Но теперь... — она замолчала.
— Когда Антипатр говорил это? — спросил Марцелл.
— Неделю назад. Они встретились у храма Кастора. Я видела их издалека. Авл смеялся, а Антипатр был бледен, как смерть.
Марцелл вспомнил рассказ Лицинии Младшей. Та же встреча, те же слова. Теперь все сходилось.
— Domina, — сказал он, — где сейчас Антипатр?
— Я не знаю, — ответила Юлия. — Я не видела его со дня убийства. Он исчез.

Они вышли от Юлии уже в сумерках. Цицерон молчал, Марцелл тоже. Оба думали об одном и том же.
— Антипатр, — сказал наконец Цицерон. — У него был мотив. И возможность. Он знал, где Помпей будет в ночь убийства. Он знал, что Помпей ходит в баню по вечерам без охраны. Он мог подойти к нему, поговорить, а потом нанести удар.
— И кинжал, — добавил Марцелл. — Кинжал с сирийской рукоятью. Кто, как не сирийский торговец, может иметь такое оружие?
— Но зачем ему было оставлять осколок в доме Тита Суллы? Чтобы подставить его?
— Возможно. Если Антипатр хотел отвести подозрения от себя, он мог подбросить улику в дом соперника Помпея.
— Но как он мог попасть в дом Суллы?
— Через Дионисия, учителя-грека. — Марцелл остановился. — Дионисий — грек. Сирийцы часто говорят по-гречески. У них могли быть общие знакомые. Антипатр мог подкупить Дионисия, чтобы тот подбросил осколок.
— Это сложная схема, — заметил Цицерон.
— Убийство всегда сложно, — ответил Марцелл. — Особенно когда замешаны деньги, страсть и политика.
Он посмотрел на темнеющее небо. Два дня, которые дал ему Сулла, почти истекли. Завтра утром он должен будет доложить о результатах расследования. Если он назовет имя Антипатра, но не сможет его найти, его сочтут лжецом. Если он промолчит, Тит Сулла будет обвинен.
— Нам нужно найти Антипатра, — сказал он. — И быстро.
— Я знаю, где его искать, — ответил Цицерон. — У него есть склад на Тибре, за Эмпорием. Если он не бежал из Рима, он там.
— Тогда идем.
— Сейчас? Ночью?
— Лучше ночью. Днем нас увидят. А Хрисогон, как ты сказал, узнает все.
Цицерон кивнул.
— Хорошо. Но возьмем людей. На случай, если Антипатр не захочет говорить.
— Я возьму Фабия и двух ликторов. Этого достаточно.
— Надеюсь, — сказал Цицерон, и в его голосе прозвучало сомнение.

Глава 6. Дом весталок

Вместо того чтобы сразу идти на склад Антипатра, Марцелл сделал крюк. Он привел Цицерона к дому весталок, где его уже ждали. Старшая весталка Аврелия приняла их во внутреннем дворике, где розы пахли так сильно, что кружилась голова.
— Ты пришел за табличками? — спросила Аврелия. — Я сохранила их, как ты просил.
— Нет, domina. Я пришел попросить еще одну услугу.
— Какую?
— Я хочу оставить у вас кое-что на хранение. Вещи, которые могут понадобиться для суда. Если со мной что-то случится...
— С тобой ничего не случится, — твердо сказала Аврелия. — Ты под защитой Весты.
— Я солдат, domina. Я знаю, что защита богов не всегда спасает от кинжала в темном переулке.
Аврелия помолчала.
— Что ты хочешь оставить?
Марцелл достал из-под туники небольшой кожаный мешок. В нем были восковые таблички с записями всех допросов, осколок стекла из дома Суллы и — новая улика — кусок ткани, который он взял с одежды убитого Помпея. На ткани были следы крови и крошечные осколки стекла — от рукояти кинжала.
— Это все улики, — сказал он. — Если я не вернусь, передай их претору Флакку. Или Цицерону. — Он кивнул в сторону адвоката.
— Цицерон? — Аврелия посмотрела на молодого человека. — Тот, кто защищал Росция?
— Да, domina, — поклонился Цицерон. — Я буду защищать правду.
— Хорошо, — сказала Аврелия, принимая мешок. — Я сохраню их. Но я надеюсь, что ты вернешься за ними сам.
— Я тоже надеюсь, — ответил Марцелл.
Они вышли из дома весталок, и Цицерон посмотрел на Марцелла с новым уважением.
— Ты предусмотрителен, центурион. Как старый солдат.
— Старые солдаты живут долго именно потому, что предусмотрительны, — ответил Марцелл. — А теперь — к складу Антипатра.

По дороге к Тибру Марцелл рассказал Цицерону о своем разговоре с Лицинией Младшей. О том, что девушка видела Помпея с Антипатром у храма Кастора. О том, что Помпей угрожал сирийцу. О том, что Антипатр был бледен и зол.
— Сестра Тита Суллы, — задумчиво сказал Цицерон. — Она весталка?
— Учится у них. Еще не дала обет, но живет в доме весталок.
— И она видела встречу Помпея с Антипатром?
— Да. И готова подтвердить это в суде.
— Это важно, — кивнул Цицерон. — Весталки — неприкасаемые. Их слова имеют вес, равный словам сенаторов. Если Лициния выступит свидетелем, никто не сможет обвинить ее в лжи.
— Я знаю, — сказал Марцелл. — Поэтому я и пошел к ним в первый же день.
— Ты хорошо ведешь дело, центурион. Лучше, чем многие судьи.
— Я просто делаю свою работу, — ответил Марцелл.
Они спустились к Тибру. В темноте река казалась черной лентой, на которой дрожали отражения звезд. Склады стояли вдоль набережной, тесно прижавшись друг к другу, как бедняки в ночлежке. В одном из них, третьем от угла, по словам Ахилла, хранил свои товары Антипатр.
— Подождем до полуночи, — сказал Марцелл. — Когда стража сменится.
Они укрылись в тени большого амбара и стали ждать.

В ожидании Цицерон заговорил о том, что его больше всего занимало.
— Эта история с женой Помпея, — сказал он. — Она меня смущает.
— Чем?
— Тем, что Юлия слишком быстро обвинила Тита Суллу. Она вышла на форум на следующий же день после убийства, с криками, с рыданиями. Она требовала крови. Но если ее любовник — Антипатр, и если она знала, что он угрожал убить Помпея...
— Ты думаешь, она покрывает его?
— Я думаю, она может быть в сговоре. Или, по крайней мере, знать больше, чем говорит.
Марцелл задумался.
— Если Юлия знала, что Антипатр убил ее мужа, зачем ей обвинять Тита Суллу?
— Чтобы отвести подозрения от Антипатра, — ответил Цицерон. — Если толпа поверит, что убийца — Сулла, никто не будет искать сирийского торговца.
— Но зачем ей защищать человека, который убил ее мужа?
— Может быть, она сама хотела смерти мужа. Он шантажировал ее любовника, унижал ее, возможно, бил. Такие вещи случаются. Жена, которая ненавидит мужа, и любовник, который готов на все, — это взрывоопасная смесь.
— Ты предполагаешь, что Юлия и Антипатр вместе планировали убийство?
— Я предполагаю, — сказал Цицерон, — что это возможно. И мы должны это проверить.
В этот момент из-за угла показалась фигура. Человек в темном плаще шел быстро, оглядываясь по сторонам. Он остановился у двери склада Антипатра и трижды постучал — коротко, длинно, коротко.
Дверь открылась. Человек скользнул внутрь.
— Это был не Антипатр, — прошептал Марцелл. — Слишком низкий.
— Но он знал условный стук, — ответил Цицерон. — Значит, свой.
— Подождем. Может быть, выйдет Антипатр.
Они ждали еще час. Луна поднялась над Тибром, залив все вокруг серебристым светом. Наконец дверь склада снова открылась, и из нее вышли двое — тот, что вошел раньше, и второй, высокий, с бородой, в восточной одежде. Антипатр.
Они говорили тихо, но ветер дул в сторону Марцелла, и он разобрал несколько слов.
— ...завтра, — говорил Антипатр. — Корабль отходит на рассвете.
— ...деньги? — спросил первый.
— У Хрисогона. Он обещал.
— Хрисогон? — переспросил первый с сомнением. — Ему нельзя верить.
— Ему нельзя не верить, — ответил Антипатр. — Он знает, что если я упаду, упадет и он.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Стекло, которым мы торгуем, идет через его людей. Если я скажу правду, он потеряет все.
Первый человек помолчал, потом кивнул.
— Хорошо. Завтра на рассвете. Я приду.
Они разошлись в разные стороны. Первый пошел вверх по набережной, к городу. Антипатр вернулся в склад.
— Что будем делать? — спросил Цицерон.
— Следим за первым, — решил Марцелл. — Антипатр никуда не денется до утра. А этот человек — связной. Может привести нас к Хрисогону.
Они двинулись за первым, держась в тени.

Человек в плаще шел быстро, но не бежал. Он явно знал, куда идет, и не боялся, что за ним следят. Он пересек Эмпорий, поднялся по лестнице на Палатин, прошел мимо храма Аполлона и свернул в узкий переулок, где стояли дома богатых вольноотпущенников.
Марцелл знал этот переулок. Здесь жили люди Хрисогона.
Человек остановился у одной из дверей, постучал. Дверь открылась, и его впустили.
— Это дом Хрисогона, — сказал Марцелл тихо.
— Значит, Антипатр не просто связан с Хрисогоном. Он с ним в заговоре.
— Или Хрисогон использует его как пешку.
— Какая разница? — спросил Цицерон. — Если Хрисогон причастен к убийству, дело принимает совсем другой оборот.
Марцелл кивнул. Он думал о том же. Хрисогон — вольноотпущенник диктатора. Обвинить его в убийстве — значит бросить вызов самому Сулле. Но если он этого не сделает, правда не восторжествует.
— Нам нужно больше доказательств, — сказал он. — Слов Антипатра недостаточно. Нужно что-то, что свяжет Хрисогона с убийством напрямую.
— Может быть, на складе есть что-то?
— Возможно. Но если мы пойдем на склад сейчас, Антипатр услышит нас. Утром он уходит. Значит, у нас есть несколько часов.
Они вернулись к складу и устроили засаду. Ждать пришлось долго. Луна прошла по небу, звезды переместились. Марцелл несколько раз засыпал, но Цицерон толкал его локтем, и он просыпался.
Наконец, когда небо на востоке начало светлеть, дверь склада открылась. Антипатр вышел с небольшой сумкой через плечо. Он огляделся, потом направился к причалу.
Марцелл и Цицерон последовали за ним.

На причале стояло небольшое торговое судно — «Афродита», как гласила надпись на носу. Матросы уже готовились к отплытию, поднимали парус, проверяли снасти. Антипатр подошел к трапу, но Марцелл настиг его раньше.
— Антипатр! — крикнул он. — Именем претора, остановись!
Сириец обернулся. В его глазах был страх, но не удивление. Он знал, что его будут искать.
— Кто ты? — спросил он, сжимая сумку.
— Центурион Гай Марцелл. Ты арестован по подозрению в убийстве Авла Помпея.
— Я никого не убивал, — сказал Антипатр, но голос его дрожал.
— Тогда почему ты бежишь?
— Я не бегу. Я еду по делам.
— В пять утра? Без сопровождения? С одной сумкой?
Антипатр замолчал. Марцелл видел, как его рука потянулась к поясу, где висел короткий кинжал.
— Не делай этого, — предостерег Цицерон, выходя из тени. — Если ты вытащишь оружие, мы будем иметь право убить тебя на месте.
Антипатр посмотрел на Цицерона, потом на Марцелла. Его рука опустилась.
— Что вы хотите? — спросил он.
— Правды, — ответил Марцелл. — Ты встречался с Помпеем в ночь его убийства?
— Нет.
— Ты угрожал ему убийством неделю назад у храма Кастора. Есть свидетели.
— Я был зол. Я говорил не подумав.
— Ты дарил жене Помпея стеклянную фибулу из тирского стекла. Такую же, как рукоять кинжала, которым его убили.
Антипатр побледнел.
— Это ничего не доказывает.
— Это доказывает, что у тебя был доступ к такому стеклу. А также доказывает, что ты был в любовной связи с женой убитого.
— Это моя личная жизнь. Она не касается расследования.
— Касается, — сказал Цицерон. — Когда любовник угрожает убить мужа, а через неделю мужа находят с ножом в спине, это называется мотив.
Антипатр опустил голову.
— Я не убивал его, — сказал он тихо. — Клянусь всеми богами.
— Тогда кто? — спросил Марцелл.
Антипатр молчал. Марцелл видел, как в его глазах борются страх и отчаяние.
— Антипатр, — сказал он. — Если ты не убивал, помоги нам найти убийцу. Если ты что-то знаешь, скажи. Это твой единственный шанс.
Сириец поднял голову. В его глазах были слезы.
— Я знаю, кто убил Помпея, — сказал он. — Но если я скажу, вы меня не спасете. Никто меня не спасет.
— Назови имя, — сказал Марцелл.
— Хрисогон, — выдохнул Антипатр. — Это Хрисогон. Он заказал убийство. Помпей знал о его делах. О контрабанде, о подкупе, о... о проскрипциях. Помпей шантажировал его. И Хрисогон решил избавиться от него.
— У тебя есть доказательства?
— У меня есть письма. Помпей писал Хрисогону, требуя деньги. А Хрисогон отвечал... угрозами. Я видел эти письма.
— Где они?
— У Юлии. Помпей отдал их ей на хранение. Сказал: «Если со мной что-то случится, отдай эти письма в Сенат».
Марцелл и Цицерон переглянулись.
— Идем, — сказал Марцелл, беря Антипатра за руку. — Ты пойдешь с нами.
— Куда?
— К Юлии. За письмами.

Глава 7. Пытки рабов

Когда они вернулись к дому Юлии, солнце уже встало над Римом, окрашивая крыши в золотисто-розовый цвет. Но в доме Помпея царил мрак. Ставни были закрыты, двери заперты. Марцелл постучал — никто не ответил. Постучал сильнее — тишина.
— Откройте! — крикнул он. — Именем претора!
Ни звука.
Марцелл посмотрел на Цицерона. Тот кивнул. Марцелл ударил ногой в дверь. Старый дуб выдержал, но петли заскрипели. Второй удар — дверь распахнулась.
В атрии было пусто. Бассейн высох, лампы погасли, на полу валялись осколки разбитой амфоры. В воздухе пахло сыростью и страхом.
— Юлия! — крикнул Марцелл. — Выходи!
Никто не ответил. Они прошли в таблинум, потом в триклиний, потом в спальни. Везде было пусто. Вещи Юлии исчезли — сундуки открыты, полки пусты.
— Она сбежала, — сказал Цицерон. — Как и Антипатр.
— Она знала, что мы придем, — ответил Марцелл. — Антипатр предупредил ее.
— Я никого не предупреждал! — воскликнул сириец. — Клянусь!
— Тогда кто-то другой, — сказал Цицерон. — Хрисогон. У него везде глаза.
Марцелл прошел в кабинет Помпея. Стол был пуст, ящики выдвинуты. Писчий материал исчез. Но на полу, у ножки стола, валялся небольшой обрывок папируса. Марцелл поднял его. На обрывке было написано всего несколько слов: «...есет цену. Если ты не... последний раз... твоей шкуре...»
— Это часть письма, — сказал он, передавая обрывок Цицерону. — Почерк не Помпея. Слишком аккуратный. Это писец.
— Или Хрисогон, — сказал Цицерон, разглядывая обрывок. — Хрисогон был писцом у Суллы. Он писал очень аккуратно.
— Значит, письма существовали. И кто-то их забрал.
— Юлия? Или люди Хрисогона.
Марцелл повернулся к Антипатру.
— Где Юлия могла спрятаться?
— Я не знаю, — ответил сириец. — У нее нет родственников в Риме. Только отец, но он в Неаполе.
— Тогда она у Хрисогона, — сказал Цицерон. — Или уже мертва.
Антипатр побледнел.
— Нет, — прошептал он. — Не может быть.
— Может, — жестко сказал Марцелл. — Если Хрисогон убил Помпея, он не остановится перед убийством его жены. Особенно если она знает правду.

Они вернулись в курию, где их ждал Флакк. Претор был мрачен — Сенат требовал результатов, а результатов не было. Тит Сулла по-прежнему сидел под домашним арестом, и толпа у его дома росла с каждым часом.
— Что у тебя, Марцелл? — спросил Флакк.
— У нас есть подозреваемый, — ответил Марцелл. — Антипатр, сирийский торговец. У него был мотив, возможность и связь с убитым.
— Арестуй его.
— Я уже арестовал. Но он утверждает, что не убивал. Он говорит, что убийца — Хрисогон.
Флакк побледнел.
— Хрисогон? Ты с ума сошел? Обвинить Хрисогона — значит обвинить Суллу.
— Я обвиняю не Суллу. Я обвиняю его вольноотпущенника.
— Это одно и то же, — сказал Флакк. — Ты знаешь это. Все знают это.
— Но если Хрисогон убил Помпея, он должен ответить перед законом.
— Перед законом? — Флакк усмехнулся. — Какой закон? Закон Корнелия, который написал сам Сулла? Закон, который дал ему право казнить без суда? Ты думаешь, этот закон коснется его вольноотпущенника?
Марцелл молчал. Флакк был прав. В Риме законы работали для тех, у кого были деньги и связи. У Хрисогона было и то, и другое.
— Что ты предлагаешь? — спросил он.
— Я предлагаю тебе допросить рабов, — сказал Флакк. — Рабов Помпея и рабов Суллы. Под пыткой. Это законно. Если кто-то из них что-то знает, он заговорит.
— Пытка? — переспросил Цицерон с отвращением. — Показания под пыткой не считаются доказательством в суде.
— В суде — нет, — согласился Флакк. — Но для нас — да. Нам нужно знать правду. А рабы скажут правду под пыткой. Или умрут, пытаясь ее скрыть.
Марцелл посмотрел на Цицерона. Тот был бледен, но не возражал. Адвокат знал, что в Риме пытки рабов были обычной практикой. Это было жестоко, но законно.
— Хорошо, — сказал Марцелл. — Я допрошу рабов.

Подземелье под курией было темным и сырым. Стены покрывала плесень, с потолка капала вода. В центре комнаты стоял деревянный станок — простое, но эффективное устройство, которое использовалось для дознания уже сотни лет.
Первым привели привратника Помпея, старика по имени Акут. Он был худ, сед и дрожал всем телом, когда его подвели к станку.
— Акут, — сказал Марцелл. — Ты служил у Авла Помпея десять лет. Ты знал его привычки, его друзей, его врагов. Расскажи мне все, что ты знаешь о его смерти.
— Я ничего не знаю, господин, — прошептал старик. — Я спал в ночь убийства. Я ничего не слышал.
— Ты слышал, как хозяин выходил из дома?
— Да... да, господин. Он вышел около девятого часа. Сказал, что идет в баню.
— Один?
— Один. Он часто ходил один. Говорил, что ликторы только привлекают внимание.
— Кто приходил к нему в последние дни?
— Многие приходили. Господин был кандидатом.
— Кто из них был особенно настойчив?
Акут замолчал. Его глаза бегали по сторонам, ища спасения.
— Акут, — сказал Марцелл. — Если ты не скажешь правду, я применю пытку. Ты старый человек. Ты не выдержишь.
— Сириец, — выдохнул Акут. — Торговец стеклом. Он приходил три дня назад. Они с хозяином долго говорили в кабинете. Потом хозяин кричал, а сириец плакал.
— Антипатр?
— Я не знаю его имени. Но он приходил часто. И всегда после его ухода хозяин был в хорошем настроении. А в тот раз — нет. В тот раз хозяин был зол.
— Что еще?
— Еще приходил человек от Хрисогона. Вольноотпущенник, молодой, с рыжими волосами. Он приносил письма.
— Письма от Хрисогона?
— Я не знаю, от кого. Я не умею читать.
— Что происходило после этих писем?
— Хозяин смеялся. Говорил: «Еще один попался». И прятал письма в шкатулку.
— Где эта шкатулка?
— В кабинете. Но после смерти хозяина госпожа забрала ее.
Марцелл переглянулся с Цицероном. Шкатулка с письмами — то, что нужно.
— Ты знаешь, куда госпожа ушла?
— Нет, господин. Я проснулся утром, а ее уже не было. И шкатулки не было.
Марцелл отпустил Акута. Старик упал на колени и заплакал от облегчения.

Следующим был раб-секретарь Помпея, грек по имени Феокрит. Он был молод, лет двадцати пяти, с умными глазами и длинными пальцами писца. Он не дрожал, когда его привели. Он смотрел на Марцелла спокойно, даже с вызовом.
— Феокрит, — сказал Марцелл. — Ты вел записи Помпея. Ты знал о его делах больше, чем кто-либо. Расскажи мне о долгах.
— У господина были долги, — ответил Феокрит. — Большие долги.
— Кому?
— Многим. Ростовщикам, сенаторам, всадникам.
— Сирийцам?
Феокрит помолчал.
— Да. Антипатру.
— Сколько?
— Триста тысяч сестерциев.
Марцелл присвистнул. Это было огромное состояние.
— На что он брал эти деньги?
— На подкуп избирателей, — сказал Феокрит. — Господин хотел стать консулом любой ценой. Он подкупал центурии, платил за голоса, устраивал пиры для плебса. Это стоило огромных денег.
— И он не собирался отдавать?
— Он говорил, что после выборов наймет лучших адвокатов и оспорит долги. Скажет, что Антипатр давал деньги в рост, а это запрещено законом.
— Законом? — усмехнулся Цицерон. — Помпей сам нарушал законы о подкупе, но хотел наказать Антипатра за ростовщичество?
— Господин был... изобретателен, — ответил Феокрит.
— Где письма? — спросил Марцелл. — Которые Антипатр писал Помпею?
— Госпожа забрала их.
— А письма Хрисогона?
Феокрит вздрогнул. Впервые за допрос его спокойствие нарушилось.
— Я не знаю никаких писем Хрисогона.
— Акут сказал, что к Помпею приходил человек от Хрисогона с письмами.
— Акут — старый дурак, — сказал Феокрит. — Он все путает.
— Феокрит, — Марцелл подошел к нему вплотную. — Я могу применить пытку. Ты молод, ты силен. Но я сломал людей покрепче тебя. Скажи мне правду.
Феокрит посмотрел на него долгим взглядом. Потом опустил голову.
— Письма были, — сказал он тихо. — Хрисогон писал Помпею. Господин шантажировал его. Он знал, что Хрисогон занимается контрабандой через сирийцев. Знает Сулла об этом или нет, но Хрисогон боится, что правда выйдет наружу.
— Что было в этих письмах?
— Угрозы. Хрисогон писал, что если Помпей не прекратит, он его убьет. Я видел одно из писем. Там было написано: «Я отрежу тебе язык, которым ты так хорошо говоришь, и скормлю его рыбам».
— И Помпей не испугался?
— Он смеялся. Говорил: «Хрисогон — раб, который забыл свое место. Я — патриций. Он не посмеет тронуть меня».
— Он ошибся, — сказал Цицерон.
— Да, — кивнул Феокрит. — Ошибся.

Марцелл отпустил Феокрита, но велел ему оставаться в курии под стражей. Раб-секретарь мог быть полезен как свидетель.
— Что мы имеем? — спросил Цицерон, когда они остались одни.
— Мы имеем мотив для Антипатра — долг в триста тысяч. Мы имеем мотив для Хрисогона — шантаж. Мы имеем связь между ними — общее стекло.
— Но нет прямых доказательств, — сказал Цицерон. — Письма исчезли. Юлия исчезла. Антипатр говорит, что не убивал. Хрисогон, конечно, будет все отрицать.
— Нужно найти Юлию, — сказал Марцелл. — Или письма.
— Где их искать?
— У Хрисогона. Если он забрал письма, они у него. Если он убил Юлию, ее тело где-то рядом.
— Ты предлагаешь обыскать дом Хрисогона?
— Это невозможно. У него иммунитет как у вольноотпущенника диктатора.
— Тогда как?
Марцелл задумался.
— Антипатр, — сказал он. — Он знает Хрисогона. Он может помочь нам проникнуть в его дом.
— Антипатр — подозреваемый. Он не станет помогать.
— Он станет, если мы пообещаем ему защиту. И если он поймет, что Хрисогон его предал.
— Ты думаешь, Хрисогон предаст его?
— Хрисогон уже предал его. Он позволил нам арестовать Антипатра, не подняв пальца. Если Антипатр был его союзником, почему он его не защитил?
Цицерон кивнул.
— Это сильный аргумент.
Они пошли к камере, где держали Антипатра. Сириец сидел на полу, обхватив колени руками. Его лицо было мрачным, но не испуганным.
— Антипатр, — сказал Марцелл. — У меня есть предложение.
— Какое?
— Ты поможешь нам войти в дом Хрисогона. Мы найдем письма. Если они есть, мы докажем, что убийца — он. Ты будешь освобожден и получишь защиту государства.
— А если я откажусь?
— Если ты откажешься, я передам тебя претору для суда. И ты будешь осужден за убийство Авла Помпея. Улик достаточно — долг, угрозы, связь с женой. Сенат не будет разбираться. Им нужен убийца, и ты подходишь идеально.
Антипатр побледнел.
— Ты не можешь так поступить. Я невиновен.
— Я знаю, что ты невиновен, — сказал Марцелл. — Но Сенат этого не знает. И если ты не поможешь мне доказать правду, Сенат поверит лжи. Выбирай.
Антипатр смотрел на него долго. В его глазах боролись страх, гнев и, наконец, что-то похожее на облегчение.
— Хорошо, — сказал он. — Я помогу. Но ты должен поклясться, что защитишь меня. Не только от суда, но и от Хрисогона.
— Клянусь Юпитером Всеблагим Величайшим, — сказал Марцелл. — Я не оставлю тебя.
— Тогда слушай. У Хрисогона есть тайная комната в его доме, за библиотекой. Там он хранит самые важные бумаги. Я был там однажды, когда он хотел показать мне контракты на стекло. Вход закрыт железной дверью, но ключ у него на поясе. Или у его телохранителя, фракийца по имени Битон.
— У тебя есть план?
— Я знаю, что сегодня вечером Хрисогон будет на пиру у диктатора. Дом останется с охраной, но без него. Если мы проникнем, пока он отсутствует...
— Мы? — переспросил Цицерон.
— Я должен идти с вами. Без меня вы не найдете комнату. И не откроете дверь — там хитрый замок, сирийской работы. Я знаю, как его открыть.
Марцелл посмотрел на Цицерона. Тот кивнул.
— Хорошо, — сказал Марцелл. — Сегодня вечером. А пока ты остаешься здесь, под охраной. И не пытайся бежать.
— Я не буду, — ответил Антипатр. — Моя единственная надежда — на вас.

Глава 8. Ночная Субура

Пока Антипатр ждал в камере, Марцелл решил проверить еще одну версию. Ахилл-рыбак сказал, что видел Тита Суллу в Субуре в ночь убийства. Если это правда, у Тита есть алиби, и это алиби нужно подтвердить. Но Тит молчал, защищая честь женщины. Марцеллу нужно было найти эту женщину.
Субура — самый грязный и опасный квартал Рима. Здесь жили проститутки, воры, беглые рабы и те, кто опустился на дно. Узкие улочки, по которым днем текли потоки нечистот, ночью превращались в лабиринт, где легко было получить нож в бок и исчезнуть навсегда.
Марцелл переоделся в простую тунику из грубой шерсти, снял с пояса меч, оставив только короткий кинжал, и накинул темный плащ с капюшоном. Фабий хотел идти с ним, но Марцелл отказал.
— Один я меньше привлекаю внимания, — сказал он. — Жди здесь. Если я не вернусь к утру, иди к Флакку.
— А если вы вернетесь с ножом в спине? — спросил Фабий.
— Тогда ты расскажешь Цицерону, чтобы он дописал мои таблички. И скажешь ему, чтобы не забыл про Антипатра.
Марцелл спустился в Субуру через Арголетум, узкий проход между форумом и Эсквилином. Здесь воздух был тяжелым, пахло гнилью, дешевым вином и жареным луком. Стены домов были покрыты граффити — непристойности, угрозы, имена богов и демонов. Из окон доносились крики, пьяный смех, иногда — звон разбитой посуды.
Он шел медленно, оглядываясь. Его цель была — таверна «Четыре императора», место, где, по словам Ахилла, собирались все, кто хотел купить или продать тайну. Таверна находилась в самом сердце Субуры, в подвале старого дома, который помнил еще галльское нашествие.

Вход в таверну был низким, пришлось нагнуться. Внутри горело несколько масляных ламп, чадивших так сильно, что глаза слезились. Воздух был спертым, пропитанным запахом пота, вина и страха. За столами сидели люди — матросы с Тибра, воры, мелкие торговцы, несколько женщин в ярких платьях, которые слишком откровенно смотрели на каждого входящего.
Марцелл сел за свободный стол в углу, откуда был виден весь зал. К нему тут же подошла служанка — молодая девушка с синяком под глазом и усталым лицом.
— Вино?
— Да. И хлеба, если есть.
Девушка принесла глиняную кружку с кислым вином и кусок черствого хлеба. Марцелл положил на стол несколько медных монет.
— Я ищу одну женщину, — сказал он тихо.
— Здесь все ищут женщин, — ответила девушка без интереса.
— Она не из ваших. Она из хорошей семьи. Приходит сюда тайно.
Девушка посмотрела на него внимательнее.
— Тебе кого?
— Я не знаю ее имени. Она встречалась с римским патрицием. Невысоким, темноволосым.
— Здесь много патрициев бывает, — усмехнулась девушка. — Они любят нашу грязь. Чистым людям нужно иногда испачкаться, чтобы помнить, что они чистые.
— Этого зовут Тит Ливий Сулла.
Девушка побледнела. Она оглянулась по сторонам, потом наклонилась к Марцеллу.
— Уходи, — прошептала она. — Не спрашивай об этом здесь.
— Почему?
— Потому что люди, которые знают о Тите Сулле и его женщине, не любят, когда о них спрашивают. Уходи, пока можешь.
Она развернулась и ушла в кухню, оставив Марцелла с кружкой кислого вина.
Он допил вино, съел хлеб и уже собирался уходить, когда дверь таверны открылась и вошли трое. Двое — крепкие, коротко стриженные, с дубинками на поясах. Третий — высокий, худой, с длинными волосами, заплетенными в восточную косу. Сириец. Марцелл узнал его — это был тот самый человек, которого он видел у склада Антипатра, связной Хрисогона.
Они сели за стол в центре зала, и хозяин таверны сам принес им вино — лучшее, не то, что подавали остальным. Марцелл натянул капюшон глубже и сделал вид, что дремлет.

Сириец говорил тихо, но Марцелл сидел близко и слышал каждое слово.
— ...Хрисогон велел передать, — говорил связной. — Сегодня ночью. Все должно быть готово.
— Что именно? — спросил один из крепких.
— Ты знаешь что. Тот, кто слишком много знает, должен замолчать. Навсегда.
— Антипатр?
— Нет. Антипатр уже у центуриона. С ним мы разберемся позже. Другой. Женщина.
Марцелл напрягся. Юлия.
— Где она? — спросил второй.
— В доме на Эсквилине. У ее отца. Она думает, что там безопасно. Но мы знаем адрес. Ты пойдешь сегодня ночью. И сделаешь так, чтобы она не заговорила.
— Сколько?
— Тысяча сестерциев. Половина сейчас, половина после.
Крепкие переглянулись и кивнули.
— Сделаем, — сказал первый.
Марцелл почувствовал, как кровь закипела в жилах. Они собирались убить Юлию. У него не было времени на раздумья. Он должен был опередить их.
Он поднялся из-за стола, стараясь не шуметь, и направился к выходу. Но в дверях его остановил сириец.
— Эй, — сказал он. — Ты. Сними капюшон.
Марцелл замер. Он узнал меня, подумал он. Нет, не может быть. В таверне темно.
— Я сказал, сними капюшон, — повторил сириец, подходя ближе.
Марцелл рванул дверь и выскочил на улицу. За спиной раздался крик:
— Это он! Центурион! Держите его!
Он побежал. Узкие улочки Субуры были темны, полны ям и мусора. Марцелл спотыкался, но не останавливался. Сзади слышались тяжелые шаги — двое крепких преследовали его. Он свернул в переулок, потом в другой, потом в третий. Но они не отставали.
Марцелл понимал, что в темноте, в незнакомом районе, у него мало шансов. Он был старше, тяжелее. Его дыхание сбивалось, сердце колотилось.
Он выскочил на маленькую площадь, в центре которой стоял фонтан с фигурой волчицы. Вода не текла — фонтан давно пересох. Марцелл остановился, перевел дыхание и вытащил кинжал.
— Выходите, — сказал он. — Не прячьтесь.
Из темноты вышли двое. Они были моложе, сильнее, с дубинками в руках. Один ухмылялся.
— Попался, центурион, — сказал он. — Зря ты суешь нос туда, куда не надо.
— Я суну нос туда, куда считаю нужным, — ответил Марцелл. — Это моя работа.
— Твоя работа кончилась, — сказал второй и замахнулся дубинкой.
Но ударить он не успел. Из-за колонны портика, который выходил на площадь, вылетела тень. Кто-то огромный, с голым торсом, сбил нападавшего с ног одним ударом. Первый обернулся, но тут же получил удар ногой в грудь и отлетел к фонтану.
Марцелл увидел своего спасителя. Это был гладиатор — высокий, широкоплечий, с копной рыжих волос и шрамом через всю щеку. В руке он держал короткий меч, но не успел им воспользоваться — справился голыми руками.
— Беги, — сказал гладиатор хриплым голосом. — Они приведут подмогу.
— Кто ты? — спросил Марцелл.
— Спартак, — ответил гладиатор. — А теперь беги.

Они бежали вместе. Спартак знал Субуру как свои пять пальцев. Он вел Марцелла через дворы, подворотни, лабиринты, которые, казалось, не имели выхода. Наконец они вышли к Сервиевой стене, недалеко от Эсквилинских ворот.
— Здесь безопасно, — сказал Спартак, останавливаясь. — Они не сунутся за стены.
Марцелл прислонился к камню, тяжело дыша.
— Спасибо, — сказал он. — Ты спас мне жизнь.
— Я просто делаю то, что должен, — ответил гладиатор. Он держался за бок, и Марцелл заметил, что его рука в крови.
— Ты ранен?
— Пустяки. Дубинкой задели. Заживет.
— Идем ко мне. Я перевяжу.
Спартак хотел отказаться, но Марцелл настоял. Они поднялись на Авентин, к его скромной квартире. По дороге Марцелл спросил:
— Как ты оказался там?
— Я следил за ними, — просто ответил Спартак. — Я знаю этих людей. Они работают на Хрисогона. Убивают за деньги.
— А ты? Ты гладиатор?
— Был. Теперь я беглый раб. — Он сказал это спокойно, без страха. — Они ищут меня. Но пока не нашли.
Марцелл посмотрел на него. Гладиатор был молод, лет двадцати пяти, с телом, покрытым шрамами, как старая карта. Его глаза смотрели прямо и честно.
— Зачем ты рисковал ради меня? — спросил Марцелл.
— Я слышал о тебе, — ответил Спартак. — Ты ищешь правду об убийстве Помпея. Ты не боишься Хрисогона. Такие люди нужны.
— Нужны для чего?
— Для правды, — сказал Спартак. — Хрисогон убил моего брата. Год назад. За то, что тот отказался убивать человека по его приказу. Я хочу, чтобы он ответил. Но один я ничего не могу.
— Ты хочешь, чтобы я помог тебе?
— Я хочу помочь тебе, — ответил гладиатор. — Я знаю о Хрисогоне многое. Где он хранит свои бумаги, кого подкупает, какие убийства заказывал. Если ты возьмешь меня с собой сегодня ночью, я проведу тебя в его дом.
— Сегодня ночью?
— Да. Он будет на пиру у Суллы. Охрана сменится в полночь. У нас будет два часа.
Марцелл колебался. Он уже обещал Антипатру, что возьмет его. Но Спартак знал дом Хрисогона лучше. И у него был свой счет.
— Хорошо, — сказал он. — Ты пойдешь со мной. Но сначала перевяжем твою рану.
Он принес чистые тряпки, воду, вино. Спартак снял рубаху, и Марцелл увидел глубокую рану в боку — дубинка, видимо, была окована железом.
— Тебе нужен врач, — сказал Марцелл.
— Врач будет завтра, — ответил Спартак. — А сегодня — дело.

Рана была серьезной, но Спартак держался стойко. Марцелл промыл ее вином, перевязал, дал выпить обезболивающего настоя из мака, который хранил на случай ранения.
— Расскажи мне о Хрисогоне, — сказал Марцелл, работая руками.
— Что ты хочешь знать?
— Все. Какие у него связи, кого он боится, кому служит.
— Он служит только себе, — ответил Спартак. — Да, он вольноотпущенник Суллы. Но он давно уже не слуга. Он хозяин. Он контролирует всю торговлю с востоком — стекло, шелка, пряности. Через его руки проходят миллионы сестерциев. Часть идет Сулле, часть — ему.
— Антипатр?
— Антипатр — его человек. Он был главным торговцем, пока Помпей не начал шантажировать Хрисогона. Помпей узнал, что Хрисогон использует сирийцев для контрабанды золота из Испании. Золото идет на подкуп сенаторов, на армию, на... — Спартак помолчал. — На многое.
— Откуда ты это знаешь?
— Мой брат был телохранителем Хрисогона. Он видел многое. И рассказал мне перед смертью.
— Что убило твоего брата?
— Он узнал, что Хрисогон планирует убить Помпея. И сказал об этом. Не нам, а Хрисогону. Сказал, что это безумие — убивать кандидата в консулы. Хрисогон ответил: «Ты прав, это безумие. Но кто поверит рабу?» И на следующий день моего брата нашли в Тибре с камнем на шее.
Марцелл закончил перевязку и посмотрел на Спартака.
— Ты хочешь отомстить?
— Я хочу справедливости, — ответил гладиатор. — Если Хрисогон ответит за убийство Помпея, он ответит и за моего брата. И за многих других.
— Мы сделаем это, — сказал Марцелл. — Сегодня ночью.
Он дал Спартаку свою запасную тунику, чистую и сухую. Гладиатор надел ее, и они стали ждать.
Луна поднялась высоко, когда они вышли из квартиры. Марцелл взял меч и кинжал, Спартак — только короткий гладиус, который он носил под одеждой.
— Идем, — сказал Марцелл. — За Антипатром.
— Антипатр не нужен, — сказал Спартак. — Я знаю, как открыть дверь.
— Он ждет. Я обещал.
— Твоя верность слову тебя погубит, центурион.
— Может быть, — ответил Марцелл. — Но я дал слово.

Глава 9. Свидетель с того света

Они забрали Антипатра из камеры. Сириец удивился, увидев Спартака, но ничего не сказал. Втроем они двинулись к Палатину, где стоял дом Хрисогона.
Дом был огромен — три этажа, мраморный фасад, колонны из карийского камня. Перед входом стояли два телохранителя, но они дремали, прислонившись к стенам. В окнах горел слабый свет — ночная лампа.
— Как войдем? — спросил Антипатр.
— Через задний двор, — сказал Спартак. — Там есть маленькая дверь для рабов. Она не охраняется.
Они обогнули дом, пробираясь вдоль стены. Задний двор был пуст — несколько амфор, куча мусора, запертая дверь в кухню. Спартак подошел к двери, вытащил из-за пояса тонкую железную полоску и начал возиться с замком.
— Откуда у тебя такие навыки? — спросил Марцелл.
— В школе гладиаторов учат не только владеть мечом, — ответил Спартак. — Иногда нужно войти туда, куда не пускают.
Замок щелкнул, дверь открылась. Они вошли в кухню. Здесь пахло золой и прогорклым маслом. На плите стоял холодный котел. Они прошли через кухню в коридор, потом в атрий.
Дом Хрисогона был убран с восточной роскошью — ковры на полу, шелковые занавеси, фрески с изображениями вавилонских садов. В атрии бил фонтан, вода в котором пахла розами.
— Библиотека там, — шепнул Антипатр, указывая на коридор влево.
Они двинулись тихо, стараясь не шуметь. В библиотеке было темно, но Антипатр нашел масляную лампу и зажег ее. Свет упал на полки со свитками, на статуи греческих философов, на мозаичный пол, изображающий карту мира.
— Там, — Антипатр указал на стену, где стоял высокий шкаф с книгами. — За шкафом дверь.
Спартак отодвинул шкаф. За ним оказалась железная дверь, покрытая ржавчиной. В центре двери был сложный замок с несколькими отверстиями.
— Это сирийская работа, — сказал Антипатр, доставая из-за пазухи тонкие металлические стержни. — Я знаю, как открыть.
Он начал вставлять стержни в отверстия, поворачивая их в определенной последовательности. Марцелл слышал, как внутри замка щелкают механизмы. Прошла минута, две, три. Потом раздался глухой щелчок, и дверь приоткрылась.
— Готово, — выдохнул Антипатр.

Комната за дверью была небольшой, без окон. Вдоль стен стояли сундуки, на полках — папки с бумагами. В центре комнаты — стол из черного дерева, на котором лежали восковые таблички и несколько свитков.
Марцелл подошел к столу и начал просматривать бумаги. Первые свитки были деловыми — контракты на поставку стекла, списки должников, расписки. Но в третьем свитке он нашел то, что искал.
Письма.
Они были написаны аккуратным почерком писца — тем же почерком, что и обрывок, найденный в доме Помпея. Хрисогон писал Помпею:
«Ты думаешь, что твое патрицианское происхождение защитит тебя. Ты ошибаешься. Я был рабом, но теперь я имею больше власти, чем любой патриций. Если ты не прекратишь свои требования, я уничтожу тебя. И не думай, что твои друзья в Сенате тебя спасут. У меня есть друзья получше».
Другое письмо:
«Ты просишь еще пятьсот тысяч? Ты сошел с ума. Я дал тебе достаточно. Если ты придешь снова, я прикажу своим людям вырезать твой язык. Ты будешь молчать вечно».
Третье письмо:
«Сегодня ночью ты умрешь. Я нанял человека, который сделает это чисто. Ты не почувствуешь боли, обещаю. Твоя жена будет плакать на твоих похоронах, но я знаю, что она уже давно плачет от твоих рук. Прощай, Авл Помпей. Ты был плохим человеком, но Рим не будет по тебе скучать».
Марцелл перечитал последнее письмо дважды. Оно было датировано днем убийства.
— Это оно, — сказал он, показывая свитки Цицерону, который остался снаружи, чтобы следить за охраной. — Прямое доказательство.
Цицерон прочитал письма, и его лицо стало мрачным.
— Хрисогон не просто угрожал. Он планировал убийство. И написал об этом.
— Но почему он написал? — спросил Антипатр. — Он же не глупец.
— Он писал, потому что был уверен в своей безнаказанности, — ответил Цицерон. — Он думал, что Помпей уничтожит письма. Или что после смерти Помпея никто не будет их искать.
— Он ошибся, — сказал Марцелл.
Он начал собирать свитки, складывая их в кожаный мешок. В этот момент в коридоре послышались шаги.

— Кто-то идет, — прошептал Спартак.
Марцелл погасил лампу. Они замерли в темноте. Шаги приближались — тяжелые, уверенные. Это не был раб.
— Осмотрите библиотеку, — раздался голос. Голос Хрисогона. — Я забыл там один свиток.
— Но, господин, — ответил другой голос, — вы же сказали, что пир закончится только к утру.
— Пир закончился раньше. Сулле стало плохо. Я вернулся.
Марцелл стиснул зубы. Хрисогон вернулся. Они оказались в ловушке.
— Назад, в комнату, — прошептал он. — Закройте дверь.
Антипатр бесшумно закрыл железную дверь изнутри. Они остались в темноте, слыша, как Хрисогон входит в библиотеку.
— Где этот проклятый свиток? — бормотал Хрисогон. — Я положил его на стол.
Он зажег лампу. Свет просочился под дверь, осветив узкую полоску на полу. Марцелл слышал, как Хрисогон ходит по библиотеке, перебирает свитки.
— Битон, — позвал Хрисогон. — Принеси вина. Я устал.
— Сейчас, господин.
Шаги телохранителя удалились. Марцелл понимал, что у них есть несколько минут, чтобы выбраться.
— Нужно уходить, — прошептал он.
— Как? — спросил Антипатр. — Он в библиотеке. Как только мы откроем дверь, он нас увидит.
— Тогда мы его свяжем, — сказал Спартак. — Я справлюсь.
— Нет, — возразил Марцелл. — Если мы тронем Хрисогона, нас обвинят в нападении на вольноотпущенника диктатора. Это смертный приговор.
— А если он нас найдет с его письмами? — спросил Цицерон. — Это тоже смертный приговор.
Марцелл задумался. Выхода не было.

В этот момент они услышали, как дверь в библиотеку открылась. Вошел Битон с кубком вина.
— Господин, ваше вино.
— Поставь на стол. И принеси таблички с отчетами по стеклу. Я хочу проверить цифры перед завтрашним днем.
— Слушаюсь.
Телохранитель поставил вино и вышел. Хрисогон остался один. Марцелл услышал, как он сел в кресло, вздохнул.
— Проклятый Помпей, — пробормотал он. — Даже мертвый доставляет мне хлопоты.
Марцелл понял, что это их шанс. Он толкнул дверь и выскочил в библиотеку, схватив Хрисогона за горло раньше, чем тот успел крикнуть.
— Молчи, — прошипел он. — Одно слово — и ты мертв.
Хрисогон смотрел на него широко открытыми глазами. Его лицо побледнело, на лбу выступил пот.
— Марцелл? — прошептал он. — Ты... ты здесь?
— Да. И у меня есть твои письма к Помпею. Те самые, в которых ты признаешься в заказе убийства.
Хрисогон попытался вырваться, но Спартак уже подошел сзади и скрутил ему руки.
— Ты не можешь... — начал Хрисогон. — Я вольноотпущенник диктатора. Ты не имеешь права...
— Я имею право арестовать убийцу, — сказал Марцелл. — Ты заказал убийство Авла Помпея. Это государственное преступление. Ты пойдешь в суд.
— В суд? — Хрисогон усмехнулся, несмотря на боль. — Ты думаешь, суд осудит меня? Я контролирую судей. Я контролирую сенаторов. Я контролирую самого Суллу!
— Сулла болен, — сказал Цицерон, выходя из-за шкафа. — Его власть слабеет с каждым днем. А твоя — с каждым письмом, которое мы нашли.
Хрисогон посмотрел на Цицерона, и в его глазах появился страх.
— Цицерон, — сказал он. — Ты. Ты уже пытался меня уничтожить с делом Росция. Не вышло.
— Тогда я был молод и неопытен, — ответил Цицерон. — Теперь я старше и умнее. И у меня есть доказательства.
Он достал свитки и показал их Хрисогону. Тот побледнел еще больше.
— Это подделка, — прошептал он.
— Это твой почерк, — сказал Марцелл. — Я сравнил с другими твоими письмами. Это не подделка.
В этот момент в коридоре снова послышались шаги. Битон возвращался.
— Господин, я принес таблички, — сказал он, входя.
Он увидел Марцелла, Спартака, связанного Хрисогона и замер. Его рука потянулась к мечу, но Спартак был быстрее. Гладиатор ударил телохранителя ногой в живот, выбив воздух, и повалил на пол.
— Не двигайся, — сказал он, приставив кинжал к горлу Битона.
— Свяжите его, — приказал Марцелл. — Обоих.
Антипатр нашел веревки в сундуке, и они связали Хрисогона и его телохранителя. Хрисогон молчал, но его глаза метали ярость.
— Ты пожалеешь об этом, Марцелл, — сказал он наконец. — Клянусь всеми богами, ты пожалеешь.
— Может быть, — ответил Марцелл. — Но сначала пожалеешь ты.

Они вывели Хрисогона через задний двор, стараясь не привлекать внимания. На улице их ждали ликторы, которых Марцелл предусмотрительно вызвал через Фабия. При виде связанного Хрисогона ликторы остолбенели.
— Это приказ претора, — сказал Марцелл. — Доставьте его в Мамертинскую тюрьму. Под усиленной охраной.
— Но... — начал старший ликтор.
— Это приказ, — повторил Марцелл. — Выполняйте.
Ликторы переглянулись, но подчинились. Хрисогона увели.
Марцелл перевел дух. Спартак стоял рядом, держась за бок. Рана открылась, кровь проступила сквозь повязку.
— Тебе нужно к врачу, — сказал Марцелл.
— Я в порядке, — ответил гладиатор, но его голос был слабым.
— Идем. Я знаю одного грека на форуме. Он лечил меня после германских ран.
Они пошли к форуму, ведя за собой Антипатра и Цицерона. Уже светало. Рим просыпался, и первые торговцы открывали лавки.
Грек-врач, старый Диоскорид, жил в маленьком домике за храмом Кастора. Он принял их без вопросов, уложил Спартака на кушетку и начал обрабатывать рану.
— Глубоко, — сказал он. — Но ребра целы. Если не будет лихорадки, выживет.
— Он должен выжить, — сказал Марцелл. — Он спас мне жизнь.
— Тогда пусть лежит здесь три дня. Я присмотрю.
Марцелл поблагодарил врача и вышел. Цицерон ждал его на улице.
— Что теперь? — спросил адвокат.
— Теперь мы идем к Флакку. Показываем письма. И требуем суда.
— А если Флакк откажется?
— Не откажется. У него нет выбора. С такими доказательствами любой суд признает Хрисогона виновным.
— Ты наивен, центурион, — сказал Цицерон. — В Риме суд не всегда означает справедливость.
— Тогда мы пойдем к народу, — ответил Марцелл. — Народ должен знать правду.
Они направились к курии, где уже собирались сенаторы. Слух об аресте Хрисогона разнесся быстрее ветра. Когда Марцелл вошел в здание, все взгляды обратились к нему.
— Что ты наделал? — прошептал Флакк, подбегая к нему. — Хрисогон? Ты арестовал Хрисогона?
— У меня есть доказательства, — сказал Марцелл, протягивая свитки. — Он заказал убийство Авла Помпея.
Флакк взял свитки, прочитал. Его лицо менялось на глазах — от ужаса к гневу, от гнева к решимости.
— Юпитер всемогущий, — сказал он. — Это... это конец.
— Это начало, — ответил Марцелл. — Начало правосудия.

Глава 10. Гнев диктатора

Известие об аресте Хрисогона потрясло Рим. Но настоящая буря разразилась, когда о случившемся узнал Сулла.
Диктатор лежал в своей постели, когда ему доложили. Болезнь разъедала его тело, но разум оставался острым. Он выслушал вестника, не проронив ни слова, потом медленно поднялся.
— Позовите претора Флакка, — сказал он. — И этого центуриона. Немедленно.
Через час Марцелл и Флакк стояли перед ложем диктатора. Сулла смотрел на них глазами, в которых горел огонь, способный сжечь целый город.
— Ты арестовал моего вольноотпущенника, — сказал он, обращаясь к Марцеллу. — Без моего разрешения.
— Я арестовал его по подозрению в убийстве, диктатор, — ответил Марцелл. — У меня есть доказательства.
— Доказательства? — Сулла усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты нашел письма в его доме. Письма, которые, как ты утверждаешь, он написал Помпею. А если эти письма подделаны?
— Они написаны его почерком, диктатор. Мы сравнили с другими его письмами.
— Почерк можно подделать. Ты это знаешь.
— Можно, — согласился Марцелл. — Но есть и другие улики. Стеклянный кинжал с его клеймом. Показания свидетелей. Его собственные угрозы, которые слышали многие.
Сулла замолчал. Он лежал, закрыв глаза, и Марцеллу показалось, что диктатор спит. Но через минуту Сулла заговорил снова:
— Ты знаешь, что Хрисогон сделал для меня? Он был моим секретарем, когда я был в изгнании. Он помог мне вернуться в Рим. Он помог мне составить проскрипционные списки. Он знает все мои тайны.
— Я не сужу его за прошлое, диктатор. Я сужу его за убийство.
— Убийство, — повторил Сулла. — Авл Помпей был негодяем. Он подкупал избирателей, шантажировал честных людей, спал с чужими женами. Рим стал бы чище без него.
— Закон не делает исключений для негодяев, диктатор. Убийство есть убийство.
Сулла открыл глаза. В них была такая сила, что Марцелл невольно сделал шаг назад.
— Ты смеешь учить меня закону, центурион? — спросил диктатор тихо. — Я, который написал законы для всего Рима? Я, который установил порядок, когда кругом был хаос?
— Я не учу, диктатор. Я напоминаю.
Сулла смотрел на него долго. Потом перевел взгляд на Флакка.
— Претор, — сказал он. — Я приказываю закрыть это дело. Хрисогон будет освобожден. Выборы состоятся завтра. Тит Сулла будет избран консулом, если народ за него проголосует. Все.
— Но, диктатор... — начал Флакк.
— Все! — рявкнул Сулла, и в его голосе прозвучала такая власть, что Флакк умолк.
Марцелл стоял, сжав кулаки. Он знал, что спорить с Суллой бесполезно. Но он также знал, что если он подчинится, правда умрет.
— Диктатор, — сказал он, — я не могу закрыть дело.
Сулла медленно повернул голову.
— Что?
— Я не могу закрыть дело, — повторил Марцелл. — Я присягал Республике. Я присягал защищать закон. Если я отступлю сейчас, я нарушу присягу.
— Ты нарушишь присягу, если ослушаешься диктатора, — сказал Сулла.
— Диктатор стоит над законом, но закон стоит над всеми, — ответил Марцелл. — Так учили нас наши отцы. Так учили нас вы, диктатор, когда писали свои законы.
Сулла замолчал. Марцелл видел, как в его глазах борются гнев и... что-то еще. Уважение? Невозможно.
— Ты глупец, центурион, — сказал наконец диктатор. — Глупец, который готов умереть за букву закона.
— Лучше умереть за закон, чем жить без закона, — ответил Марцелл.
Сулла смотрел на него еще несколько секунд. Потом его лицо расслабилось, и он откинулся на подушки.
— Делай что хочешь, — сказал он устало. — Но помни: Хрисогон знает слишком много. Если ты его осудишь, он начнет говорить. И тогда пострадают многие. В том числе и я.
— Я сужу его за убийство, диктатор. Не за тайны.
— Ты не понимаешь, — прошептал Сулла. — В Риме все связано. Одно убийство ведет к другому, одна тайна — к сотне. Если ты откроешь этот ящик, ты не сможешь его закрыть.
— Я готов, — сказал Марцелл.
Сулла закрыл глаза.
— Уходи, — сказал он. — Уходи, пока я не передумал.

Они вышли из дома диктатора, и Флакк схватил Марцелла за руку.
— Ты с ума сошел? — зашипел он. — Ты только что сказал «нет» диктатору. Диктатору!
— Я сказал правду.
— Правда? — Флакк почти кричал. — Правда никому не нужна! Сулле нужен покой, сенаторам нужны выборы, народу нужен хлеб. А ты им принес правду!
— Если правда никому не нужна, зачем мы вообще существуем? — спросил Марцелл.
Флакк посмотрел на него, потом махнул рукой и ушел.
Цицерон ждал Марцелла у храма Кастора.
— Я слышал, — сказал он. — Весь Рим слышал. Ты отказался подчиниться диктатору.
— Я отказался закрыть дело.
— Это одно и то же, — сказал Цицерон. — Теперь ты враг Суллы. И враг Хрисогона. И враг всех, кто хочет забыть об убийстве.
— Я знаю.
— Ты можешь потерять все. Должность, гражданство, жизнь.
— Я знаю.
Цицерон посмотрел на него долгим взглядом.
— Я пойду с тобой, — сказал он. — До конца. Если Хрисогон предстанет перед судом, я буду обвинителем.
— Ты рискуешь своей карьерой.
— Карьера без чести ничего не стоит, — ответил Цицерон. — Я тоже так считаю.

Вечером, когда Марцелл вернулся в свою квартиру, его ждала неожиданная гостья. Лициния Старшая, мать Тита Суллы, сидела на скамье у двери, закутанная в темный плащ. Две ее рабыни стояли рядом с факелами.
— Центурион, — сказала она, поднимаясь. — Я пришла просить тебя.
— Входи, domina, — сказал Марцелл, открывая дверь.
Лициния вошла. В его скромной квартире она выглядела чужеродно — слишком богатая, слишком надменная для этих голых стен. Но в ее глазах не было надменности. Был страх.
— Мой сын, — сказала она. — Тит. Ты знаешь, что он невиновен?
— Я знаю, domina.
— Ты знаешь, кто убил Помпея?
— Я знаю. Это Хрисогон.
— И ты можешь это доказать?
— Могу. У меня есть письма.
— Тогда почему Тит все еще под подозрением? Почему толпа у его дома не расходится?
— Потому что Хрисогон арестован, но еще не осужден. И потому что Сулла пытается закрыть дело.
Лициния побледнела.
— Сулла? — прошептала она. — Мой родственник?
— Ваш родственник, domina. Но он стар и болен. Он хочет покоя, а не правосудия.
— Что ты будешь делать?
— Завтра я пойду в Сенат. Я представлю доказательства. Я потребую суда над Хрисогоном.
— А если Сенат откажется?
— Тогда я пойду к народу.
Лициния посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты знаешь, что Хрисогон может тебя убить? — спросила она.
— Я знаю.
— И ты все равно будешь идти?
— Я дал слово, domina.
Лициния встала. Она сняла с пальца золотое кольцо с печаткой и протянула его Марцеллу.
— Это кольцо моего мужа, — сказала она. — Гая Суллы. Оно открывает доступ в дом весталок, в храм Юпитера, в архив Сената. Возьми его. Оно может тебе пригодиться.
— Domina, я не могу...
— Возьми, — твердо сказала она. — Ты спасаешь моего сына. Это меньшее, что я могу сделать.
Марцелл взял кольцо.
— Спасибо, domina.
— Не благодари, — ответила Лициния. — Просто сделай то, что должен.
Она ушла, и Марцелл остался один. Он смотрел на кольцо, на золото, которое переливалось в свете лампы, и думал о том, что завтрашний день изменит все.

Утром, перед заседанием Сената, к Марцеллу пришел Цицерон. Адвокат выглядел уставшим, но глаза его горели.
— Я работал всю ночь, — сказал он. — Я подготовил речь. Если Сенат согласится меня выслушать, я докажу, что Хрисогон виновен.
— Ты думаешь, Сенат захочет слушать?
— Я заставлю их слушать, — ответил Цицерон. — Я принес выдержки из закона Корнелия о насильственных действиях. Тот самый закон, который написал Сулла. Согласно этому закону, любой, кто организует убийство гражданина Рима, карается смертью. Исключений нет.
— Даже для вольноотпущенников диктатора?
— Закон не делает исключений, — сказал Цицерон. — Ты сам это говорил.
Они вошли в курию. Сенат был почти в полном составе. Сенаторы сидели на скамьях, и их лица были мрачными. Слух об аресте Хрисогона уже дошел до всех, и никто не знал, чем это кончится.
Флакк открыл заседание. Он выглядел бледным и растерянным.
— Сенаторы, — сказал он. — У нас есть важное дело. Центурион Гай Марцелл и адвокат Марк Туллий Цицерон утверждают, что располагают доказательствами вины Лусия Корнелия Хрисогона в убийстве Авла Помпея.
— Это абсурд! — крикнул сенатор Сципион, тот самый, который был должен Помпею триста тысяч. — Хрисогон — человек диктатора. Он не мог совершить убийство.
— У нас есть доказательства, — сказал Марцелл, выходя вперед. Он держал в руке свитки.
— Покажите, — сказал Флакк.
Марцелл передал свитки претору. Тот прочитал их, и его лицо стало пепельно-серым.
— Это... это письма, — сказал он. — Хрисогон пишет Помпею. Угрожает. А в последнем... в последнем говорит, что убийство уже заказано.
Сенат загудел. Сципион вскочил.
— Подделка! Это подделка!
— Почерк Хрисогона, — сказал Цицерон. — Мы сравнили. Сомнений нет.
— Почерк можно подделать! — повторил Сципион.
— Можно, — согласился Цицерон. — Но у нас есть и другие доказательства. Кинжал, которым убили Помпея, был с рукоятью из стекла, которое продает только Хрисогон. Свидетель — сирийский торговец Антипатр — подтверждает, что Хрисогон угрожал Помпею. И есть еще один свидетель — гладиатор Спартак, который слышал, как люди Хрисогона обсуждали убийство.
Сенат затих. Цицерон говорил страстно, жестикулируя, его голос то взлетал, то падал, и каждое слово падало в тишину, как камень.
— Сенаторы! — воскликнул он. — Мы живем в Республике. В государстве, где закон стоит над всеми — над плебеями и патрициями, над вольноотпущенниками и консулами. Если мы позволим убийце уйти от правосудия только потому, что он служит диктатору, мы перестанем быть Республикой. Мы станем тем, против чего боролись наши отцы — тиранией!
Сенаторы молчали. Марцелл видел, как многие из них опустили головы.
— Я требую, — продолжал Цицерон, — чтобы Хрисогон предстал перед судом. Я требую, чтобы его судили по закону Корнелия, который установил сам диктатор. И я требую, чтобы справедливость восторжествовала!
Он замолчал. Тишина в курии была такой, что слышно было, как муха бьется о стекло.
Флакк поднялся.
— Сенаторы, — сказал он. — Мы должны проголосовать. Кто за то, чтобы передать дело Хрисогона в суд?
Руки поднялись. Медленно, неуверенно, но они поднимались. Сначала те, кто был врагами Хрисогона. Потом те, кто просто хотел мира. Потом те, кто боялся, что если не проголосуют, будут выглядеть трусами.
Флакк пересчитал.
— Большинством голосов, — сказал он, — дело передается в суд. Хрисогон будет судим по обвинению в организации убийства.
Сенаторы зашептались. Сципион вскочил и выбежал из курии, хлопнув дверью.
Марцелл перевел дыхание. Победа, но не окончательная. Суд мог быть еще труднее, чем Сенат.

После заседания Цицерон подошел к Марцеллу.
— Мы победили, — сказал он.
— Мы выиграли битву, — ответил Марцелл. — Война еще впереди.
— Ты думаешь, Хрисогон попытается бежать?
— Я думаю, он попытается все. Бежать, подкупить судей, убить свидетелей. Нам нужно спрятать улики в надежном месте.
— Весталки?
— Да. Я отнесу им сегодня.
— И свидетелей? Антипатр и Спартак — главные свидетели. Их нужно защитить.
— Антипатр в тюрьме, под охраной. Спартак у врача. Я попрошу весталок дать им убежище.
— Весталки примут мужчин?
— Они примут свидетелей по делу об убийстве, — сказал Марцелл. — У них есть право.
Он пошел к дому весталок. Аврелия встретила его в атрии.
— Ты победил? — спросила она.
— Не совсем. Но Сенат согласился на суд.
— Это уже много. Что ты хочешь оставить на этот раз?
— Все улики. Письма, кинжал, осколки стекла. И еще — я прошу убежища для двух свидетелей.
— Для кого?
— Для сирийца Антипатра и гладиатора Спартака.
Аврелия помолчала.
— Весталки не дают убежища мужчинам, — сказала она. — Это против правил.
— Это против правил, но это законно, — возразил Марцелл. — Весталки имеют право дать убежище любому, кто просит защиты у Весты. И никто не может нарушить это право.
— Даже диктатор?
— Даже диктатор.
Аврелия смотрела на него долго.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Приводи их. Но если они нарушат святость этого места, я не отвечаю за последствия.
— Они не нарушат, — сказал Марцелл. — Они просто хотят жить.
Он вышел от весталок с чувством облегчения. Улики в безопасности, свидетели будут под защитой. Теперь оставалось только ждать суда.
Но на душе у него было тревожно. Он знал, что Хрисогон не сдастся. У него были деньги, связи, люди, готовые убивать. И Марцелл понимал, что до суда еще много дней, а за эти дни может случиться все что угодно.
Он вернулся в свою квартиру, но не спал. Сидел у окна, смотрел на звезды и думал о том, что правда иногда стоит дороже жизни. И что он готов заплатить эту цену.